Родственные души

      «Лунный свет моего сердца», — рука Чу Ваньнина с зажатым в ней пером останавливается, и он перечитывает слова. Какая глупость. Откуда в сердце может взяться свет, тем более лунный. Это всё романтическая дрянь, почерпнутая из любовных романов. Хорошо, что он никого не пускает в особую секцию библиотеки, и никому в голову не придёт, что почтенный дворянин среднего возраста читает книжки для юных сентиментальных барышень. Но Чу Ваньнину нравится их читать. Он перечёркивает строчку и пишет заново: «С тех пор, как я встретил тебя, моя жизнь навсегда изменилась». Ну конечно, изменилась. Жизни свойственно меняться в каждое мгновение, даже после выпитого сегодня утром чая с молоком она никогда не будет прежней, это очевидно как день. Чу Ваньнин комкает листок, размазывая не успевшие высохнуть чернила, и бросает на пол — там уже собралась маленькая кучка подобных. Это ещё одно его, если можно так сказать, увлечение. Сочинять любовное послание. Ничего сколько-нибудь хорошего не получилось, да и Чу Ваньнин всё равно скорее выпустит пулю себе в висок, чем покажет хоть строчку кому бы то ни было, особенно человеку, к которому обращается в письмах. Он знает, что дверь заперта, но всё равно по привычке дёргает ручку, проверяя, и только после этого, присев на корточки, аккуратно собирает разбросанные по полу смятые листы и один за другим отправляет их в горящий камин. На сегодня пора перестать маяться дурью и заняться обязанностями. Чу Ваньнин спускается на первый этаж особняка. Завидев его, сидевший на кушетке для гостей юноша подскакивает, мгновенно выпрямляясь по стойке смирно.  — Доброе утро, учитель! Сюэ Мэн, единственный сын графа Сюэ — один из его немногочисленных учеников. Чу Ваньнин и сам не понял, когда за ним успела закрепиться слава самого востребованного частного учителя в округе. Чу Ваньнин кивает в знак приветствия, и Сюэ Мэн подходит ближе, потирая плечо:  — Столкнулся с вашим слугой на входе. Вы уж простите, но он до жути неотёсанный. Ходит так, будто пытается снести всё на своём пути.  — Он ведь должен был убираться в саду, что он там забыл, — рассеянно цокает Чу Ваньнин и обращается к Сюэ Мэну: — Ты, кажется, рановато. Который час? Сюэ Мэн просовывает руку за пазуху и внезапно замирает, начиная обшаривать себя. Так и не ответив на вопрос, он бросается к кушетке и перерывает свой портфель, вновь осматривает карманы, заметно волнуясь.  — Кажется, я выронил часы, учитель. Это подарок отца, очень дорогой. Надо бы проверить. Около получаса Чу Ваньнин ждёт в комнате, пролистывая какую-то книгу. По выражению лица вернувшегося Сюэ Мэна заметно, что поиски не увенчались успехом.  — Я точно помню, что посмотрел на них сразу после того, как сошёл с повозки у ваших ворот. Я не хочу никого обвинять, но… по дороге мне встретился только Мо Жань. Чу Ваньнин сам не помнит, когда Мо Жань появился в его доме. Кажется, не с самого детства, но в какой-то момент этот слуга стал неотъемлемой частью его поместья и жизни. Парень крепкий и выносливый, хорошо справляется с тяжёлой работой, но характером отличается чересчур дерзким и не поддающимся никаким наставлениям. На счету его целый ряд проступков, но воровство — никогда.  — Позовите Мо Жаня, — хмурясь, просит Чу Ваньнин горничную. Юноша появляется быстро, одежда его успела запылиться за день, и загорелое лицо сейчас как-то особенно непривычно смотрится в изысканно обставленной комнате.  — Мо Жань, ты не брал чего-то, что не принадлежит тебе, сегодня? — просверливая ледяным взглядом, спокойно спрашивает Чу Ваньнин.  — Что, этот богатенький говнюк потерял какую-то игрушку и виноват сразу я? — Мо Жань бросает злой взгляд в сторону Сюэ Мэна. — Ничего я не брал! Докажите сначала!  — Ты! — Сюэ Мэн вскакивает, сжимая кулаки, и кажется, только присутствие учителя сдерживает его от ответного оскорбления или драки.  — Откуда ты знаешь, что пропажа именно у Сюэ Мэна? — Чу Ваньнин замечает миг растерянности в глазах слуги и продолжает: — Можешь его обыскать. Сюэ Мэну, судя по всему, не слишком хочется трогать руками пыльного Мо Жаня, но он аккуратно ощупывает его поверх одежды. Рука замирает в районе кармана штанов, складываясь в очертания круглого предмета.  — Что это? Мо Жань напрягается и замирает ненадолго, а потом, зло сплёвывая, отшвыривает от себя чужую руку и достаёт что-то из кармана, бросая на пол. Предметом оказывается… пузырёк чернил.  — Я собирался вернуть тебе, когда смогу. Ну и подавись…  — Ты издеваешься?! Это не… Сюэ Мэна прерывает горничная, появившаяся со стороны передней.  — Молодой господин Сюэ, вы ведь искали какую-то оброненную вами вещь. Я проверила ещё раз, доска в том месте плохо прибита, и она закатилась под половицу. Сюэ Мэну протягивают украшенные искусным орнаментом дорогие часы в футляре. Скулы юноши заливаются румянцем, который он старательно пытается скрыть, а гордость не даёт прорваться наружу словам извинений.  — Зачем тебе чернила? — спрашивает он вместо этого, но Мо Жань уже, буркнув что-то про дела в саду, уходит. После занятия с учеником Чу Ваньнин вызывает к себе Мо Жаня и наказывает ударами плетью. Пусть некрупное, но воровство есть воровство, Чу Ваньнин даже в отношении учеников из дворянских семей применяет физические меры воспитания, не говоря уже о слугах, и все об этом прекрасно осведомлены. Он действительно не знает, зачем Мо Жаню это понадобилось, но вечером оставляет пузырёк с чернилами и стальное перо у подсобки с садовыми инструментами. И украдкой улыбается, не обнаружив их на месте следующим утром.

