Пекинский переполох

Пока смеркалось за окном, Пока хозяйничала вьюга, И в комнате горел медовый свет. Пока мы были у друг друга Мне нужен был ответ. Мы правда живы? Правда любим? И правда счастливы теперь? Мы правда будем друг у друга, когда закончится метель? Когда сверкнёт янтарь рассвета. Когда морозец поутру Ударит в окна, и с приветом Влетит он в нашу конуру Когда с утра спадут объятья В руке появится она Надежда, Вера — в наше счастье. Всегда ли рядом буду я? Мы правда живы? Правда любим? И, верно, счастливы, теперь? Скажи мне правду: «Мы» же будем? Когда закончится метель?

      Кентен сидел около иллюминатора в еще не взлетевшем самолете и смотрел, как на посадку проходит Жаклен. Он не разговаривал с ним, когда они приехали в аэропорт. Когда они сидели в зале ожидания, и даже, когда объявили посадку на рейс, не обмолвились ни словечком.       Кентен попытался отвернуться еще больше к окну, когда понял, что Жаклен уже на борту, ищет свое место. Пройдя вперед, Эмильен занял свое место у окна, а рядом с Кентеном приземлилась Бесконд.       — Что, не хочет говорить? — начал девушка.       — Я не хочу это обсуждать! — Кентен расстегнул куртку и достал телефон.       — Да брось, ссоры бывают у всех.       — Анаис, это… Другое, — Кентен устало вздохнул.       — Знаешь, говорят, что влюбляются по-настоящему только отпетые циники…       — Это им на пользу, — отрезал Кентен.       — Знаешь, — Бесконд понизила голос почти до шёпота, — когда мы были на сборе в Холменколене летом…       — Когда вы безответственно напились всей командой.       — И ты болел…       — Восстанавливался.       — Ну да, ну вот когда мы немного… Перебрали…       — Перепили.       — Ну Кентен! — воскликнула Бесконд.       — Ну что? Элитные спортсмены не ведут себя так безответственно!       — Хорошо ты никогда не был на Тюменских этапах в свое лучшее время… Многое упустил.       — Сомневаюсь, — хмыкнул мужчина.       — Так! Ближе к делу! Когда мы были немного… Ну ты понял. Мы играли в игру «Поцелуй, женись и убей»!       — И?       — И когда Эмильену попались такие личности, как Мартен, Эмиль Свендсен и ты!       — И?       — Ну что и? Он сказал что он убил бы Свендсена, женился бы на Мартене. А поцеловал бы тебя!       — Это всего лишь глупая игра, — Кентен закатил глаза.       — Он не стал целовать Свендсена! Господи, а ты вообще видел Свендсена?! — восторженно вскликнула Бесконд.       — Уже тогда я поняла…       — О, а когда он пытался меня задушить? Или когда унижал на глазах у всей команды? Тогда ты тоже поняла? Поняла… Что ты поняла?!       — Кентен, в тебе говорит злость. Подумай о том, как вам вместе было хорошо? Кентен ухмыльнулся.       — Ну ведь было?       — Было.       — Нужно думать о хорошем. Нужно уметь прощать. Я знаю, это не придет сразу… Нужно время. Но мне кажется, что все должно наладиться.       Бесконд поднялась со своего места, и поговорив о чем-то со стюардессой, села на другое место. Кентен провел рукой по лицу. Вся эта ситуация заставляла его нервничать.       Хорошо, что он не был втянут в выяснения отношений с Жакленом до Олимпиады. Иначе все могло закончится плачевно. И не видеть ему тех медалей, что сейчас россыпью покоились в багаже.       Спустя примерно час полета к Кентену подсел Жаклен.       — Ты все еще бесишь меня, но…       — Не переживай, ты тоже меня бесишь, — Кентен улыбнулся, вставляя в ухо наушник.       — Ну-ка! — Жаклен выдернул наушник и уставился на опешившего Майе. — Нам нужно поговорить.       — Вот как?       — Да.       — От твоего голоса звенит голова, не имею ни малейшего желания, — Кентен вставил наушник в другое ухо.       — Что ж, тогда потерпишь, — Жаклен дернул за провода и отобрал наушники вместе с телефоном.       — Ты совсем что ли?! — Кентен аж покраснел от злости.       Жаклен положил отобранный телефон в карман толстовки и за затылок притянул Кентена к себе, поцеловав. Майе был в шоке от такого поворота событий, но томное жжение в груди не позволило ему отстраниться. Мир будто ушел на второй план, ноги затряслись а приоткрытый рот едва не начал выдавать непристойные звуки.       — Что ты делаешь? — спросил все же сумевший отстраниться Майе.       — Прости меня, Кентен, ладно? Ты правда навился мне всегда. Просто я пытался подавить в себе все это… Я и сам не знал об этом до прошлого лета. С тех пор, как видел тебя на сборах часто и… И я знаю, — Жаклен закатил глаза, — я бываю настоящим засранцем, это не оправдание, да. Но не смотря на все то, что я могу говорить или делать… С тобой… Я знаю, что я люблю тебя. По-настоящему, Майе. Я говорю правду. И если ты не захочешь подпускать меня к себе, потому что я придурок… Я пойму это. И приму.       Майе молча смотрел сейчас в голубые глаза. Мог ли он сказать сейчас, что не любит Жаклена? Мог ли сказать себе, что не хочет обнимать его и позволять себя целовать?       Не мог.       Эмильен улыбнулся. Кентен тоже.       — Хватит лыбиться, — Кенен закрыл рот Жаклена рукой, тот продолжил улыбаться.       — Идиот, Боже, — Кентен закатил глаза и откинулся на спинку кресла. Эмильен взял мужчину за руку, продолжая улыбаться.       Кентен часто размышлял о счастье. Пытался понять, что значит быть счастливым. Задавал себе вопрос «А как выглядит счастье»? И сейчас он вдруг понял, что даже если у самого злого человека расцветает лицо, когда ему говорят, что его любят. Стало быть, в этом счастье… В улыбке, что заставляла сейчас трепетать сердце. В улыбке, что заставляла любить.       И жить.

