Биекция

Кабинет химии повидал очень многое. Кажется, вернись Тэхен туда спустя тридцать лет, все чувства, концентрированным опиумом, осели бы в легких. Ни одни эксперименты с бором и серной кислотой не сравнятся с той химией, что была между ними. Когда сердце стучит как не в себе — ведь дверь по-прежнему открыта. Никто не знает у кого остался маленький почти ржавый ключ; как запереться, отделиться. Они, казалось, вообще ничего не знают. Кроме того, что нравится тем красивым глазам напротив: любимые цветы, цвета, ягоды, романы, мелодии. Вопросов было не двадцать, а сотни. И с каждым разом все глубже. Тэхен самовольно рассказал, что их так стягивает. Они друг друга отзеркаливали. — Это биекция, — шепчет Тэхен в накаленный воздух. — Разные ее виды, — смеется непонимающему взгляду. — Каждый элемент множества «Тэхен» является образом хотя бы одного элемента множества «Чонгук». Ежевика на Малину. «1984» на «О дивный новый мир». Белый на Черный. Если два образа при отображении совпадают, то будут совпадать и прообразы. Они знали как движутся чужие губы в поцелуе: неумело и с напором. Знали все о душе, которая не та, что в собственном сосуде, но неизменно родная. О чужих, но не о своих собственных.

***

— Это свод статистики за последний квартал. Как вы можете видеть на… — очередной экземпляр офисного сотрудника отчитывается перед, сложившим руки перед собой, Господином Ким Джихеком — бизнесменом-миллиардером-филантропом-уже-совсем-не-плейбоем. Взгляд каждого из присутствующих направлен в дали собственных размышлений. Разве что видно, как покрывается потом воротник отца, как испарина скатывается по его лбу. и Тэхену от этого становится еще тяжелее. Он смотрит на график, совсем не понимая, что конкретно обозначают разноцветные столбики, тянущиеся, словно растения к солнцу, к верхнему краю слайда. Чонгук смотрит на Тэхена. Кимов воротник сейчас тоже промокнет насквозь. Снова на него смотрит его же собственное нутро, но уже зрелое и тоже чем-то удрученное. Тэхену сейчас явно нужны не графики и таблицы, а на свежий воздух. Даже на пропитанный влагой и воспоминаниями. — Прошу меня извинить, — он намеревается встать, но тело не поддается — заливается свинцовой памятью, даже руки не поднять. Медленно из него выходят силы, постепенно отдаляются коллеги, все вдруг обращается в ничто. Чонгук замечает сразу, рассекает поток информационного мусора, переведенных на дерьмо бумаг и чужие конечности. Пальцами уже по воротнику бегает, ослабляя хватку. Костюмы забегали по кабинету обеспокоенные его состоянием, слышатся тут и там вырванные из мира его имя и фамилия. — Да я в порядке, — Тэхен хлопает глазами и уже почти приходит в себя. Была у него такая черта: своевременно восстанавливаться. — Короткая перезагрузка. Кто-то открывает окно, кто-то мебель у стен собирает, секретарша отца носится из стороны в сторону — не знает куда себя деть: — Может, ромашку заварить? Чонгук зачесывает выбившиеся волосы Тэхена за ухо: — Нет, у него на нее аллергия. Отцу нельзя напрягаться, он лишь позже, сидя снова в компании брата, спросит у сына, что это было. — Давление, — ответит Тэхен как ни в чем не бывало, для него это тоже — норма. Мужчина, кажется, догадается, что у давления даже есть имя: — Мне стоит беспокоиться? — К чему тебе еще ненужные беспокойства? — спросит Тэхен, словно консультант в отделе продаж. — Крайне резонно. — Я свободен? — Ступай. Отец останется один на один с Бэкхеном. Возможно, снова будет тому жаловаться, возможно, снова будет плакать. Тэхен ему помогает как может. Правда, старается.

