Биекция

Они учились в одном классе средней школы.

***

Ким Тэхен любил оставаться после уроков и смотреть на школьный двор с подоконника в кабинете химии. Он бесхитростно провожал взглядом одноклассников, словно регулировщик на перекрёстке с неисправным светофором, следил за порядком жизни; расслаблялся. Время от времени с ним оставался Чон Чонгук. Когда тот позади передвигался по классу, волоски на теле Тэхена следовали его движениям. Двинется Чонгук к доске, и все нутро первого — к нему; отправится он к дальней стене, и необходимость в общении, что так активно культивировалась в Киме существованием Чона, бежала за ним в тот же дальний угол. — Все ушли? — спрашивал Чонгук с улыбкой. У Чона ухо проколото. Тэхен такое только по телевизору у звёзд видел. — Сокджин, кажется, все еще в спортзале, — ответил он, стараясь не разглядывать чужие уши. Уж больно это странно, если так подумать. — Могу поспорить, тренируется на отборочные. Чонгук подходил и следил за направлением Тэхеновых глаз. Ветер заносил во двор листья, обвивал ступни детей и их родителей, проникал в класс через открытую форточку и трепал волосы. — Там твои друзья танцуют, — Тэхен выводил пальцем узоры на стекле. Пак Чимин и Чон Хосок собрали ребят вокруг и водили телами в импровизированном танце. Чонгук тоже бывал в центре внимания. — Красиво. Ты почему не с ними? — Не знаю, мне и с тобой хорошо, а что? Однажды они сделали ужасное. — Давай сыграем в двадцать вопросов? — Чонгук закинул ноги на парту, пиджаки и жилетки он не носил никогда. Пуговицы на воротнике рубашки наслаждались свободой воли. — Давай. — Тэхен по-прежнему на подоконнике. В полном комплекте и при параде, иначе руки снова покроются следами от тонкой трости, которая его дома ждёт с улыбкой. — Какая у тебя любимая ягода? — Ежевика, — Тэхен отвлекся от набегающей осени и смотрел на Чонгука. — Какие твои любимые цветы? Отчего-то уши краснеют. У обоих. — Квадрат, — выпалил тот невпопад. — Правда, что тебе парни нравятся? Тэхен, кажется, слез с подоконника. Длинные пальцы бегают по синему жилету. Ткань путается, мысли — тоже. Его этим дразнили, обжигали осуждением — и руки снова в следах, но уже не веянием отцовского воспитания, а от собственных ногтей. Спрашивали его с целью запереть в туалетной кабинке, не дожидаясь ответа. Но никто не спрашивал так. С надеждой. — Да, — ответил он, как отвечает ребёнок, не зная: верен ли его ответ; не ответить было многим страшнее. — А я тебе нравлюсь? — Сейчас моя очередь спрашивать. — Спрашивай. В школьном коридоре тишина. Лучи заходящего солнца заливают собой стены, выкрашивают в новый цвет. Уникальный. Глаза блестят, у обоих. Одними лишь мыслями. Тэхён тихо спрашивает: — Так, какие тебе цветы нравятся?

***

Ким Тэхен расположился своим уже немолодым телом на заднем сиденьи салона гольф-поло-он-не-знает-какого-года. Никто не в силах переубедить его в том, что в двадцать пять жизнь только начинается. Оснований не хватает. Город за окном размывает уже-давно-не-летним дождем. За плетёнными струями воды Сеул медленно обращается в испорченную масляную картину художника-авангардиста. — Ваш отец просил заехать к нему, Господин Ким, — водитель лет сорока сканирует его через зеркало заднего вида. Тэхену видны лишь отражение его глаз и аккуратно выстриженный затылок. — Избавьте меня, — просит он у этого затылка, но знает, что бесполезно. До зимы еще далеко, но Тэхен ее чувствует. Ощущает на коже морозные лапки. Скребутся.

