Бег в темноте

So I gotta make it back, but my home ain't on the map

(Machine Gun Kelly – Home)

Пустота. Она пугает, сковывает, затуманивает разум. Скребётся изнутри, пока заталкивает все эмоции в дальний угол и копит их там. Чтобы потом сломать человека одной волной. Вот что сейчас происходит с каждым. И не только в душе – в дальнейших действиях. Оказываясь на улице, никто даже не может оплакать своего друга, закрываясь в своей скорби. Ещё пару дней назад у них на руках была целая схема пути. А теперь они потеряны. Куда им теперь идти без него? Без их друга. Какую цель они преследуют? Им казалось, что вместе они смогут всё преодолеть. Но сейчас реальность разбивает эту уверенность на самые мелкие осколки, оставляет после себя лишь горечь и страх. Умереть может любой из них. Уверенность в том, что кто-то обязательно будет следующим скользит по плечам, давит. Разве есть теперь смысл двигаться дальше? Зачем, если, в конечном итоге, они все придут к одному концу? И, вероятно, сейчас у них остаётся только надежда на то, чтобы этот конец настал как можно скорее и как можно менее болезненно. Они помнят, как мучился Рики. Но ни у кого нет и капли уверенности в своей силе воли (или на чём вообще столько времени продержался самый младший), напротив, – можно даже к гадалке не ходить, чтобы знать, что они сломаются через первые пару минут и начнут умолять добить их, чтобы прекратить этот ад. А Рики терпел. Держался, кажется, на голом энтузиазме. Или, возможно, на искренней, чистой, детской любви к каждому из друзей, которые в один миг стали его единственной опорой. Он пытался выкарабкаться, цеплялся поломанными ногтями за остатки своей жизни, глотал всю боль, улыбался сквозь слёзы и обещал, что ещё сможет увидеть с ними рассвет. Рассказывал, какое будущее их всех ждёт – обязательно светлое, с фейерверками из самых ярких моментов, обязательно общее. Обещал, конечно, шёпотом. Потому что не будет никаких вместе и ярких. Будет темно и больно. Много-много раз. На самом деле, они уже сбились со счёта, и не могут точно сказать, какой именно это раз. Вселенная теряет чувство юмора с каждым днём с завидной скоростью. Она каждый раз оставляет склизкое ощущение, что хуже быть уже не может, обещает – это «честно-пречестно моя последняя шутка», обнимает своими до ужаса и тошноты скользкими руками, а потом убегает, громко хохоча и наблюдая со стороны за тем, как ребята падают всё ниже после её очередного подарка «от всего сердца». Сначала семья, друзья, их город, все, кого они только знали и, может быть, даже любили. Всё больше и больше потерь. А теперь и их начинает настигать судьба. Может быть, им стоит уже просто выйти в поле и лечь где-то посередине в ожидании своей кончины? От голода, холода, огня, пули – от чего угодно. И плевать, что рядом с ними плетётся какой-то там Шим Джейк – парень из параллельной вселенной, или называйте это как хотите. Шим Джейк, который умирать вообще-то искренне не хочет и не собирается. Шим Джейк, который из последних сил мучает каждую извилину своего мозга уже пятый день своего невероятно захватывающего пребывания здесь, чтобы найти хоть какое-то худо-бедное решение своей личной проблемы. Своей личной, потому что чужая его вроде как не касается. Можете называть его эгоистом, но сейчас, несмотря на весь спектр эмоций, который все пытаются заглушить в себе, случившееся не трогает его так сильно, как очередная паническая атака, грозящая вот-вот вылезти наружу и разодрать по пути всего его внутренности, только от одной мысли о том, как он вообще здесь оказался. Нет, вы не подумайте, он очень даже эмпатичный, ему действительно жаль и, может, даже немного больно из-за произошедшего. Но сами посудите: ещё какие-то жалкие пять дней назад он даже не знал о существовании этих парней. И сейчас, даже при всей его способности проникаться чужими эмоциями и проблемами, нырять в них с головой и забивать на свою собственную жизнь, чтобы помочь кому-то другому, отдать себя без остатка и уничтожить свою психическую составляющую даже не своей бедой, он не может найти в себе настолько много сочувствия. Это всегда