Партия растрелянных

      Возможно, тот факт, что Лёва хапнул с утра в субботу, и был слегка асоциальным. Возможно, и не стоило выползать из норы накуренным, чтобы обозреть зимние, сочные, соцреалистические окрестности. Так или иначе, это было победой. Путь аскезы и затворничества в пыльной студии на окраине — на что хватало скудных роялти с первых альбомов — был грустным и пустым, но необходимым. Однако не вечным, несмотря на услужливые доставки еды и всего прочего капиталистического говна, необходимого непритязательному мужику тридцати с лишком лет. Для столкновения с реальностью нужно было — хотя бы на час — забыть, начать быть, перестать думать о них.       О том, что они — мы — были молодыми богами. О странных песнях, англо-немецких в основном: писали тексты всегда вместе, и если Лёва был не так уж плох в английском (ну, на уровне «Тату» нулевых, но этого было достаточно), то Федян и Лиза учили в своей распроклятой шараге язык Гитлера и Гёте, и делать было нечего. Слушали их все равно только русские. Было даже странно, когда популярность вышла за пределы глубоко локальной. Хотелось расплакаться — и сдохнуть. Если бы они знали, чёрт. Тексты были совместные, потому что всё делали вместе и делили натрое. Секс — только с ними двумя. Любовь — тоже. Завтраки, обеды, ужины, ночные бдения у холодильника. Утро — Лёва ссал в унитаз, как единственный порядочный в доме; Федян — в раковину (я панк мне похуй); Лиза — писала прямо в ванну, пока принимала душ (пользуюсь своей единственной возможностью поссать стоя, как уважающий себя братан) (поэтому Лёва внутренне кривился, но не спускал за собой воду — чтобы Лизу не ошпарило горячей водой, старый дом, хреновый водопровод). Трахал он её как суку, но любил, как любят глубоко младших сестёр.       И Федян не отставал, уже за завтраком залезая горячими грубыми от струн пальцами Лизе под трусы — заглаживал её детские травмы клиторально, и это гарантировало Лёве первую улыбку за день, и он, пытаясь успокоить рвотный рефлекс в процессе, гибко залезал под стол — и брал член Федяна по самое основание — еще полувялый, но уже внушительный. Они — мы — писали музло, трахались и жили — только вместе. Аристотель говорил: друг — это одна душа, заключенная в двух телах. Пруст говорил: друг — это такой персонаж, который воплощается в разных телах в разные моменты моей жизни. Раньше Лёва думал: чтобы любить их, тела не так важны. Он бы узнал их — любыми. Они были просто светом и смыслом бытия, они бы никогда не исчезли.       А потом они умерли. И Лёва понял, что недооценивал что-то. Например, мороз и ветер. И налоги. И сраные коммунальные платежи, с которыми раньше разбирался Федян. И замену лампочек — дело исключительно Лизиных тренированных пальцев, в которых органично смотрелись, казалось бы, только барабанные палочки или хуй — его, федянов, не так важно. И, что хуже, музыку. Мир вырубил эту опцию вообще. Любая музыка превратилась просто в шум, в то время как раньше, раньше.       Раньше любой шум — их стоны, их смех, хлопанье дверей, утренние перепалки, дневные поебушки — было музыкой, было смыслом. Ничто обращалось в бытие, просто потому что были они. Теперь — бытие медленно обращалось в ничто.       Ходить к ним на могилу было страшно, поэтому Лёва не ходил. Он молился, чтобы вернуть веру в бессмертие душ, да и вообще веру. Он курил, чтобы сходить в магазин самостоятельно. Чтобы дышать самостоятельно. С тринадцати до тридцати шести он не занимался подобным. Если ему грустилось и не дышалось — всегда были они, чтобы сделать искусственное дыхание рот-в-рот, вяло перерастающее в поцелуй.       Фундаментальные. Юные, всегда юные, даже когда малышке Лизе тоже стукнул положенный ей тридцатник, который она так и не пережила.       