*

В кабинете отца все предметы имеют свое место. От исполинского рабочего стола до крохотного серого ластика. Тэхену тоже отведена точная траектория к обтянутому кожей креслу. — Тэхен, — начинает он сухим, словно оставленная на солнце краска, голосом, — я хочу, чтобы ты присутствовал на последующем совещании. Руки отца трясутся, совсем уже неконтролируемые. Ему чуть за шестьдесят, к этому моменту многие вещи обретают бесконтрольную форму. Что же он видит сквозь пелену своих лет? — Как прикажете, — лишь отвечает Тэхен, разглаживая кожную обивку подлокотников. Отец трет переносицу ногтем большого пальца. Можно расслышать, как он думает. За его спиной — Бэкхен-старший-брат: защита, опора, настоящий мужчина. Стоит. В объятиях памятной рамки. Отец его тоже спиной чувствует. У брата всегда был оскорбительно-пронзительный взгляд. Привычка смотреть прямо в душу. Даже сейчас — сквозь кожу, мясо и кости чужого тела тот видит младшего, и очень тому сочувствует. Красная кожа, обтягивающая поролон, нервно скулит под задницей Тэхена. Это Бэкхен должен был сидеть в этом самом кресле и перенимать компанию из морщинистых ладоней отца. Он, а не безучастный младший брат с пальцами, терзающими любые попадающиеся под руку предметы. — У меня новый помощник, — произносит отец так, словно беседует сам с собой. — Минги перешел в Нацбанк. Если будут вопросы, обращайся к новому, его зовут… Дверной стук обрывает разом все звуки кабинета, все, если так угодно, звуки этой планеты. Обрывает голосом, который Тэхен бы и под дулом пистолета не желал услышать: — Господин Ким. Кимы оборачиваются, и двое сердец дергаются по направлению друг к другу. Тела же отбрасывает на километры от. Чон Чонгука — на шаг в коридор, Тэхена в глубь кресла. Отец лишь наблюдает, и понятно, что ничего знать не хочет. Честно, не хочет. Его взгляд задерживается на блеске жемчужной серьги в ухе сына и взлетает к пустому проколу -там же- у нового помощника. Даже на то, чтобы обреченно упасть в ладони сил не хватает. Знал ли тот, кого нанял, Тэхену остается только гадать. Чонгук проходит к начальнику и без особых изысков кладет на поверхность стола папку с документами, вводя свои коррективы в стерильный порядок. Тэхен должен быть заинтересован содержимым бумаг в руках отца, а не в лацканах Чонова костюма, не в туго обвивающем шею воротнике, не в чужом лице, на котором так много новой информации, набежавшей паутинкой за эти семь лет разлуки. Чонгук кланяется, и тоже смотрит. Тоже находит рябь меж бровей и совсем иной взгляд. Они оба лишились того блеска в глазах.

*

В здании относительно молодой компании «Юсан» насчитывается много вне рабочих интересов: крытый бассейн на седьмом этаже; зал настольного тенниса для любителей — на третьем (для любителей потому что без сетки); тренажерный зал с двумя эллипсами; красный зал; и зал показов с маленьким проектором. А главное — кафетерий, в котором Тэхен провел все студенческие годы. Тостер выплевывает дольки хлеба, и в звоне слышится: «Ты действительно хочешь это съесть?». На самом деле машина мечтает спросить: «Ты действительно хочешь здесь находиться?». Тэхен лишь мажет тост джемом. — Ежевичный, — раздается над самым ухом. Снова все волоски на теле оживают, снова ползут под слоем одежды. Совсем глупые. Совсем-совсем ничего не знают. — Ты не разучился читать, — бесцветно, насколько это возможно, произносит Ким, — это похвально. — Да, это ведь так на меня похоже, — Чонгук устало улыбается, на автомате. Тэхен молчит, и потому звуки в кафетерии становятся громче, заполняют собой, мешают. — Соболезную насчет брата. Я узнал об этом из новостей, еще в Пусане. Долго думал — звонить или нет. Решил не тревожить. А потом получил приглашение в компанию и подумал, что это знак. — Помнится, ты никогда не верил в этот девичий символизм. — Многое изменилось. — Чужая рука невесомо ощущается на талии, непростительно. — Я так и не смог забыть тебя. — Тоже непростительно, шепотом. Хочется ударить по острым скулам, но пальцы Чонгука обвивают чашку с кофе и ничего общего с Тэхеновой талией не имеют. Хорошо это или плохо. — Я помолвлен, — Тэхен запускает несъедобный тост с джемом. Знает, что в горле застрянет, но самоотверженно откусывает еще. Кружка в руках Чонгука опускается на стол. Тэхену отчего-то больно на нее смотреть. Он не должен этого человека жалеть, не должен подбадривать, и поощрять -тоже- не должен. Не должен, но говорит: — На невесте Бэкхена. У них был брак по расчету, но они полюбили. К сожалению, я ее полюбить уже не смогу, а она меня — и подавно. Он пытается тем самым успокоить себя, Чона и тостер. Выходит неубедительно. Тэхену от брата перешло слишком многое. Свалилось, раздавило. И Бэкхенова жертвенность — самое худшее из наследия. — Это ведь все не скоро. — Чонгук боится говорить конкретно. Боится перечислять, потому просто бросает быстрый взгляд на столовую и рядовых подчиненных. — У отца лимфома, — Тэхен произносит тихо, чтобы слышно было лишь Чонгуку. Что-то кружки совсем неподъёмные. Что-то стрелки часов слишком очевидно отчеканивают секунды жизней. — Ты прав, Чонгук, многое изменилось. Иногда подходящие друг другу люди встречаются в неподходящее время, — Тэхен кривит улыбку и уходит, оставляя и тост с джемом, и кофе. Уходит из кафетерия, а хотел бы вообще. То же самое ему сказал Чонгук семь лет назад — перед тем, как уехать. Перед тем, как бросить, словно больного домашнего питомца. — А как же биекция? — с надеждой доносится до него из-за спины, но разбивается о тишину, в которой Ким Тэхен топит свое безразличие. Точно так же, как Чонгук давным-давно.