касается только близких. Эти парни – никакие не «близкие». Они вообще очень далёкие, враждебные, инородные. Будто ненастоящие. Может, они – лишь плод его фантазии? И сейчас он проснётся, вскачет на больничной постели после глубокой комы, потому что его сбила машина и вообще он ни до какой поляны не дошёл в тот день, очень неудачно разложившись где-то на холодном асфальте после отчасти даже интимной встречи с чьи-то бампером. Кажется, мысли и надежды реалиста Джейка никогда ещё не были такими нереальными. Он находит подтверждение этому, когда щипает себя – обязательно посильнее и несколько раз, чтобы наверняка – и чувствует, как кусающая боль расползается по руке, оставляя после себя раздражающий сознание зуд. Да какого чёрта. Дёргания Джейка привлекают внимание Сонхуна. Он хмурится, украдкой наблюдая за ним, и мягко касается пальцами его локтя, потому что, видимо, снова решает для себя, что Джейк нестабилен и нуждается в поддержке. А может, ему самому так легче. Джейк оборачивается к нему, кивает и взглядом спрашивает «что такое?», пока где-то глубоко-глубоко внутри загорается маленький огонёк радости, потому что кто-то сейчас заговорит с ним. Сам он уже давно потерял всякую веру в свои попытки хоть как-то завести разговор. Но Джейк же не осуждает, честно. Просто он – такой же человек, и очень даже социально активный. Поэтому, пожалуйста, просто позвольте ему хоть иногда открывать рот и участвовать в ваших редких разговорах. Хотя бы ради того, чтобы не чувствовать себя балластом или сорняком, от которого очень хочешь избавиться, да никак выдрать его не можешь – в корни вцепился знатно. – Ты.. – «в порядке» хочет давить из себя Сонхун. Выдавить, потому что это – самый тупой из всех возможных в их ситуации вопрос (да в принципе, и в любое другое время, когда человек, очевидно, не может быть в порядке). Но он даже не знает, что ещё должен и может сказать или сделать, поэтому, честно, немного радуется, когда ему не удаётся договорить. Очередная развилка – очередное решение. Почему в реальности из кустов не выскакивает сказочный персонаж и не начинает кидаться в заблудившихся подсказками из рода «налево пойдёшь…»? Этого сейчас очень не хватает. Потому что навигатора нет и в помине, ни о какой связи не может быть речи, а бродить по лесу, сверяясь с картой, никто из них так и не научился. Да и карты-то у них тоже нет: не додумались за всё время хоть где-нибудь её отыскать (как они выживали всё это время – вопрос, конечно, интересный). Вообще до этого они умудрялись довольно долго оставаться в границе одного города, потом быстро перебежали в соседний: совсем близко и каждый знал туда дорогу – всё было удачно. Там Джейк их и встретил. Точнее – они его встретили. А ещё точнее – Сонхун. Ну, это не такие уж и важные детали. Важно то, что сейчас они впервые идут туда – не знают куда, и ищут то – не знают что. Ладно, «что» ищут очень даже знают, а вот в правильности направления сомневаются теперь всё чаще. Поэтому сейчас они словно слепые котята, не успевшие раскрыть свои глазки, но уже с любопытством пытающиеся исследовать этот огромный мир. А рядом с ними гадкий утёнок, никак не вписывающийся в эту умилительную картину и вызывающий отторжение у пушистых пищащих комочков (что-то из рода фантастики: животные-то куда более дружелюбные и готовые принять кого-то непохожего). – А ты и дальше собираешься таскаться за нами? Хисын не котёнок. Он колючий, озлобленный на весь мир, и, кажется, именитый строитель в прошлой жизни, потому что в этой строит стены между собой и другими даже без допустимых погрешностей. Потому что они недопустимы в его голове. Именно таким его видит Джейк. Кто, кроме этих пятерых (уже четверых) знает, может, он совсем не такой, а очень даже приятный и тёплый парень. Однако Шим чести узнать это всë никак не удостоится. Хисын бы вообще и дальше его игнорировал, однако, к его глубокому сожалению, Джейк – не галлюцинация, вызванная голодом и усталостью, и вероятность не замечать чужое существование поэтому никогда не поднимается выше отметки «ноль». – Мы же обсуждали это. Ты всё ещё против? – Сонхун