Молодые и злые. Такие, что с ними и писать, и на Кремль идти. И это бы даже победой не казалось — просто естественным развитием событий. Мы здесь — с ней, с ним — чтобы разорвать этот ёбаный мир на кусочки, и нам плевать, что вы об этом думаете. Теперь победой было — хотя бы выйти из дома, будучи не в говно, а лишь слегка подкуренным. Чтобы перестало болеть. Чтобы не вспоминалось, что на каждой открытой крыше (а крыши быстро становятся открытыми, когда у вас есть семейный болторез) у них был рассвет, была любовь и было вино — хотя Федян и тогда предупреждал дуть, за что Лёва со своей неизменной наркофобией неизбежно на него ворчал. Наркофобия, ага. Смешно.       Слава Богу, что запасов Федяна хватило надолго. И когда Лёва поохуевал от боли первые пару месяцев, вообще не вставая никуда — пару раз даже обоссал диван, и страшно воняло, и потом пришлось выкинуть и оттирать фантом запаха хлоркой. И когда первые пару (тройку? больше?) месяцев прошли, спасение нашлось только в стратегичности Федяна. Три алюминиевых банки из-под консервированного горошка (мерзость!) были тщательно вымыты и забиты до краешков сломистыми, ароматными шишками. Полынь и воскрешение. До бонга было и страшно тянуться — плотно закопченный, пахнущий щуками, щепками и болью — хранящий следы слюны Федяна по ободку. Поэтому Лёва купил дерьмовую деревянную трубочку, можжевеловую, уютно ложащуюся в руку. Зарядить было просто — сотни часов наблюдений за Феденькой дали о себе знать. Замешав траву с табаком, Лёва вышел на балкон, затянулся — и после того не был трезвым еще три недели. Было хорошо. Пора было заканчивать. Как минимум для того, чтобы налутать ещё — а Лёва понятия не имел, как. Было лень бороться с Гидрой, было непонятно, как найти фединых барыг — при всей тесноте их жизни, тел, душ — приватное есть приватное. Или, например, пора было появиться в сети — дать хоть какой-то комментарий для фанатов. Выпустить то, что записали, но не успели опубликовать. Переждать карнавал фанатской скорби. Выдохнуть. Выдохнуть. Выдохнуть.       Стены говорили — будто и не окраина, а долбаный китай-город — стикерочки, кривые графитти, просто надписи на помеси русского, иврита и латыни. Стикер, привлекающий особо убогим дизайном и ублюдской розово-желтой расцветкой — «Под страшными титаническими небесами» (мда, с таким названием они никогда не пробьются) (а может, им оно и не надо? может они — как мы — были для угара и души?) (может, я хоть так что-то почувствую?).       В ДК, Господи. В ебучем ДК «Сталевар», завтра ближе к полуночи. Звук будет говно, пиво будет дорогое. Ладно. Чем чёрт не душит. Жизнь Лёвы и так превратилась в ёбаный стендап — родители знали, на что идут, когда назвали хилого ублюдка в честь Толстого, чтобы через пять лет помереть. В ебучей авиакастрофе, как и они. Ironic moment, две тысячи баксов за сигарету и все такое. Удивительно, но после всего этого — Лёва не боялся летать.       Ещё один сдохнет, и слава Богу. Сможет наконец обнять их всех. Даже жаль, что до «Сталевара» рейсов не было. Пять минут на автобусе — и всё. Впрочем, можно было расхерачиться на лоскуты и в автобусе, это неизбежно радовало. В общем, зачем упускать такую славную возможность умереть, если ты, похоже, в депрессии, твои последние и единственные близкие умерли с полгода тому назад, и ты теперь один, как перст, один, как черти-что. Тем более, играют, судя по названию пафосному и локации, школьники. Это было шансом — подцепить кого-то около пятнадцати, кому можно будет вставить — и забыть. На взрослые и серьезные, как камбальи страшные глаза, свидания — сил просто не было. На тридцатилетних — тоже. Тридцатилетние умирают. Школьники еще ни разу не помирали у Лёвы на руках. Федяна он держал за руку, когда кома стала слишком глубокой и оборвалась. Лиза умерла ещё на месте.       