***

И хочется бы бросится с обрыва. И закричать от боли, что внутри. Но в небе молчаливом, темно-синем Я видел шлейф потерянной звезды. Она сверкала ярко, но не долго. Росла в любви, и теплилась в тиши. Она была ярчайшим солнцем года И тенью убывающей луны. Она была, она цвела, дышала. Хотела жить, хотела верить и любить. Но в ночь ту молчаливую — упала. Коснувшись грязной и истоптанной Земли. Души моей укрыть она терзания Могла легко, от боли, что скрывается внутри. И в небе молчаливом, темно-синем… Я видел шлейф спасительной звезды.

      Мартен сидел в своем номере и смотрел на собранный чемодан и рюкзак, которые покоились у входной двери. Вчера вечером он ушел из номера Кентена, чтобы побыть наедине с собой. Да и собрать вещи для того, чтобы наконец, покинуть Пекин. Рядом с чемоданами стоял Дунь-Дунь. Тот самый, которого Фуркад выиграть не мог. Но который мог подарить ему человек, которого он безмерно любил.       Сказать, что он не любил Логинова — значит соврать. Потому что на самом деле, он ни дня не мог прожить, не думая о русском, который сейчас был счастлив. Фуркад не хотел стаскивать его с небес, поэтому просто ушел. И страшно было даже не это. Фуркад ушел. А Логинов согласно кивнул. И это ранило. Заставляло задыхаться. Заставляло биться сердце и болеть где-то внутри. Где душа.       Мартен продолжал сидеть на кровати, крутя в руках телефон и смотря на чемоданы. Вот-вот ему предстоит выйти из номера. И возможно, больше никогда сюда не вернуться. Мартен улыбнулся. Это была Олимпиада, на которой его не было. Но она была лучшей. Не во все моменты. И не каждую секунду. Но была.       В дверь постучали, Фуркад не пошевелился. Вся его команда уже уехала. Никто не мог стучать сейчас к нему в номер. Кроме…       — Мартен… Я знаю, ты там.       Мартен ухмыльнулся. Голос Логинова он мог узнать из миллионов.       — Мартен, — русский стал настойчивее бить в дверь кулаком.       Мартен сидел, не шелохнувшись. Будто сейчас он совершал очень важную вещь в своей жизни. Отказывался от счастья… В свою пользу. Это могло прозвучать эгоистично, но это было правдой. Хоть Фуркад был не лучшими человеком, и имел свои скелеты в шкафу, но если он любил, если уважал, то был готов сделать все ради того, кого любит.       Так было с Элен, так было с Логиновым. Так было всегда.       Но если с Элен у них были исключительно дружеские чувства, и девушка всегда была рядом и умела дружить, Логинов был холоден. Будто ты общался с куском льда.       Холодным и режущим.       В какой-то момент Фуркад был счастлив, что был вместе с Логиновым. Но со временем понял, что интересуется русским больше, чем русский — им. Это било кулаком под грудь, выбивая воздух из лёгких. Ведь не особо, оказывается, Логинов, дорожил их… Любовью? Чем? У Мартена даже не было ответа на этот вопрос.       Логинов, вероятно, ушел. Стуки в дверь прекратились. Логинов ушел. Фуркад закрыл глаза, прислушиваясь, как бьется сердце.       