Бойтесь темноты

Часть первая.

Чего ты на самом деле боишься?

      — Сэм, послушай…       — Нет, — я дергаюсь в сторону, стараясь сохранить остатки самообладания — их, по правде говоря, не так уж и много, — я не намерена слушать очередную байку о том, что тебе жаль, Роб.       Роб смеряет меня виноватым взглядом. Он похож на ребенка, которому приходится выслушивать нравоучения по поводу своего хулиганского поведения от собственной матери. Но наш с ним диалог мало на это смахивает — скорее, походит на разрастающийся скандал, собирающий заинтересованные взгляды, и медленно перетекает в желание ударить его как можно сильней. И не просто влепить банальную пощечину, а врезать по лицу кулаком, выместив весь тот коктейль, что бурлит глубоко внутри.       Роб это прекрасно понимает. Потому, когда позади него слышится тихий шепот, а в спину впивается несколько пар глаз, уставившихся прямиком из холла отеля, он делает неуклюжий шаг назад, убирая руки в жест капитуляции.       Я невольно оглядываюсь. Яркий свет ламп неприятно мажет по глазам; выбившиеся из хвоста волосы хлестко ударяют по щеке. Взгляд же падает на приоткрывшуюся дверь, из-за которой выкатывается тележка с моющими средствами и корзиной для грязного белья. Появляющаяся из того угла Мэри — в слегка укороченной форме по фигуре, с ярким макияжем и теряющейся в уголках губ ухмылке — выглядит настолько довольной и веселой, что ком подкатывает к горлу вместе с раздражением, застряв где-то поперек.       Чертов Роб. Со стороны мы наверняка похожи на выясняющую отношения парочку. Уж лучше так бы и было — не пришлось бы слишком долго мусолить эту тему, тут же выкинув её из головы. Но все куда прозаичнее: Роб никогда не был моим мужчиной. И, более того, не привлекал ни в плане симпатии, ни в плане хорошего отношения, ни в плане хоть какого-нибудь сочувствия, которое окружающие к нему испытывали.       Дело далеко не в моей к нему предвзятости, а в том, что Роб слишком хорошо умеет притвориться хорошим, когда на самом деле не такой. Видимо, делать вид бедной овечки, скрывая под собой больше, чем показываешь куда проще, чем признать очевидное — Роб полный мудак.       И, несмотря на то что я всегда стараюсь относиться к окружающим с пониманием, терпение, которое я титаническими усилиями пытаюсь сохранить, начинает лопаться подобно мыльному пузырю. Это сложно. Мне даже смотреть на него противно: пусть бы он лучше грубил, ругался и с пеной у рта доказывал, что это не его вина. Но Роб все еще стоит передо мной, и я чувствую себя такой злой, такой… противной от того, что все равно где-то в глубине души испытываю к нему чертову жалость.       Потому что это далеко не первая попытка Роба стащить чью-нибудь безделушку. Не первый раз, когда многие работники отеля говорили, как горят его глаза при заселении весьма обеспеченных клиентов, номера которых ему предстояло обслуживать. Роб слишком часто оправдывал свои грехи болезнью — клептоманией — и это стало до того тошнотворно и неуместно, что я правда едва сдерживаюсь, чтобы самолично не достать из внутреннего кармана его униформы украденную цепочку.       Пожалуй, уже давно стоило уволиться из этой богадельни и найти себе место получше. Желательно дома, чтобы только дистанционно общаться с персоналом или клиентами, а не воочию видеть весь этот идиотизм.       — Живо отдай. — Я вытягиваю руку, продолжая глядеть на Роба исподлобья. Он неуклюже переступает с ноги на ногу, тяжело вздыхая, и нерешительно тянется во внутренний карман бежевого пиджака. — Это зашло слишком далеко.       — Сэм, пожалуйста…       — Каждый раз, Роб, каждый божий раз я слышу эти слова. О том, как тебе жаль, что это больше никогда не повторится. Я жалела тебя. Честное слово, я столько раз давала тебе повод реабилитироваться, но… некоторые привычки не меняются, не говоря уже про людей. Я устала.       — Но ты же знаешь! Если я потеряю эту работу…       — Ты сам виноват в этом, Роб. — Я выдергиваю украшение и сжимаю его с такой силой, что след плетения отпечатывается на ладони вместе со следами ногтей.       Сердце беспокойно стучит в груди, и кажется, что еще немного и оно точно выпрыгнет через горло вместе с остатками воздуха. Это все просто… за гранью. За гранью моих возможностей, за гранью терпения, за гранью сегодняшнего дня — все с самого утра идет наперекосяк.       Мне отчаянно хочется, чтобы рабочий день наконец закончился.       — Я не вызову копов, если ты напишешь заявление по собственному и уберешься отсюда прямо сейчас, — жестко чеканю я, продолжая сверлить его злым взглядом. Роб опускает глаза в пол, не в силах выдерживать мой тяжелый взор секундой дольше. — Это наилучший исход, который я могу тебе предложить, не беря в расчет остальное. И тебе бы радоваться, ведь, поверь, я в шаге от того, чтобы хорошенько тебе врезать.       Роб поджимает пухлые губы. Тень мрака на его лице больше не вызывает былой жалости. Его угловатая и сгорбленная фигура, сделавшая легкую поступь ко мне навстречу, бегающие по сторонам глаза, в которых нет и тени раскаяния — лишь страх вновь оказаться там, откуда Роб пришел — только и наводят, что волны раздражения.       Я прохожу мимо него ровной походкой, сжимая бедную цепочку настолько, что кожа в районе ладони начинает неприятно ныть. Женщина, стоящая возле стойки ресепшена, одетая в деловой костюм и с явным презрением на лице, недовольно окидывает меня взглядом — та самая клиентка, вещь которой Роб решил незаметно стащить. Вышло, правда, слишком заметно.       — Мы приносим свои искренние извинения за данный инцидент. Спасибо, что не обратились в полицию. — Я виновато вкладываю цепочку в раскрытую ладонь незнакомки.       И хоть голос остается весьма спокойным, внутри все трясется и бьется-бьется-бьется. Мои пальцы слегка дрожат от переизбытка негативных эмоций, но женщине напротив нет до этого дела — поджатые тонкие губы превращаются в одну сплошную линию, а рука грубо и бесцеремонно выдергивает украшение, успев при этом мазануть острыми и длинными ногтями по коже.       — Данный сотрудник будет наказан, а чтобы возместить моральный ущерб компания предлагает вам…       — Мне плевать! — резко выплевывает она. — Надеюсь ваше скудное заведение прикроют к чертям собачьим! Будьте уверены: отзыв об этой помойке я накатаю такой, что сюда больше никто не сунется!       — Простите за доставленные неудобства. Мне правда жаль, что так вышло.       Женщина ничего не отвечает: стук каблуков по кафельной плитке шумит в такт с вибрацией мобильного в кармане, а в следующую секунду плечо обдает тянущейся болью от соприкосновения с чужим. Взгляд устало цепляется за удаляющуюся фигуру, а после падает на наручные часы — смена закончится через полчаса. В лучшем случае уеду отсюда вовремя, однако… благодаря Робу вряд ли это будет таковым. На ковре у босса придется пробыть значительно дольше.       Нужно перекурить, иначе я реально убью кого-нибудь, — думаю я и направляюсь к черному выходу, не удосужившись даже взять с собой куртку.       