единственный делает скудную попытку вступиться за Джейка: остальные молча, лишь косятся на участников назревающего недоспора и его причину. Потому что Хисын просто озвучивает то, на что не решаются другие. У него вообще, похоже, смелости и прямолинейности хоть отбавляй – и на себя, и на других хватит. Или им просто движет неприязнь. Стоп. Сонхун сказал, что они обсуждали это? Когда? Джейк пытается сложить в голове услышанное, практически игнорируя более важный разговор, потому что ему очень некстати любопытно. Видимо, они успели что-то обговорить, когда напряжённо шептались между собой, решив не ставить Джейка в известие, что он тут вообще-то тема для обсуждения номер один. – Да! Потому что я всё ещё не понимаю и не собираюсь понимать. Почему мы должны его принять? Кто он такой? – Хисын повышает голос, выводя Джейка из секундного транса. – Он теперь наш… – Сонхун осекается и замолкает, поворачивается к Джейку, встречаясь с ним взглядом, и в его глазах отражается столько эмоций разом, будто следующее слово – самое сложное решение в его жизни. Его нельзя произносить вслух, оно запретное, почти священное, и никто не должен осквернять его собой. – Друг. – Серьёзно? Нет, ты смеёшься надо мной? Рики был нашим другом! Братом! Это был Рики! – чужой голос чуть срывается, то ли на смех, то ли на истерику. Хисын почти забывает, что они должны быть тихими, когда поворачивается к Джейку. – Или, может быть, ты думаешь, что можешь заменить его, а? Зачем ты здесь? – Послушай, я сам не в восторге от всего этого, тем более после чьей-то смерти. Но я... я даже не знаю, что мне делать, куда я должен пойти, по-твоему? Мне нужно понять, как вернуться. – Нет, хватит! Думаешь, я поверю в весь этот бред о твоём волшебном перемещении в пространстве или времени, или где ты там ещё переместился? Мы, по-твоему, настолько тупые? Если тебе больше не к кому прибиться, чтобы они спасали твою задницу, то ты не по адресу. Джейк понимает, что Хисын прав, понимает, что ему здесь не место. По-хорошему, ему бы уйти, но куда? Что ему делать? Один он не выживет и секунды. Ну, если повезёт, то протянет хотя бы пару дней, скитаясь где-то по улицам. Может, его загрызут бездомные, измождённые разрухой собаки, а не убьют те самые военные, о которых ему говорили раньше. Но, даже при полном понимании абсурдности ситуации, где-то на задворках сознания затаивается обида. Обида за то, что все остальные продолжают молчать. Позволяют Хисыну нападать, отводят взгляд, будто ничего не происходит. Неужели никто не заступится за него? Потому что сам он, если честно, даже не уверен, имеет ли право заступаться за себя в такой ситуации. Хотя в чëм он, собственно, виноват? Он не хотел этого. Ни попасть сюда, ни тем более чьей-то смерти в своëм присутствии. Приняли бы его более тепло, если бы обстоятельства не сложились вот так? Как ему сейчас защитить себя, в первую очередь, в словесной перепалке, в которой он уже заведомо проиграл, потому что не имеет веских доказательств своего... перемещения в пространстве? – Ладно, Хи, перестань, - голос Джея разрывает нависшую тишину неожиданно и для него самого тоже. Он перетягивает внимание на себя, прочищает горло, чтобы звучать увереннее, и теперь почему-то даже с каким-то вызовом делает шаг к Хисыну. - Он не виноват в смерти Рики, как и в том, что оказался здесь. Если, конечно, говорит правду. Но у нас, если честно, нет поводов ему не верить: многое говорит о том, что… то, что с ним «произошло», – возможно. – Рики хотел помочь ему, – Чонвон так же выходит вперёд, берëт Джея за руку, то ли ему в поддержку, то ли для себя самого, но в его глазах абсолютно нет страха или сомнения. – Давайте поможем ему вернуться домой хотя бы ради Рики. К тому же тогда он точно больше не появится здесь. Они делают это не ради него, они просто не хотят, чтобы он здесь был. Ему здесь не место. А чего ты хотел, Шим Джейк? Пока разговор всё больше приближается к страшному приговору для одинокой судьбы, внутри себя Джейк всё отчётливее чувствует, как иголки одна за другой вонзаются в него. Это называется «укором совести»? Он меньше всего хочет