morons

Его хладное тело тащили по лесу. Промозглые, твёрдые, как сталь, пальцы крепко обхватили лодыжку, скобля длинными ногтями мраморную кожу. Снег хрустящими, неприятными комьями забивался под одежду, но Антон холода не чувствовал, не слышал каких-либо звуков, кроме шелеста одежды, шагов и чужого усиленного дыхания. Правда, когда он лениво, с усталостью перевёл взгляд с тёмно-бурых стволов многочисленных деревьев на фоне белоснежного поля, больше напоминающих клавиши безмолвного рояля, на серое, прозрачное небо, с веток очередной сосны слетело несколько чёрных, массивных фигур, по-будничному закружившись над ним и неизвестным. Мозг самостоятельно вообразил каркающее эхо, разразившееся над безучастной тайгой. Также он заметил, что мысли больше не удушают его. Их попросту нет. Он находится в молчаливой компании незнакомца и лесного бора; сейчас, в такой ситуации, его размышления излишни, глупы и вовсе неестественны. Он же не задумывается над каждым вздохом или прикрытием век — здесь то же самое. Стоит только раз начать думать, загружать себя бесполезными идеями и предположениями, и всё — колкий, но убаюкивающий снежный покров сменится безбрежным илистым болотом, в котором ему суждено захлебнуться. Всяко лучше, чем всепоглощающее, неподъёмное одиночество, липкой массой выедающее в груди, в лёгких, где-то глубоко-глубоко внутри зияющую дыру, которую медленно, но верно заполнит нечто страшное, мёртвое, завёрнутое в ничем не выделяющуюся обёртку. Людям свойственно уставать, прогибаться под чем-то более сильным, чем они сами. Хотя, есть те, кто, обливаясь потом, слезами и кровью, смогут преодолеть, взобраться на последнюю ступеньку и, победивши, рухнуть вниз, упиваясь краткосрочным чувством значимости в этом мире. Зачем стараться, бороться, уничтожая себя, если, в любом из случаев, это всё бессмысленно? Можно же, вздохнув полной грудью, прикрыть глаза и пустить всё на самотёк, даже если дорога свернёт в ад. Можно, но от осознания того, что его никто не держит — даже за ногу, — и в не защищённый линзами очков глаз стремительно летит крючковатый, острый клюв, под раскатывающийся глумливый гогот, заполнивший уши, любой, даже самый потёртый жизнью, с вскриком и отдышкой подорвётся с дивана, аккуратно подстриженными ноготками впиваясь в одеяло, коим Антон был любезно укрыт. Перед глазами пелена сразу же налилась целой гаммой цветов, присутствующих в радуге, а голова начала пульсировать от нарастающей, неприятной боли и писка. Хотелось кричать, драться, откусить кому-нибудь пятку, почувствовать, как мама, ласково приобнимая, гладит по волосам, и съесть собственные глазные яблоки, чтоб не болели — и всё сразу, одновременно. Но вместо хотелок он получил шаркающие приближающиеся шаги кого-то определённо очень недовольного, судя по скулящему скрипу половиц. Почему этот кто-то был кем-то, а не мамой или папой? Потому что старшие в семье Петровых не хранили алкоголь на видных местах — домашняя стенка была напрочь забита плюшевыми игрушками, статуэтками, сохранившимися ещё со времён юношества бабушки, и книгами с прочим, но менее заметным барахлом, — мама никогда не укрывала его колючими одеялами и обои в его комнате были в салатовую полоску. Вывод напрашивался сам — его украли и теперь, когда этот кто-то выглянет из-за дверного косяка, отправят выращивать картошку в южных странах. Или, может, его этот кто-то просто подобрал по доброте душевной, что звучит куда приятнее, но обнадёживаться Антон не решился. В противовес ожиданиям, того, кто предстал перед глазами в старой растянутой белой майке и широких шортах, цвета болотного месива, хотелось выкинуть в окно, так как настолько сильно озадачить, удивить и раздразить человека надо уметь, а он выполнил это в абсолюте, спустя пару секунд после своего появления. Рома Пятифан. Только одно его имя вселяет в тонкую душу непонятную смуту, взволнованную, взвинченную, как штопор, а про внешний вид Антон и заикнуться испугался — вроде ничего нет, а вроде есть, но при этом совсем не то, что надо. Может, гримаса усталого негодования внесла столь весомую лепту, но осознание Петровым факта, что он в чужом доме, укрыт одеялом, пока комната, в которой он безмятежно посапывал, была освещёна только резким светом фонаря, что само по себе намекало на позднее время, весьма реально ударило его обухом по затылку. А голос то чего стоит — резкий, раздражённый, с лёгкой хрипотцой, по ощущениям не менее приятный, чем наждачная бумага: — Ну чё, оттаял, очкарик? — он незамедлительно, даже не давая времени на приготовиться, включил холодный свет, продолжая свой шаркающий путь до дивана с сссровским стаканом, наполненным водой, в руках, который Пятифан с лёгкостью мог бы опрокинуть на съёжившегося Антона, в последствие выкинув на улицу, но всё-таки вручил, хоть и не очень дружелюбно, в руки. Электричество ударило по глазам, принуждая зажмуриться, а стекло чуть не выскользнуло из рук из-за сбегающих по внешним стенкам капель. Как бы Петрову хотелось обратно укутаться в кокон из одеяла и скрыться ото всех, но под таким напористым, явно чего-то ожидающим взглядом даже слюну сглотнуть было страшно. — Д-да, спасибо… — он якобы отсалютовал в благодарности стаканом, мягко прикоснувшись потрескавшимися, сухими губами к краям. Уголок весьма болезненно защипало, а после Антон обратил внимание на боль во всём остальном теле, которую до этого не дал ощутить некий шок от всего происходящего. Невкусная кипячённая вода осаждала горло, заставляя ныть голосовые связки и мышцы; всё тело было будто бы ватным, с некими уплотнениями, приносящими, определённо, сильный дискомфорт. Нет, даже не так — он сам был огромным ходячим синяком: болело не в отдельных участках, а везде и сразу, но где-то всего лишь посильнее. И в это «посильнее» включалась целая голова, раскалывающаяся на две части от любого неосторожного движения, звука. Пятифан, как бы неожиданно это не выглядело, не налегал, не делал ничего лишнего, даже как-то участвующие изредка вздыхал, оперевшись на дверной косяк. Поэтому, собравшись с мыслями и залежавшимися крупицами отваги, Антон решил задать пару очень интересующих его вопросов: — Что я здесь делаю.? Само нахождение в этом доме было до безобразия абсурдным. Их знакомство остановилось на том, что они узнали имена друг друга… и всё? Да и его одноклассник не выглядел уж очень открытым, готовым принять незнакомого очкарика с распростёртыми объятиями, что и подтвердилось при ответе: — Пинаешь хуи в отключке. — Ветвистый до осколков в глазах ответ непроизвольно заставил скрючить гримасу недовольного осуждения, на что Пятифан лишь устало вздохнул. — Ты вырубился, ударившись головой, я притащил полудохлого тебя к себе. Наступило довольно разряженное молчание, которое Антон решил распределить на лёгкую моральную передышку. Но она прервалась также резко, как и настала: юноша, как ошпаренный, подорвался с дивана, расплёскивая остатки воды, и чуть ли не вцепился в плечи напротив сидящего парня: — Оля где?! — кажется, он начал задыхаться. Стало так страшно, так холодно и, одновременно, горячо, словно в него поместили уголёк, выкинув после в Северный Ледовитый океан. Даже как-то похвалил своих родителей за то, что у него волосы светлые, иначе бы он заметно поседел от испуга. — Что… — Пятифан на секунду стал выглядеть таким же растерянным, но, скорее, только от резкой перемены в настроении человека, который пару часов назад был готов коньки отбросить, поэтому он молча снял с себя чужие ладони, со скептизмом подметив, — Откуда мне знать, кто и где она? Вполне разумный, но не удовлетворяющий ответ, от которого Антон — что ни на есть целый и здоровый, — начал нарезать круги по достаточно просторной комнате, полушёпотом ругая себя и всё, на чём свет стоит словами, который отец запретил произносить вслух: «Не культурно.» Чрезмерно оскорбительно вульгарное тиканье настенных часов, чужое и собственное дыхания, да даже шелест одежды и ковра под босыми ногами раздражали его ещё больше. А Пятифан был ещё более вспыльчивым и восприимчивым к атмосфере, поэтому, уже через пару минут такого хождения, он громко цокнул языком, остановив волнующегося слабым хлопком массивной ладони по тонкому плечу: — Заебал, иди позвони по домашнему. — Коротко, ясно и понятно. Спустившись по не винтажной, но определённо старенькой лестнице вниз под прицелом бдительного взгляда, Антон, всё больше напоминающий забитого зайца, подошёл к тумбочке, на которой располагался телефон и, ожидаемо, ключи от этого дома. Не решаясь делать лишних телодвижений, ввёл шестёрку вызубренных на всякий случай цифр, прислонив аппарат с проводом к уху. Сердце билось в такт потрескавшимся гудкам, но в тот момент, когда по другую сторону послышалось усталое мамино «Ало?», оно было готово взмыть вверх, в небо, то ли от облегчения, то ли от новой порции ужаса: — А-ало, мам, это я, — послышался вздох и, кажется, топот нескольких пар ног после того, как мама окликнула кого-то, — со мной всё хоро-… — Антон! — его резко, на эмоциях прервали. — Ты где?! Что случилось? Я чуть не поседела за то время, пока тебя не было… — в голосе проскальзывала вымученная истерика, от которой юноше передавило горло. Рассказывать матери о случившемся было бы не самым лучшим вариантом — узнай она, что его в первый же день избили, проблемы возникли бы абсолютно у всех. Конечно, она его до безумия любила и старалась оберегать, но в первую очередь получил бы он и только после обидчики. Про отца можно даже не заикаться. — Мам, пожалуйста, извини за такую выходку, я просто с друзьями гулял и забылся, я вовсе не хотел доводить до такого… — слегка содрогаясь протараторил Антон, потеющей ладошкой сильнее обхватывая телефон. — Оля уже дома? — Да. — парень представил, как мама целый день сидит у окна, ожидая того момента, когда её дети вернутся домой целыми, с радостной улыбкой на губах, а не израненными до полусмерти. — За вами приезжал отец, но тебя долго не было на месте, ему пришлось возвращаться только с ней. — С каждой секундой её тон становился более расслабленным, чуть ли не живым, но всё таким же недомогающим, от чего у Петрова в самых кишках закопошился стыд. — Сейчас уже поздно, назови адрес своего друга, за тобой заедут-… — Нет! — пришлось вскриком перебить мать, панически перебирая в голове возможные ответы. — Я уже договорился, что останусь у него на ночь, не стоит из-за меня так напрягаться. Я завтра с ним же пойду в школу, не волнуйся. Матушка, скорее всего, на пару секунд отошла, дабы обговорить это всё с папой, поэтому возникла тишина, во время которой Антон решил наконец то посмотреть на Пятифана. Тот стоял, прислонившись спиной к стене, и, кажется, за весь разговор не спустил взгляда с очкарика. Было удивительно, что даже когда Петров рассказал матери о том, что, скорее всего, останется у того дома, его лицо никак не изменилось. Создалось впечатление, что об этом он изначально догадывался. — Хорошо, — от резкого согласия мамы Антон смешно дёрнулся, чуть не выронив трубку из рук, — можешь остаться у него. Но завтра тебя ждёт серьёзный разговор. — Понял, спасибо… — после нервного смешка ответил юноша, чуть поломано улыбнувшись тому, что мама осталась в своём репертуаре. — Спокойной ночи. Как-то скомкано, быстро, неестественно отчуждённо попрощавшись, он повесил трубку, медленно разминая затёкшие плечи. Из-за всего произошедшего стало невыносимо легко, но колко, возросли необходимость и спрос зарыться в снег, стать одной из его изменчивых дюн. Меланхоличные размышления прервал, как гром среди серого, но безоблачного неба, сухой, напоминающий гавканье кашель: — Ну так что, успокоился? — возжелалось Антону откусить ему щёку, но он удержался. — Можешь сходить в ванну, проплакаться, но учти — должен будешь, в няньки я не нанимался. — Спасибо… — дальнейший диалог казался излишним, поэтому он на пару секунд замолк, но всё-таки задал весьма существенный вопрос, — но почему ты разрешил мне остаться? Пятифан лишь многозначительно хмыкнул, направляясь в помещение, по скудной обстановке напоминающее кухню: подержанный гарнитур, кроме пластмассовой полки для кружек, ничего не заполняло, на обуглившихся конфорках плиты стоял чистый, но старенький чайник, а на кухонном столе красовалась скатерть в синий цветочек. Проверив наличие воды в том самом чайничке, парень прокрутил ручки крана при характерном щёлканьи и включил газ: — Считай, что меня заставили. Мне проще закрыть тебя в кладовке, чем выслушивать неделю оры Бяшки. — Он по-хозяйски расположился на табуретке, со скукой рассматривая зажатого перебежчика. — Чего встал? Если тебе надо особое приглашение: садись, устраивайся, либо можешь съебать нахуй, я не придирчивый, но сначала обмажь хлеборезку зелёнкой, иначе, молча, в больницу отправят, а спрашивать будут с меня. На столь искренние и тёплые слова поддержки и участия у Антона не нашлось, что ответить. Пришлось, скребя сердце и раздрабливая остатки зубной эмали, сокращение которой, к слову, он заметил только сейчас, присесть на стул напротив хозяина дома, уже выдохшись от постоянного нахождения в раздражении: — Благодарю за гостеприимство.