Улица встречает меня шквальным ветром напополам с дождем. Стекла окон, виднеющиеся по левую сторону кухни, слегка дрожат. Капающая с неба морось и вовсе мочит носы рабочих туфель. Я опускаюсь на корточки недалеко от двери и обнимаю себя руками. Дрожь становится слишком явственной, неприятной, болезненной, будто кто-то внутри отчаянно пытается вырваться наружу. Мысли путаются, зацикливаются вокруг одного и того же момента, произошедшего ранее. Мне стыдно, неудобно, практически удушливо в очередной попытке собраться с силами и постараться сдержаться в собственных нахлынувших так резко эмоциях.       Плакать не хочется. Хочется, наверное, закричать, чтобы выдернуть из пролетов ребер это противное ощущение. Кружащийся возле лица и в легких дым совершенно не помогает привести себя в порядок. Я прикрываю глаза, набирая полную грудь воздуха, и резко выдыхаю, задрав голову кверху. Как-то все в последнее время слишком дерьмово складывается.       С работой, будь она неладна, с личной жизнью — точнее её полнейшим отсутствием (и роман на одну ночь — не в счет), — с финансовым положением. Сегодня утром в почтовом ящике обнаружилось уведомление о выселении, так как оплата на жилье возросла, а зарплата из-за мелких инцидентов потерпела урезки. Младший брат, похоже, снова пошел по наклонной и ввязался в очередную игру с наркотиками, вот только вряд ли в этот раз лечение в клинике даст свои плоды. Все… разваливается на глазах, будто превратившись в одну-единую черную полосу, что не имеет какого-либо конца. С каждым днем все тяжелей, проблем все больше, а с каждой попыткой их решить становится только хуже, и я уже совершенно потеряла всякую надежду изменить хоть что-то.       А ты ее хоть раз искала? — усмехается эго. — Кажется, у тебя и надежды на то, чтобы вылезти из этого дерьма никогда не было.       Дверь черного выхода издает характерный скрип. Я поворачиваю голову. Мэри, вышедшая на улицу, неожиданно кидает в меня куртку, достав из фартука пачку тонких дамских сигарет.       — Если заболеешь, то некому будет строить этих неумех, — протягивает она, встретившись с моим недоуменным взглядом. — А у нас, к сожалению, больше нет таких, как ты, Сэмми.       — Вау, а ты и впрямь умеешь делать комплименты. — Усмешка трогает мои губы. — И почему я все это время думала, что ты знаешь только язык оскорблений?       — Сегодняшний день исключение. В конце концов, кто еще скажет тебе какая ты все-таки глупая, когда игнорируешь здравый смысл и действуешь на свой нос? Но ты все правильно сделала. Я имею ввиду Роба.       — Знаю, но вряд ли мне от этого легче, — невесело усмехаюсь я. —Ей-богу, я ненавижу эту работу. Может, хочешь на мое место? Лучше уж буду менять простыни, находить под кроватью использованные презики и походить на неудачную версию диснеевской золушки, чем все это.       — Ну уж нет, Сэмми, разгребайся с этим дерьмом сама.       Если меня здесь оставят.       Я накидываю куртку на плечи.       — Не принимай близко к сердцу, — вновь проговаривает Мэри и затягивается сигаретой. — Та тетка все равно не богачка. Я это поняла еще когда она заселилась. Паленые туфли от «Витона», дешевые шмотки, купленные по распродаже на Амазоне. А как выглядел её спутник, ты видела? Да это же самая отвратительная смесь бульдога и Стива Бушеми! Ей явно потребовалась не одна бутылка бурбона, чтоб лечь с ним в постель.       Я пропускаю смешок. В такие редкие моменты Мэри наконец становится собой – обычной, с довольно специфическим юмором и без попытки казаться самой настоящей стервой. Порой я не понимаю, как вообще можно сочетать столь разительно отличающиеся друг от друга качества. Например, доброту и при этом колкость, если все идет не так, как Мэри хочется. Или наглость, за которой – как сейчас – прячется забота. Мэри и правда поразительная.       