morons

Вы чувствовали себя когда-нибудь измученной, недомогающей на раскалённом камне лягушкой? Вот и Антон себя так никогда подобным образом не чувствовал, но на столь душещипательную ситуацию других слов характеризации не находилось. То стул какой-то неудобный, то парта кособокая, то учительница слишком противно вычерчивает мелом на доске слова, то сам Петров здесь вовсе не к месту, как плохо приклеенная в газету блёклая картинка. Разлившийся по телу жар волнения иголками впился в кожу, заставлял чуть ли не вгрызаться в несчастный карандаш, кроша грифель, неприятно оседающий порошком на зубах. Даже кривляющийся Бяша не уменьшал накатывающего, как буйные морские волны на гальку, чувства тревоги. В голове вырисовывалась приветливо зелёненькая табличка «Выход» над окном. Ни одним литературным словом Антон сейчас выразиться не мог. Хотелось бы ощущать себя Пушкиным перед злосчастной дуэлью, таким же мужественным и торжественным, защищающим нечто для себя важное, а не Петровым, школьником, который не доживёт и до семнадцати даже не из-за похабного образа жизни. Собственно, как и во всех несчастных случаях, виновата была бы не жертва обстоятельств. Чем же он так не взлюбился этой парочке упырей? Может быть и вовсе не парочке, а целому рою мошкары, которая слетится на него после уроков, как мухи на мёд в тарелочке. От такого Антон невольно представил, как в его открытые раны заползают прожорливые мелкие твари, как они остервенело вгрызаются в его потрескавшуюся кожу, копошатся, множатся где-то глубоко внутри, в самых органах. Сердце бьётся с каждой секундой всё медленнее, так и не достучавшись до безразличных прохожих, а в ушах стоит шелест тонких крылышек и отвратительный чавкающий с огромным аппетитом звук. Трель звонка показалась звоном колоколов под церковным куполом. Хотя, может, наоборот, глашатаем на столичной площади, объявляющим о начале прилюдной казни, Петров ещё не определился. Деревянные, негнущиеся ноги стали обыденной частью его тела, поэтому он даже не стал зацикливаться на своей нерасторопности. У Оли остался последний, один единственный урок, после которого Антон сможет, взяв её в охапку, побежать домой, через сугробы, овраги, этот треклятый лес. Осталось только выжить. Ощущая скопом собравшиеся за раз проблемы, тревоги и грехи мироздания на своих худых плечах, он сквозь призму белой плёнки на глазах наблюдал за снующими туда-сюда разношёрстными школьниками, учителями, даже пару знакомых лиц как-то подметить смог. Но ни единого проблеска, тончайшего намёка на спасение в этой кромешной суете. Только тучная фигура уборщицы, по непонятной причине выгоняющая его из школы. Подавившись возмущённым вздохом, Антон, показательно протопав до раздевалки, на ходу натягивал на себя иссиня-чёрную курточку и вечную тонкую шапку с надписью по периметру: «спорт спорт спорт», с лёгким усовершенствованием — на обратной стороне одно слово было перешито на «пиво», но таким секретиком Петрову пока делиться было не с кем. Не чуя под собой ни твёрдой поверхности, ни страны, Антон на лестнице замер, привыкая к чересчур яркому свету и поплывшим вертолётикам. Старость, она такая, на каждое действие найдётся сногсшибательный бонус. Только вот самые настоящие, по истине обескураживающие «сюрпризы» преподносит никто иной, как сама судьба — за углом школы, под тенью опорошенного снегом дерева, стояла кучка по-быдлядски выглядящих старшеклассников, громко ругающихся матом и дымя сигаретами каждый, как сплошной паровоз. Гнилью и потом сквозило за многие десятки метров — хотя, скорее, Петров самостоятельно это себе на придумывал, — злорадствующий над чем-то очередным похабным гогот бил обухом по затылку. Хотелось, как в детстве, сложить ладошки домиком над головой, зажмуриться и действовать по принципу: «Раз я никого не вижу — значит и меня не видно», но Антон не успел. Его заметили. Звонкий свист разрезал, содрогнул, взбаламутил, как