быть причиной чьей-то ссоры, он не хочет вставать между ними, и ему, честно, даже больно видеть, как они постепенно встают друг против друга, чтобы принять решение. Но как же он ошибается. И с облегчением понимает это, когда Сону подходит к Хисыну и берёт его за руку, копируя действие Чонвона к Джею. Нет, их связь невероятная. Это не ссора – это не то, что способно настроить враждебно друг к другу. Даже сейчас, если и кажется, что они вот-вот все разойдутся, – это лишь очередной повод для них укрепить свои узы. Теперь Джейк чувствует, что в каждом слове сквозит поддержка, желание успокоить, убедить, что так лучше для всех. Они не друг против друга. Они всегда на одной стороне. Хисын молча обдумывает каждое слово, поворачивается к Джею и смотрит в его глаза. Внимательно, пока на его лице за несколько секунд сменяется несколько эмоций: злость, мольба, сомнение – будто они ведут немой диалог. Они не ждут, когда решение примет кто-то один. Джей тоже всё ещё сомневается, и сейчас эти двое пытаются выбрать. За это ничтожно малое количество дней Джейк понял, что у них нет так называемого «лидера». Он им не нужен. В решение участие принимает каждый, и всегда выигрывает тот вариант, который спасёт всех. Джей кивает, не разрывая зрительного контакта, и Хисын сдаётся, отворачивается, гладит костяшки руки Сону большим пальцем, видимо, пытаясь найти в этом успокоение для себя самого. Сону в ответ обнимает его свободной рукой, ведёт по плечу, молчаливо соглашаясь с чужим мнением. Это действие не смущает и не заставляет стыдливо отвернуться. Оно завораживает: все движения плавные, пропитанные заботой и желанием укрыть от всего плохого, потому что это один из самых дорогих людей в жизни. Если бы у Джейка спросили, что такое любовь и семья, то, кроме своей, он обязательно ещё бы рассказал об этих парнях. Пора идти дальше, теперь вместе. Они согласны, они принимают его, Джейка, наконец-то вслух и окончательно. Он никакой не утёнок – такой же котёнок, как они, просто немного заблудившийся. И теперь нужно держаться вместе. Хотя бы какое-то время. Идут не очень долго: усталость окончательно даёт о себе знать, сковывая каждое движение и отзываясь головокружением, чтобы уж наверняка уговорить остановиться и выдохнуть. Далеко от дороги они не отходят, чтобы не потерять верное (а может и нет) направление, лишь немного углубляются между деревьев в попытке укрыться от посторонних случайных глаз, если такие найдутся, когда сон всё-таки победит. Разбивают в полной тишине скудное подобие лагеря, двигаясь, скорее, на автомате. Действия угловатые, резкие, вещи в спешке то и дело падают, раздражая расшатанную нервную систему ещё больше. Но сегодня дело ведь вовсе не в усталости. – Давайте за Рики, – единственная фраза во время «ужина», которой позволяют нарушить привычную тишину. Теперь каждый позволяет себе наконец-то заплакать. Они, на самом деле, гораздо более сломленные, чем можно себе представить. Жизнь ломала их одного за другим, и это отражается в каждом действии, взгляде, даже в обрывистых словах. И в надрывном плаче. И почему-то именно сейчас Джейк скорбит вместе с ними. Будто в эту секунду их объединяет что-то очень важное, невидимое, неосязаемое. Возможно, судьба? Правда теперь, когда все успокоились и вернулись к еде, отпустив себя и позволив всем своим чувствам выйти наружу, когда, вместо боли, теперь слышатся только редкие шмыганья и тихие перешёптывания, Джейка не покидает чувство, что он просто есть порцию их друга. Занимает чужое место. Но Сонхун осторожно толкает его под бок локтем и мягко улыбается, когда встречает его взгляд. Искренне, как бы намекая, что это вовсе не так. Нет, Джейк, ты – другой человек, никакая не замена. И вообще заменить нельзя никого. Ты – просто кто-то новый среди них. И от этой улыбки почему-то становится так спокойно. Всего лишь улыбка, но сколько она значит. Едят консервы и какие-то снэки – единственное, что не нужно хранить по-особенному, и то, что удаётся раздобыть в каком-то магазине или чужом доме, которые ещё не успели обчистить под ноль, – обязательно жирные, чтобы притупить голод. От