Если бы тогда Мартен знал, когда видел Логинова в последний раз, что это последний раз, он бы наверное постарался запомнить его лицо, его походку, его запах, в общем, все, связанное с русским. И, если бы он знал, когда в последний раз целовал Логинова, что это — последний раз, он бы наверное никогда не остановился.             Мартен подошел к двери, тяжело дышав. Он услышал голос. Это был голос Логинова, который пытался говорить на ломанном французском. Мартен присел к двери и прислушался.       — Я пытаться учить твой язык. Потому что я знать, что любить тебя, Мартен. Я быть неблагодарен тебе, но я любить тебя всегда. И я выучить кое-что для тебя.       Мартен попытался скрыть улыбку.       — Вы красивые, но пустые. Ради вас не захочется умереть. Конечно, случайный прохожий, поглядев на мою розу, скажет, что она точно такая же, как вы. Но мне она одна дороже всех вас. Ведь это её, а не вас я поливал каждый день… — говорил Логинов.       Мартен удивился. Текст был и правда выучен. Произношение отработано просто невероятно. Логинов делал паузы в вольном пересказе всем известного «Маленького принца».       — Её, а не вас накрывал стеклянным колпаком. Её загораживал ширмой, оберегая от ветра. Для неё убивал гусениц, только двух или трех оставил, чтобы вывелись бабочки. Я слушал, как она жаловалась и как хвастала, я прислушивался к ней, даже когда она умолкала. Она — моя.       — Ты моя роза, Мартен. Ты был холоден иногда. Был зол. Был хвастуном. Но еще чаще ты был добрым, ты был честным. Нежным. Любящим. Я был эгоистом, думая только о себе. Я был идиотом, когда не заметил, как сильно тебе нужна была моя поддержка, когда ты затосковал по спорту. Я должен был быть рядом, Мартен. Но меня не было. И за это я прошу прощения. Не зная, имею ли я право на прощение…       — Не имеешь, — Мартен открыл дверь. Оказывается, Логинов все это время сидел на полу коридора. Мужчина тут же поднялся.       — Ты не имеешь право на прощение. Но… Но я люблю тебя, это добавляет бонусов в твою копилку.       — Мартен, я скучал по тебе, я… — Логинов плакал. Мартен отвернул голову и вздохнул, уже спустя секунду голова русского покоилась на могучей груди, а сильные руки обнимали тело. В объятиях они простояли долго, боясь отпустить друг дуга. Будто случился бы конец света. Разлом вселенной.       Логинов успокоился, лицо было красным, но слез на нем не было.       — Хочешь… Хочешь выпьем чаю? — предложил Мартен, опуская взгляд иногда на губы Логинова. Тот согласно кивнул, отстраняясь от француза и садясь на кровать.       — Только мне без сахара… — тихо произнес Саша, наблюдая, как тонкие пальцы, разворачивают чайный пакетик и бросают его в чашку.       — Добавлю туда щепотку ЭПО, — улыбнулся Мартен, подавая чай.       — Как же ты меня достал! — Логинов выбил кружку из рук Фуркада и толкнул того на кровать, оказавшись сверху.       — Долго ты еще будешь меня терроризировать своими идиотскими шутками?!       Мартен долго смотрел в янтарного цвета глаза, пытаясь скрыть улыбку.       — Если мы справимся, то, надеюсь, всю оставшуюся жизнь.       — Я тебя… — начал Логинов.       Мартен поцеловал Логинова в губы, тот молча смотрел в карие глаза, почти не моргая.       — Я тоже люблю тебя, Александр Логинов.