ил на дне болота, воздух, от чего на секунду показалось, словно даже снежинки замерли в полёте, что уж говорить об испуганном до чёртиков очкарике, чей портфель был в разы толще него самого. Но стоять он отважился не долго. Не только от того, что голени и бёдра начало покалывать от холода, но и потому, что делать было нечего — бежать. Бежать рысцой, через препятствия, ползти на четвереньках в конце концов, но, превозмогая себя, оледеневшую кожу щёк и разрывающиеся от холодного воздуха лёгкие, скрыться с чужих глаз. В противном случае, он этого самого органа лишиться самостоятельно. Оттолкнувшись от самой верхней ступеньки, он спрыгнул вниз, не прекращая движение, и, как в замедленной съёмке, боковым зрением наблюдал за рванувшими за ним хулиганами. Казалось, что за спиной не свора парней, а сорвавшиеся с привязи, получившие впервые за долгое время свободу бешенные собаки, готовые вот-вот впиться пожелтевшими зубами в мальчишескую глотку. Чужие матерные выкрики, тяжёлое дыхание, хрустящий под ногами снег — всё сливалось с воем ветра в ушах, превращаясь в рокочущий рёв. Перед глазами мелькали всё более неказистые, перекошенные домики, означающие, что основная часть посёлка вот-вот окончится. Рядом не будет никого, кто сможет его защитить, помочь отбиться или найти его труп, втоптанный в снег. На краткое мгновение земля уходит из-под ног — Антон наступил на заледеневший участок дороги, около моста, лежащего через речку. В следующее, он с детским непониманием смотрит на свои, увязшие в рыхлом снегу, руки, встав на одно колено. Сухую кожу болезненно покалывает, режет, хотя он всё равно сжал с тихим хрустом костяшек кулаки, собираясь из такого положения сделать последний рывок, скрыться среди многочисленных деревьев, забиться в нору и переждать бурю. Но его резко, безжалостно хватают за волосы на затылке, впечатывая лицом в землю, жгуче раздражающую, режущую, как наждачка, дерму. Из глаз чуть ли не брызнули искры, послышался жалобный треск одной из линз. Казалось, что кто-то накрыл его стеклянным стаканом со множеством граней — разум вырисовывал расплывчатые, но до боли яркие фигуры, а воздуха кардинально не хватало. Антон задыхался, увядал от страха, беспомощности. Согнувшись в спине и задрожав всем телом, словно в горячной агонии, он с тихим шипением упёрся обеими руками в сугроб, прилагая все силы, дабы приподняться. Но попытка была тщетной — как только его потуги стали замеченными, Петрова со всего маха пнули в живот, так и не отпуская голову. Вдруг прорезался чужой каркающий гогот, от которого харкать кровью хотелось даже больше, чем от пинка, но парень только прикусил до лёгкого металлического привкуса губу, подавленно застонав от рези в органах. — Слышь, додик, ты педик, чо ли? — кто-то неизвестный начал тянуть затылок на себя, от чего Петрову пришлось резко задёрнуть голову назад, ощущая, как с тихим треском перемалываются его позвонки. — Если педик, то только свистни, по кругу пустим без б. Со стороны послышался смех, смешанный с осуждением, отчего гопник слегка затушевался, ослабив хватку. — Вы что, блять, этого чмошника самое то, как подстилку использовать. — Бугай с неаккуратными пропорциями морды с скептизмом осмотрел бледное, как полотно, лицо Антона, после чего резко отпустил, откинув всё его тело в сторону. — Юбку натянуть — и пусть скачет себе в удовольствие. — Вот ты с ним, глиномес, и развлекайся, но позже, у меня с этим подзалупником свои счёты. — Из-за других парней, уже ссущих кипятком от ржача, вышел гвоздь программы, тот самый называемый Бабурин. На его указательном блестела, переливалась на солнце уже отжившая своё печатка, которую он слегка покручивал большим пальцем, как бы намекая, что в скором времени пустит её в ход. Вся его напускная важность — фальшь, громкие речи о «счетах» не более, чем брошюрка на подъезде. Попытки быть грозным только усугубляют, в глазах слегка