них неизменно всегда жутко болит пустой желудок, молящий об адекватном питании. Но какой у них выбор? Только привыкнуть к этому, стараться не обращать внимание на дискомфорт от того, как внутренности пытаются вывернуться наружу и напомнить о том, что им нужно хотя бы немного витаминов. Смешно. И первое время было действительно тяжело, но теперь немного проще. За это время Джейк всё никак не может привыкнуть к скребущему чувству одиночества. С ним разговаривает разве что только Сонхун, но и он не может всё своё время уделять ему. Поэтому, когда их бессмысленные короткие перекидывания словами на абстрактные темы заканчиваются, Джейк снова окунается в реальность, от которой снова хочется сбежать. Из очередного зависания в своих мыслях выводит Сону, неожиданно опустившийся совсем рядом. Джейк дёргается, и эта реакция вызывает ответное отторжение. Сону напряжённо отодвигается, будто уже жалеет о своём решении сделать шаг навстречу (ну точно котёнок – нахохлившийся и готовый защищаться). – Извини, я просто задумался, – Джейк пытается успокоить и даже не стесняется того, насколько много в его голосе мольбы. Пожалуйста, не испугайся, пожалуйста, не уходи, не оставляй одного. – Ничего, я машинально, – улыбка Сону греет сердце так же, как улыбка Сонхуна до этого. – После всего, знаешь, не грех каждого движения опасаться. Джейк кивает и дарит ответную улыбку. Он понимает, всё понимает. Сону смотрит внимательно, изучает, а после театрально вздыхает на какие-то свои мысли. Джейк не отвлекает и позволяет привыкнуть к его присутствию, лишь удивлённо хлопает глазами, когда Сону вдруг протягивает ему конфету: немного расколотую, в смятой обёртке – явно не одну неделю провалявшуюся в кармане. – Я честно её не ел, она девственно нетронутая, – улыбка становится немного смущённой, но оттого более ценной, и Джейк никогда не простит себе, если начнёт брезговать и откажется от угощения. Тем более когда Сону достаёт из кармана вторую и вертит ею перед своим носом, скептически оглядывая. – Моя вон ещё больше повидала. Так что, считай, я тебе самую сохранившуюся отдал. Этот жест напоминает Джейку о детство, как в садике, когда ты даришь конфету или игрушку тому, кто тебе очень сильно нравится, с кем непременно хочется подружиться. Тепло. Сону согревает душу. – Почему не поделился с остальными? – А думаешь, заслужили? – ответ сопровождается фырчаньем, будто в подтверждение сказанному, и Джейк почти позволяет себе засмеяться. – Спасибо. – М? За что? – За то, что не шарахаешься, – такая искренняя благодарность Джейка, произнесённая шёпотом, почему-то вызывает у Сону лишь смешок. Он старается делать вид, будто ничего не происходит, пока сам Джейк, отчего-то виновато опустив голову, ковыряет пальцами несчастную дырку на своей штанине. А джинсы ведь новые. – Ты же не прокажённый, чего от тебя шарахаться, – Сону пожимает плечами, когда говорит это показушно громче, чем Джейку хотелось бы, чтобы не привлекать к ним внимание остальных. На Сону и так косятся как на сумасшедшего из-за его желания поговорить с чужаком. Как бы не объявили предателем родины. Сидящий неподалёку Чонвон поджимает губы, когда встречается с тяжёлым осуждающим взглядом Сону и чувствует оседающую где-то в груди вину. Действительно, Джейк не прокажённый. Но Чонвон всё ещё не может переступить через себя, чтобы заговорить с ним. Только Сону и подошедший к ним Сонхун пока стараются подружиться, остальные держатся в стороне, не хотят открываться и вообще как-то контактировать. Но кто Джейк такой, чтобы осуждать их? – Вы думали о том, что будете делать, когда всё закончится? – на вопрос оба жмут плечами и собираются с мыслями некоторое время, их никто не торопит. – Нам некуда возвращаться. Мы не знаем, где наши семьи, – Сонхун наклоняется ближе и после говорит совсем тихо прямо возле уха. – Точнее только двое из нас не знают, остальные – видели, как их семьи погибли. Тело Джейка моментально отдаёт мелкой дрожью. Он может только примерно представить, какого это: его семья жива, просто где-то очень далеко. Но ему всё равно тоскливо и хочется спрятаться от мыслей, что он