Родственные души

      Тасянь-цзюнь опрокидывает в горло очередную, неизвестно какую по счёту чашу с вином и тут же, не глядя, наливает следующую. Вкус горечью оседает на языке, и эта горечь распространяется дальше, льётся по пищеводу прямо в желудок и за каким-то чёртом оседает в груди. Он не хочет больше пить. Честно говоря, его уже вот-вот вывернет от этого, между прочим, хорошего, выдержанного и очень дорогого вина. Его учитель был слишком привередливым и не стал бы пить какую-нибудь дрянь, а это — его любимое. Тасянь-цзюнь, морщась, выпивает очередную и чашу и пытается налить новую, из кувшина ничего не вытекает. Отбросив куда-то далеко несчастную глиняную пиалу, он опрокидывает сосуд прямо в рот, и на язык падает две горько-кислые капли. От них жажда только усиливается, хотя его желудок уже переполнен жидкостью. Благо, имеется ещё пара полных кувшинов. Тасянь-цзюнь настолько пьян, что едва не сваливается с крыши, когда пытается поменять позу. Интересно, что сказал бы Чу Ваньнин, увидь он его в таком состоянии. Вот бы сейчас заявиться, распахнув ногой дверь в его покои, и сказать что-то вроде: «Эй, учитель! Посмотри, до чего ты довёл этого достопочтенного! Разве уместно это будет выглядеть в глазах подданных, если император валится с крыши прямо в грязную лужу, будто свинья? И чья же в этом вина? Твоя и только твоя!» Чу Ваньнин всегда брезгливо кривил нос, когда он появлялся нетрезвым или запятнанным чужой кровью. Сейчас этот достопочтенный выглядит ещё очень даже прилично. Он никого сегодня не убил, и крови на нём нет, только парочка пятен на одежде от неаккуратно пролитого вина. Ну так ничего, потерпит. Тасянь-цзюнь смотрит на бледную луну, которая порой двоится в глазах, и чувствует, как что-то давит и мешает в районе груди. Он шарит рукой под растрепавшимися одеждами и нащупывает в нагрудном кармане алую серёжку. Он подносит украшение к самым глазам и смотрит сквозь переливающийся камень на небесные светила. Красиво. Когда-то в детстве он прибегал посмотреть на фонарь, которым торговали на рынке, а это зрелище завораживает в тысячу раз сильнее. Маленький Мо Жань отдал бы всё что угодно, чтобы лишнее мгновение полюбоваться такой красотой. Но Тасянь-цзюнь уже не маленький и видел слишком много дорогих вещей, чтобы чему-то удивляться. Пара к этой серёжке ему нравится больше. Пара к этой серёжке красуется в мочке уха Чу Фэй. Он слышит какие-то крики внизу. Кажется, подчинённые потеряли императора. Разумеется, все знают, что нельзя беспокоить Тасянь-цзюня, когда он запирается в покоях с наложницей, но сейчас он никому не говорил, куда внезапно пропал. По хорошему, можно спуститься и поотрубать парочку голов, чтобы неповадно было разводить панику на пустом месте, но ему слишком неохота. В какой-то степени он даже чувствует себя нашкодившим мальчишкой, прячущимся от взрослых. Но и эта игра быстро наскучивает, да и голоса людей вскоре стихают. Тасянь-цзюнь всё ещё вертит в руках серёжку, через силу допивая предпоследний кувшин. Он пытается повернуть её получше, чтобы поймать лунный блик, но та внезапно выскальзывает и, с тихим звоном прокатившись по кровле, летит куда-то в ночную черноту, в ту самую грязную лужу, в которой мгновенно тонет, и сверху её, конечно, уже не разглядеть. Тасянь-цзюнь выругивается, смотря в сторону упавшего украшения, и пытается сделать новый глоток вина, но его внутренности отказываются принимать в себя ещё хоть каплю. Ну и ладно, думает он, уже скоро рассвет, и при дневном свете он непременно спустится и найдёт серёжку. А даже если не найдёт, у него есть ещё одна, даже лучше. И тут уж он точно знает, где находится она и её владелец. И Чу Ваньнин у него тоже есть и никуда не денется, не сможет сбежать даже в царство мёртвых. Учитель жив. Он ведь выглядел совсем как живой человек, там, в пруду с лотосами, когда Тасянь-цзюнь подпитывал его тело духовной энергией. Учитель всегда будет с ним. Блестящая драгоценность потерялась, вино не лезет и даже луна спряталась за тучами. И в груди всё ещё давит, хотя ничего там уже нет.       Тасянь-цзюнь сидит на крыше, устремив взгляд в черноту неба, настолько глубокую, что он сам сливается с ней.