***

Мо Жань, стоя на коленях, вычищает пепел и золу из камина. Он уже не в первый раз замечает остатки бумаги — Чу Ваньнин жжёт какие-то письма или документы в своём кабинете, но его это мало волнует. Ссадины, оставленные кнутом, болезненно трутся о грубую ткань. Он понимает, что получил наказание заслуженно, но от этого не меньше ненавидит чёртову увесистую плётку, именно с его спиной встречающуюся чаще всего. Справедливости ради, и проступки чаще остальных совершает он. Мо Жань хочет обучиться грамоте. Он просматривает старые выброшенные тетрадки Сюэ Мэна и других учеников, пытается повторить, переписать, понять смысл. Он действительно собирался вернуть Сюэ Мэну эти его несчастные чернила, купив новый пузырёк после месячного жалованья. Такой путь тернист и долог, особенно для Мо Жаня, который никогда не считал себя особенно умным. Рядом с ним есть превосходный учитель, с объяснениями которого всё пошло бы куда проще, но он представляет себе, сколько платят родители учеников Чу Ваньнина. Мо Жаню даже не снились подобные деньги. Если удастся выучиться грамоте, Мо Жань сможет найти более приличную работу и состояться в жизни. И тогда, возможно, станет хоть немного достоин человека, любовь к которому бережно хранит в сердце. Внимание Мо Жаня привлекает смятая бумажка в глубине очага, не успевшая прогореть. Некоторые слова уже не разобрать, но юноша легко узнаёт ровный и красивый почерк Чу Ваньнина. «Сегодня твой образ являлся мне во сне. Это сложно описать, я помню лишь твои лучистые глаза и улыбку. Ты даже не представляешь, как чудесна твоя улыбка. Всякий раз, когда мне удаётся её увидеть, моё сердце невольно наполняется радостью». «Я слышал твой смех в компании служанок. Как бы мне ни хотелось приблизиться, я мог лишь наблюдать издалека, ведь при виде меня вы бы сразу прекратили. Иногда это печалит меня, но мне не доставляет труда понять». «Порой меня посещают мысли о том, какое место я занимаю в твоём сердце. Право, такие размышления редко доводят до чего-то хорошего». Мо Жань читает обрывочные строчки, которые удаётся разобрать. Пусть некоторые слова слишком сложные, он уже достаточно выучился читать, чтобы понять суть. Сентиментальные записки совсем не вяжутся со строгим, холодным Чу Ваньнином. Но волнует Мо Жаня вовсе не это. Руки его до боли сжимаются в кулаки, а внутри жгучей кислотой разливается ревность. Совсем не устраивает тот факт, что Чу Ваньнин сочиняет любовные письма, открывает подобную, уязвимую сторону своей души какой-то безымянной женщине. Он ещё может смириться с тем, что сердце Чу Ваньнина равнодушно к нему, но что его занимает кто-то другой — слишком невыносимо. Хочется растопить камин и сжечь в нём недогоревший листок, но Мо Жань смотрит на самую последнюю, с трудом различимую сточку. «Остаюсь по-прежнему неправильно и непреодолимо влюблён в тебя, Мо Жань».