покалеченного Антона хулиган делается ещё более глупым, смехотворным. Он бы засмеялся, если бы лёгкие не превращал в кашу каждый неосторожный вдох, поэтому он просто растянул потрескавшиеся сухие губы в ухмылке, приподнимаясь на корточки. Казалось, что вся тревожность, весь страх при появлении на глаза этого жалкого отброса общества развеялись, как прах по ветру. Больше не волновало то, что он наедине с толпой шакалов, для которых избиение случайного школьника — забава. Хотелось отыграться. В груди бурлило, мурчало, как сытый кот, желание самостоятельно, первым накинуться на столь жалкую жертву, вспороть ему брюхо, раскрыть грудную клетку так, чтобы запечатлеть в памяти миг, когда сердце того остановится, и любоваться на проделанную работу. Но Петров только встал, отряхнулся от снега, как после лёгкой прогулки, и сжал челюсть до скрежета зубов, чтобы больше не слышать, как подобные им называют его «педиком» от обычных вздохов. Нет, было не стыдно. Скорее противно от представления какой-либо связи с кем-то из этого быдла. — Ты что, падаль, опять ржать вздумала?! — снова неумолимо режущий слух истеричный визг, от которого даже гул от удара головой не помогал отделаться. Как можно так яростно квохтать, подобно курице, и не краснеть от таких огромных усилий? Хотя нет, Бабурин всё-таки побагровел, но только от того, что увидел, как его агрессивный выпад проигнорировали с небывалым спокойствием, заставив на секунду растерять весь свой запал от вечного недоумения. — Думаешь, в первый раз по ебалу не получил, и во второй чудо случится? — Я на это стараюсь надеяться, не хотелось бы получить ещё и от матери за фингал под глазом… — словно в никуда протянул Антон, смотря прямо в лицо хулигана стеклянными, пустыми, как у дохлой рыбы, глазами. Наверное, будь сейчас за полночь, стоящий парень в сломанных очках и лёгкими кровоподтёками на щеке показался бы жутким, свихнувшимся. Но на небе раздражающе светило солнце, заставляя глаза слезиться ещё и от отражённых кристалликами льда бликов. Это как кота сосиской пугать — самые лучшие избиения среди подростков происходят днём, на свежем воздухе, в тёплой, уютной атмосфере взаимной ненависти между жертвой и насильником. А если потерпевший ещё и фрик какой-нибудь — ему цены не будет. — Не ссы, новенький, одним фингалом ты точно не отделаешься. — После лёгкой заминки, неуверенно прогоготал парень, который также был вместе с ними в классе. Нерешительный, шаткий, явно не пользующийся авторитетом пацанчик, не только внешне, но и поведением напоминающий собаку — умению поддакивать у него стоит поучиться, но вызывающий жалость не меньше, чем тот, кто тянет за поводок. Неожиданно в голове, сквозь труху и прочий мусор, прорезалась песенка с задорной мелодией: «Какой чудесный день, ля-ля!». Также нежданно захотелось проблеваться от её радостного мотива. Пня и песни, как таковой, не было, но посреди безмолвного снежного поля стояли «чудесные друзья» и он. Только Антон был отчуждённым, лишним, просто пушечным мясом — таким же чудесным, как шашлык на вертеле. Бросив мимолётный взгляд на лоскуток льда, не запрятанный под снег, светло голубого цвета, Петрову показалось, что под его коркой проплыли несколько небольших рыбёшек, чешуя коих пёстро, забавно перелилась под прямыми лучами. Задержав дыхание, он представил, как окунается в воду. Его тело медленно опускается на дно, обволакиваемое потоками, а изо рта вырываются последние пузырьки воздуха. Но боли или испуга не настаёт, только темнота, странная лёгкость и отсутствие кого-либо рядом. Самозабвенное, так необходимое спокойствие. Продлившееся так недолго, что плакать захотелось едва ли не от этого, но слёзы скопились в уголках глаз из-за резкого удара в скулу чем-то мелким, холодным и, по ощущениям, острым. «Печатка!» — промелькнула мысль, пока он с вскриком падал в снег. Такая подлая, нежданная атака, обоснованная злостью из-за