может никогда уже не вернуться. Не обнять маму, не поиграть в футбол с папой и не проиграть своему брату в дурацкую (дурацкая, потому что он никак не может выиграть) компьютерную игру. Он не хочет признаваться, что надежда постепенно угасает. Потому что обязан держаться за неё. Но раньше это было легче. Пока он не увидел свой дом. Точнее то, что когда-то было его домом. По пути сюда он попросил ребят завернуть к нему. Хотя толком даже не знал, что надеялся там увидеть – своих родных, беззаботно продолжающих свой ежедневный быт, будто ничего не случилось? Нет, конечно, такого не будет. Дом оказался совсем чужим. Улица, номер – всё то же, но всё другое. Забор, цвет фасада, даже выбитые окна были обрамлены в совершенно незнакомую раму. Ну, конечно. Это же не его мир. Это не его место. Тогда он впервые почти захлебнулся отчаянием. Это страшно. Но после слов Сонхуна он невольно пытается сравнить, что страшнее: увидеть, как погибла твоя семья, и знать, что ты никогда её больше не увидишь, или потерять её, цепляясь за призрачную надежду когда-нибудь к ней вернуться? Он не знает и, если честно, знать не хочет. – Пойдём, нужно поспать, – от душевных метаний в очередной раз спасает Сонхун. Кажется, это входит в его привычку. Протянутая для помощи подняться рука сухая и, на удивление, почти горячая. Но держаться за неё странно: то и дело обращаешь внимание на то, насколько же разные их миры, и возвращаешься к мыслям о длительности всего этого ужаса. У Джейка кожа мягкая, здоровая, полная жизни, и его пальцы, в отличие от рук ребят, украшают лишь редкие маленькие царапины, которые он всегда получал случайно по своей рассеянности, банально, зацепившись за отошедшую от края стола щепку или не поладив с кошкой своего друга. Руки этих парней сухие, неприятные на ощупь, с кое-как наспех подрезанными, местами просто поломанными ногтями. Каждая трещинка на коже так и норовит разрастись в болезненную ранку и начать насмешливо кровоточить, желая лишний раз напомнить о реальности. Волосы блёклые, сухие, постриженные совсем неровно и явно впопыхах. На ум Джейку даже не приходит ни одной догадки о том, в каких условиях и чем они подрезают свои отросшие волосы. Вряд ли они успевают заскочить в какую-нибудь парикмахерскую с мастером-самоучкой. Все эти детали ужасно пугают. Смог бы он сам продержаться несколько месяцев в таких условиях? Возможно, если бы рядом были такие, как они. Но думать об этом не хочется. Сейчас у него ещё есть надежда. Нужно подождать всего немного, пару дней, и он обязательно найдёт путь обратно. Он будет дома. Ночуют прямо на земле, подкладывая под голову рюкзаки. Костëр не разводят. Во-первых, потому что нечем (если только поднатужиться и потереть несчастную палочку о какое-нибудь бревно, как, кажется, говорили в школе на уроках выживания, или это было в мультике из не такого далекого детства – уже никто не помнит и не собирается вспоминать), во-вторых, хотя это и должно быть «во-первых» и «в самых главных», они не должны вообще как-то обозначать себя и показывать признаки жизни, а костёр – даже такой важный, согревающий и освещающий непроглядную ночную темноту – приближает возможность их обнаружения неизвестно кем к ста процентам. Они не могут рисковать. Что ж, приходится довольствоваться только холодной и сырой землëй. Возможно, о здоровье им больше никогда не придётся печься, если никто однажды так и не проснëтся. А пока они только жмутся друг к другу без какого-либо стеснения, стараются соприкоснуться как можно больше, чтобы поделиться тем теплом, которое ещё способно выработать истощённое тело. Джейк тоже долю тепла получает. Никто, на самом деле, смерти его не желает, поэтому о том, чтобы не подпустить его к себе, речь даже не заходит. И когда Джейк несмело ложится рядом, но не так близко, как другие, Чонвон вздыхает и тянет его к себе, пока они не соприкоснутся боком, сразу закрывает глаза, чтобы избежать неловкости, а Сонхун осторожно обнимает за плечи. И вот так, прижимаясь щекой к чужому плечу, пока со всех сторон его закрывают от этого мира, Джейк почему-то впервые чувствует себя в безопасности.