Стоит хоть кому-то попытаться проникнуть в её мир, как она тут же сбивает спесь. Этим Мэри ясно дает понять, что у всего есть границы. Границы доброты, границы личного пространства, границы… собственных интересов, которые многим нравится ставить под сомнение.       Думаю, именно поэтому Мэри никогда не стесняется выразить свое мнение. Не стесняется быть жестокой и прямолинейной, особенно в моменты, когда такой действительно стоит быть. Она всегда говорит, что думает.       Иногда эта черта в ней безбожно раздражает. А еще напополам с этим вызывает зависть – я не такая. Делать в угоду себе… непривычно. Родители всю жизнь вкладывали в меня это дурацкое чувство жертвенности во имя чего-то хорошего, правильного. И оттого неприязнь к Мэри поначалу усиливалась, а после стала вызывать потаенное чувство восхищения.       Мэри знает, чего хочет от жизни. Она живет по кодексу «Сначала я, а потом уже вы», что всегда вызывает диссонанс в общении с остальными.       Но я никогда не считала её плохой. За три года совместной работы мне не раз приходилось ловить себя на мысли, что если бы она была чуточку проще, то мы бы наверняка сдружились. И эта дружба явно была бы крепче моих нервов, половина которых уже давно пала бравой смертью.       — Спасибо, — спустя пару секунд взаимного молчания протягиваю я. Мэри одаривает меня ухмылкой, что показывается в уголке пухловатых губ, и кивает. — Как-то прохладно сегодня.       — Неудивительно: ноябрь в Лондоне всегда отвратительный. Надо бы отсюда валить. Желательно куда-нибудь южнее, к теплу, чтоб перестать платить непонятно за что баснословные деньги. Ты вообще видела, что сейчас происходит в магазинах? Я уже молчу о том, что пришлось отказаться от шоппинга из-за отвратительного импорта.       — Не знаю, что хуже: обсуждать с тобой экономические проблемы или выслушивать в свой адрес оскорбления. Похоже, Амазон разорится, если ты покинешь фанатский клуб шмоток из интернета.       — Еще не поздно начать дискуссию, но ты явно проиграешь: у тебя сердобольности больше, чем у принцессы Дианы, когда она ездила по бедным странам и общалась с голодными, больными детьми. Завязывала бы ты жалеть остальных. Пора себя пожалеть. В этом мире никто, кроме тебя самой, тебе не поможет. Чуда не существует, Сэм, заучи это правильно раз и навсегда.       — Напутствия – явно твой конек, — весело улыбаюсь я и тушу сигарету о влажный асфальт, никак не решаясь покинуть курилку первой. — Не думала сменить сферу деятельности? Пойти работать, не знаю, в церковь? Такой монашки им явно не хватает. Правда, сомневаюсь, что тебя не выгонят за пристрастие к алкоголю и чужим кошелькам. О, и к красивым прихожанам.       — А мне вообще работать не нужно, знаешь ли. Только мечты о деньгах вряд ли прокормят. Но я свое возьму. Отель – отличная перспектива подцепить себе какого-нибудь богатого иностранца и уехать с ним на родину. Достойная цель, что окупает мое нахождение посреди грязного белья, моющих средств и таких, как ты.       — Что ж. — Все же поднимаюсь на ноги. — Тогда удачи. Только слишком сильно не усердствуй. Вряд ли Хулио Пенья любит надоедливых.       — Спасибо за совет, мамуля. — На лице Мэри отражается такая же смешливая улыбка. — Обязательно учту, когда он заберет меня в Мадрид.       Телефон в кармане вновь расходится вибрацией. Я вытаскиваю его наружу и устало гляжу на дисплей, глубоко при этом вздохнув – оттягивать неизбежное весьма глупая затея. Звонок Эмита напополам со звонками Дэниса – младшего брата – настроения совершенно не прибавляют. И как бы не хотелось, но поговорить с боссом и братом придется в любом случае.       И лучше бы начать с Эмита.