игнорирования. Хотелось взвыть от обиды, поджав хвост смыться, несмотря на шанс того, что они за ним ещё не раз могут прийти. «Животные… Нет, эта плесень в разы хуже животных!». Поспешно перевернувшись на бок, Антон разразился в лихорадочном кашле, через пару секунд сплюнув кровь, в которой блестели ошмётки чего-то твёрдого. Прощупав языком дёсны, он с ужасом свернул его трубочкой — вместо пары зубов из челюсти торчали острые осколки, готовые вот-вот оторваться. А матери так нравилась его улыбка. Желание позволить себе, откинув принципы и прочее к чёрту, взять что-нибудь поострее, повесомее и распотрошить всех и каждого по очереди самым изощрённым, болезненным способом, заставить их хоть немножко страдать, дабы поняли, что он испытал в эти недолгие минуты, нарастало, становилось более мрачным, кровожадным, подобно не такой уж и страшной, в свете происходящего, тени в углу окошка. Но его заглушили топот чужих валенок и разъярённый, визгливый бубнёж, предшествующие тому, что на Антона тем самым ботинком со всей дури наступили, как на надоедливого таракана, с остервенелой жестокостью превращая все его внутренности в фарш, после чего взяли, не щадя ещё не оклемавшегося, за воротник куртки и потащили, как мешок с картошкой, в сторону моста. — Выёбываться, чмошник, вздумал?! — осмотрев чужое, полное болезненности лицо, Бабурин насмешливо и самодовольно хмыкнул, сжав пальцы на ткани ещё сильнее. — Протри окуляры, сука, хочу, чтоб ты видел, кто тебя плавать к верху брюхом заставил. — Отпусти… — кряхтя, на выдыхании приказным тоном попросил Петров, пятками рыхля снег и стараясь разжать потные, мягкие ладони на собственной шее. Сил рывком выбраться и дать отпор не было — он был опустошён. Ему было бы всё равно, даже если его собирались добить, но он всё равно решил спросить. — Что ты собираешься делать.? Даже не думая давать ответа, Семён, с усилием, резким движением перекинул ватное тело Антона через перила, дойдя до середины. Пальцы пока не разжимались, но перед осоловевшим взглядом мелькала злая, прогнившая улыбка и отсутствие опоры под свисающими непослушными ногами. Вскрик сам по себе застрял в глотке от ощущения, что он, подобно спусковому крючку, приблизит неизбежное. — Ну чо, Тошик, может, всё-таки отдашь нам пару косариков? — опять. Снова тот же самый заискивающий тон, но сейчас он даже не пытался сделать гримасу поприятнее — что, с такой мордой, сделать вообще трудно. Ладонь с чуть поджатыми, как когти у кошки, пальцами неосознанно дёрнулась в его сторону, но как только показалось, что он в эту же секунду рухнет вниз, его желудок свернулся узлом ещё больше, а сам Антон лишь перехватился за держащую его руку сильнее. С каждой секундой цепляться становилось всё труднее, ноги всё больше наливались свинцом, отягощая и без того не маленькое тело, а животный ужас, аккомпанируя морозу на улице, холодил органы и душу. Рыло напротив же обогащалось усталостью, от чего стало ясно — сейчас отпустит. Сейчас Антон переломает себе все кости, его плоть съедят те самые блестящие рыбки, а остатки по весне превратятся в ил. Искать будут — не найдут. Правда, чужая ладонь разжалась не из-за изнеможения, а из-за разнёсшегося на многие десятки метров свиста. Но не такого, как около школы — этот был не насмешливый и не зазывающий, а… предупреждение? В момент начала падения, Антон взглядом уловил грозно приближающиеся две фигуры, от одной из которых размеренно, не торопясь, словно уже зная последующее развитие событий, шёл сизый дым. Единственное, что он успел услышать, прежде чем потерять сознание от резкой боли в затылке — это обрывки довольно агрессивных и даже грубых фраз. «Какого хуя вы тут…», «…тут менты разъезжают…», «…в каталажку нахуй…» и многое, но менее интересное другое, что Петрову посчастливилось не услышать. Правда, также, где-то уже на подкорке сознания, Антону показалось, что он услышал знакомый, слегка блеющий голос.