*

По-прежнему моросит. Дождь лужами расползается вдоль тратуара. Шофера все нет. Телефон пискнул в кармане: «Я в районе Мендона, Ваша мама попросила съездить за продуктами, буду через минут двадцать». Снова, надо полагать, выбирает какой из сыров больше похож на бри, а какой на камамбер. Позади небоскреб в двадцать семь этажей, из которых девять почти принадлежат Тэхену, позади четыре года обучения в Соулбридже, позади надежды. Колеса подержанного авто плавно останавливаются у его ног. В отражении простенькой Субару он всматривается в свою усталую физиономию. За стеклом, накладываясь на собственные черты лица — чужие. Губы на губы, глаза в глаза, морщинка к морщинке. Чонгук опускает стекло: — Позволь довезти тебя до дома? Мы могли бы выпить кофе. Утром не вышло. Капли барабанчиком стучат по макушке, а Тэхен без зонтика, даже чемодан над головой не держит, как десятки других вокруг. Он плавно проскальзывает в Чонов автомобиль. У Чонгука в салоне пахнет зимним лесом. — Как мама? — выруливает тот с платной парковки. — Не в восторге от положения дел, но держится. От простого диалога делается совсем непросто. Тэхену осточертели иллюзии мультипликационной жизни, где каждый ближнему — друг, он на Чонгука не смотрит -так спокойнее- и спрашивает: — Зачем ты вернулся? — Я не хочу, чтобы ты думал, будто за семь лет я так никого и не нашел, оттого тебя и вспомнил. Тэхен и не думал — уж слишком ничтожно мало времени ему выделяют на размышления. Не оставляют выбора — совсем. Ему спокойнее на Чонгука не смотреть, потому что этот диалог он прокручивал в голове не единожды, и оттого лишь молчит — ждет, что прошлое скажет ему в этот раз. — Я и не забывал. Ты найдешь в себе силы простить меня? — Давно простил, — вот так, без игр и фальши. Не маленькие уже. — Что дальше? Чонгук замедляется прямо в бурном потоке машин, им сигналят в спину, мимо проплывают чужие уставшие лица. Никто не всматривается в их салон. Никто не спросит, почему они стоят. Все тоже спешат кто куда. У всех тоже есть к кому или от кого нестись. — Позволь мне быть рядом. — Пожалуйста, — Тэхен водит капли по окну тыльной стороной ладони, — но, если придется выбирать — я выберу семью. Это Чона приводит в чувства. «Разумеется» читается в опустившихся плечах. — Я в этом не сомневался, — и уже с ухмылкой добавляет, — но семью ты эту любить не сможешь. И как только тому хватает наглости говорить столь очевидную… правду? Правда это тоже чье-то субъективное мнение. Потому Тэхен Чонгука жалеть не будет: — Готов стать моей сучкой? Он не мстительный, нет. Как никак прошло слишком много времени. Раны затянуло рубцами, и почти не больно. — Зато сучкой бизнесмена. Некоторые за такое готовы душу продать. — Я знаю, что не сможешь. Ты ведь… — Ким бесстрастно рассматривает происходящее за лобовым стеклом. — Хочешь нормальной жизни: оладьи на завтрак, походы в луна-парки и прочие обыкновения. Это я помню точно, — вздыхает. — Как обычно внесёшь свои коррективы в мое сознание, подумаешь-подумаешь и уйдешь. — В таком случае у тебя всегда будет семья. Ты ничего не теряешь, — в интонации спокойствие. Слишком уверенное — Тэхен знает, что напрасно. — Чон Чонгук, — лишь произносит он. Кажется, что хочет дабавить что-то еще, но переводит взгляд на свои ладони. — Отвези меня домой. Кофе мы еще выпить успеем.

*

В особняке семьи чертовски мало по-настоящему стоящих развлечений. Лишь то, что находит занимательным Госпожа Ким: зал для игры в сегу, зал для игры на виолончели; зал сомнологии; зал для занятий йогой и медитацией; зал переговоров. В нем же, как раз, мать велела быть всем после полдника. Реджун — бывшая-возлюбленная-брата безучастно рассматривает содержимое своей чашки. С зелёным улуном смешивается, надо полагать, водка. Бутылки самых разных разновидностей полупустыми стоят вразброс над мини-баром. Ким Намджун — младший-брат-отца. Расселся, по привычке раздвинув ноги. От него по-прежнему пахнет западным бризом, а в родной речи еле заметный акцент. — Ты подумал над моим предложением? — спрашивает он у своего бокала, обращаясь явно к Тэхену. — Да, обработал все данные, сделал выводы, зарефлексировал. — Тэхен, кажется, единственный, кто не ищет спасения в алкоголе и потому сидит на подоконнике, в руках лишь край того же, что и утром, пиджака. -Мой ответ, по-прежнему — нет. — Тэхен, ты и сам знаешь, что всему этому сомнительному производству осталось немного. Прикольно выстрелили… но уйдете на дно вы уже не прикольно. У Намджуна все совсем по-другому, в его критериях нет сочувствия или сострадания. Есть только рационализм и прогресс. Ставки на лучшее будущее для денег, которые вертятся в компании. — Отец слишком многим жертвовал ради этой… приколюхи. Я ничем не могу вам помочь. Отец не приезжал на дни рождения из-за командировок. Он не водил их в парк, и не покупал сладкой ваты. «Это все ради «Юсан». Тэхен, вытри слезы», — говорили они. «Это все ради тебя», — говорили все. И Тэхен в это верил. Иного ему не оставалось. Двери с блеском позолоченных вставок отворяются, впускают аккуратный, до-жути-родной силуэт. Женщина смотрит сначала на кружку в объятиях тонких пальцев Реджун, затем на небрежно расставленные ноги Намджуна, и останавливается на Тэхене: — Слез с подоконника. И он ведь слушается, повинуется. Намджун это видит и криво скалится в свой бокал. Женщина встает у вазы, мерится с ней ростом, и зачитывает пристуствующим сценарий их жизней на ближайшие дни: — В субботу мы устраиваем прием в честь удачной сделки отца. Немного благотворительности, много внимания к гостям. По подаче десертов, Тэхен, ты, — маленькие глаза острием втыкаются в сына, — объявляешь дату. — Уже? — вырывается у Реджун, но ее оставляют без внимания. Девушка залпом осушает кружку. Она переехала по воле любви, к другому. А с его смертью стала заложницей. «Заложницей своей любви — как это красиво звучит», — думает Тэхен. Со свадьбой он свыкся давно. Не стоило Чонгуку возвращаться, очевидно, на другое наделялся. Как же им ему будет нелегко. — Что требуется от меня, дорогая Хаын? — Намджун подливает еще скотча в граненные стенки. — Не возникать. В этом доме у Тэхена совсем немного своего. Лишь долг. Интересно, Чонгук будет часто завозить ему документы на дом? Надолго его хватит натыкаться на учтивую женскую улыбку, которой Ким теперь принадлежит? За деньги то хватит, можно не сомневаться. В этом доме у него с собой всего навсего его телефон. У этого телефона есть номер. И этот номер совсем никому по-настоящему не нужен.