В общем, говёное пиво. И возможность хотя бы на недельку перестать дрочить на воспоминания о родных глазах и светлых запястьях, гниющих в земле. «А почему ты все время говоришь одно и то же?». «Я автоответчик».       «И молчать, и лежать, изучать потолок».       Пришлось распутывать колтуны в волосах, один — даже срезать. Стрижка стала еще хуже, чем была после кривых фединых рук и жалких попыток Лизы все исправить. Похер. Кепку поверх — и, допустим, мыть голову уже не социально необходимо. Наверняка школьническая панкуха, зачем голову мыть-то. Не первой свежести черная тишка. Кожанка с потёртыми локтями, их общая, с усталой эмблемкой группы — перевитыми белым и синим крылом. Шесть лет назад, задолго до дешевого хайпа — Лиза, вытянув от усердия язык, акрилом выводит на дешёвом кожзаме, говорит: «Лёва, братан, это мы». Это были они — «Крылья свободы».       Чокер. Блестящая фиолетовая накруточка на лабрет — все это впихнуть силой в почти заросший прокол нижней губы, долго останавливать кровь. Вот весело будет целоваться или сосать, если доведется. Кровавая маца обеспечена. С кровью христианской школоты. И Лёва криво усмехнулся — будто очередная шутка про его еврейство и его криво обрезанный хер вылетела из уст Федяна, а не его собственных. Когда ты вернешься, бля. Я так больше не могу.       Смешные носки с принтованными котиками. Черные узкачи. Мартена — их общие с Лизой, потому что размер ноги одинаковый. «Злобный карлик». Их шутки про Золушку и про шляпу, которая как раз. Шарф — единственный не их общий, но это личный — пушистый, клетчатый, снятый с остывающего уже дядиного тела в незапамятные времена веселых уличных драк и одиночества. Они познакомятся через три недели после дядиной смерти и будут всегда — в болезни и здравии.       Кривые росчерки черным карандашом для глаз. Уж если решил косить под школьника, то при до конца. Федян бы сказал, что ты выглядишь как малолетний педик, и сжал бы твою правую ягодицу в любовном, собственническом, трепетном жесте — как оглаживают собственную конечность, отрубленную под колесами травмая и успешно пришитую обратно. Лиза бы сказала, что ты выглядишь, как красавчик. И как говно. «Лев, братан, когда ты в последний раз нормально спал?». «Отъебись, малявка, не тебе за взрослыми следить».       Паспорт упал с полки. Будто кто-то из них едва толкнул его, напоминая взять, чтобы плохое пиво все-таки налили при таком юном видке. Лёва поблагодарил — громко и вслух. И вышел в спешке, чтобы не расплакаться.       По темноте идти накуренным было очень тревожно. Всё еще хотелось расплакаться, охуеть, лечь в сугроб головой и остаться ждать смерти. Автобус приехал слишком быстро. В нём — балагурили и светились юнцы, музыканты. Два парня и неопределенного гендеру существо — но, похоже, девчонка, просто лесбушная и большая. Прокуренные, звенящие голоса. Сердце заныло в одно мгновение, Лёва только помолился о том, чтобы автобус въебался в фуру — или наоборот, неважно. Тяжелый смурной взгляд упёрся ему в неприкрытую шарфом полоску шеи, в подвеску на чокере. Это был чертов басист, возмутительно зеленоглазый. Определенно несовершеннолетний. Почему вообще басист? Потому что больше всего из троицы походил на пидораса. Разукрашенный гитарный чехол и очевидно тяжелый кейс с педалями. Одет так, что ему следовало бы почитать в Википедии о значении слова «вкус». Пришлось тактически изменить положение головы и поймать его взгляд. И показать язык. Получить в ответ ожидаемый румянец на чужих смуглых щеках. Ну, точно школьник. Выебать, просто выебать. Не думать о том, что эти вихры пушистые и злые, как у Федяна. Не думать о том, что глаза юные и круглые, как монеты по пять рублей, как лизочкины глаза. Не думать. Не думать. Не думать.       Лёва подкурился ещё на задворках ДК. Просто чтобы выдержать. Заплатил на входе за билет — на сотку дороже, но Господи, он взрослый старый панк, он может себе такое позволить. Пиво было еще дерьмовей, чем ожидалось. Захотелось даже не умереть, а просто исчезнуть. Дышать стало в пятнадцать раз тяжелей, чем обычно. Лёва побежал, колыша дрожащую реальность, в объятья сортира — пережидать паничку проще там, где людей поменьше. Залетел за разъебанную стикерами, царапинами и надписями дверь, хранящую культурный след аж с девяностых — и тяжело осел на колени, на омерзительно-грязных кафель годов шестидесятых. Никого не было, слишком рано еще — тревожность заставила приехать минут за сорок до начала, никто еще не подполз даже бухать. Никого не было, кроме долбаного зеленоглазого басиста. Который присел рядом, не опасаясь необходимости засрать концертные (и явно лучшие вообще) джинсы о грязный кафель. Унифицированное постсоветское пространство. Одинаковая всюду тоска по ушедшим.       — Ты в порядке, малой? Позвонить кому-то или просто воды тебе принести?       Лёва так охуел и так стало смешно, что даже паника и душный страх погибели — ненадолго отступили.       — Я тебе не «малой», а минимум «дяденька». Лев Моисеевич Аккерман, «Крылья свободы», клавиши. В глаза ебешься?       — Вау. Простите. «Крылья». «Крылья» были самые крутые. Соболезную. И еще раз простите, черт. Очень молодо смотритесь сегодня. Богатым будете и все такое, — дебильный смешок, — И всё же. Могу помочь как-то?       «Соболезную», бля. Сопляк. Хотел бы соболезнований, если бы твоя грозная подруга и мелкий друг распались на сраные атомы, оставив после себя архив записей, кожанку, три банки травы и дырищу в сердце размером с тебя всего?       Молчание, тяжелое и напряженное. Упасть жопой на пол, вообще уже ни о какой гигиене не думая. Поманить тяжело указательным пальцем правой руки — через такое сопротивление внутреннее, будто к пальцу этому были привязаны прочной ниточкой оба их гроба. Дождаться, пока пацан послушно приблизит кудлатую башку. Почувствовать, что пахнет от него — потом и грейпфрутовым шампунем, и табаком, и жизнью. Как пахло от Федяна до больницы.       Провести нежно большим пальцем по скуле, зажмурившись и ожидая удара. Удара не получить, зато поймать густой, горячий выдох через растресканные губы.       — Сопляк, — тяжело выдохнуть, с силами собираясь. — Ты бы знал, в какой я пизде.       И поцеловать — тяжело и жадно, преодолевая сопротивление чужого непонятного вкуса, чужого злого рта, юного, сижки и барбариски, и неожиданная попытка взять лидерство, и сдаться ему, такому злому и юному, и уже даже неважно, что он перестает наглаживать огромными ручищами твое лицо, а вместо этого просто — роняет небрежно одну на жопу, а вторую — на шею, сдавливает едва. Будто чувствуя что-то важное, отвешивает первый шлепок по заднице.       И ты смеешься в поцелуй, вспоминая твой первый раз с Федяном (когда Лиза была уже с вами, но еще слишком маленькой, чтобы быть вашей, и вы справлялись ущербно) — вам по четырнадцать, ты плохо накрашен, он тянет тебя за ошейник, краденый тобой из зоомагазина, потом отвешивает десяток злых ударов за опоздание («Лев ёбаный моисеич, тебе не обязательно красить твою прекрасную рожу по сорок минут, ты и так самый красивый щеночек, ты лучшую часть выступления пропустил, ублюдок, как мы теперь спиздим прекраснейшее из их музыки, а?»), тебя пробивает на слезы, потому что он злится, но он и прощает, как Бог — а он просто встает перед тобой, готовым разреветься, на колени — и отсасывает тебе. И вы вместе долго смеетесь, вымывая сперму из его роскошных волос и смывая его сопли и слюни с твоего лобка.