* * *

      — Следующая станция «Голдхок-роуд». Будьте осторожны и держитесь за поручни во избежание падения.       Створки с шумом захлопываются. Я с грохотом бросаю сумку на свободное место у окна и приземляюсь на жесткую поверхность скамьи, стараясь выровнять сбившееся от бега дыхание. Прилипший к спине свитер неприятно колет влажную кожу.       В это время в метро всегда практически безлюдно. Учитывая, что пришлось провести у Эмита намного больше положенного времени, в двенадцать часов ночи полупустой вагон метро не кажется чем-то сверхъестественным. Сидящий в другом конце паренек даже не дергается, когда поезд начинает движение — видимо, настолько сильно погружен в сон, что инородный шум его совершенно не трогает. Сквозь стук рельс продолжают доноситься женские голоса.       Упираюсь виском в холодное стекло и прикрываю глаза, в которых будто собран весь песок Сахары. Усталость камнем опускается на плечи и давит настолько, что организм клонит в сладостный сон. Мобильный, как назло — или, может, в спасение от очередного телефонного разговора с Дэнисом — разрядился и лишил меня возможности послушать любимую музыку через шипящие китайские наушники.       Но этого и не требуется. Под закрытыми веками пестрит столько, что музыка бы только сбила от попытки привести в порядок мысли. Например, переварить до конца всю сегодняшнюю ситуацию и новую санкцию в отношении зарплаты; решение проблем с оплатой квартиры, которой вскоре может не стать — и искать жилье нужно уже сейчас, если не получится оплатить чертову коммуналку; навязчивость младшего брата, который видит во мне лишь возможность поиметь фунт другой. Хотя, конечно, с Дэнисом еще можно как-то решить проблему, игнорируя попытки вновь появиться в моей жизни в качестве законопослушного родственника. С квартирой же… туже. Да и с меланхолией, если честно, тоже.       Я устала. И подавленность наряду с начинающейся депрессией только усугубляют положение. Я не вижу никаких решений проблем, как и не вижу иного выхода, кроме как сбежать. Только куда? Вопрос слишком сложный и очевидный. Возвращаться обратно к родителям… не совсем то, о чем можно грезить и брать хоть в какой-то расчет. Мы слишком отдалились друг от друга, чтобы играть в хорошую семью. Там, скорее, получится плохая пародия, которая в конечном итоге заставит меня пожалеть о столь импульсивном решении. Да и вряд ли родители будут рады видеть меня снова — после произошедшего с Дэнисом я зареклась больше не появляться в стенах родного дома во избежание очередных истерик и рукоприкладства от собственного отца.       Скрежет рельс в очередной раз врывается в вагон. Я мотаю головой и резко выдыхаю, разлепив усталые веки. Нужно отвлечься от удручающих мыслей и перестать углубляться в психоанализ своей неудачно сложившейся жизни.       Взгляд мельком проходится по скудному количеству пассажиров. Все тот же паренек с огромными наушниками, переговаривающиеся между собой девушки, не замечающие ничего вокруг. Глаза останавливаются на двух крепких мужчинах, сидящих напротив, и женщине, что находится меж ними.       Странная, — первое, что приходит в голову, когда я окидываю её с ног до головы. Стеклянный, прозрачный взгляд, словно дымка над гладью реки. Острые — чересчур, если всмотреться чуть дольше — черты лица, паутинка вен возле глаз и шеи, темные блестящие в тусклом свете вагона волосы, а еще приличный брючный костюм, наверняка от «Берберри», потому что выглядит далеко не дешевым. На ней нет пальто, и это уже вторая странность, за которую я цепляюсь. Третьей становятся лакированные туфли, что явно не по погоде.       Я невольно бросаю взгляд на свои замшевые ботинки. В сравнении с женщиной я выгляжу как самое дешевое платье из секонд хэнда, проеденное молью. Куртка на мне куплена на распродаже в «Нэкст», маникюр на сцепленных в замок пальцах совершенно отсутствует, джинсы такие же затертые и влажные, как и замшевые ботинки.       Такие как эта женщина не ездят в метро. Им предпочтительнее такси класса люкс — в силу финансов, ведь бедной она явно не выглядит — или личный автомобиль с водителем во главе. Как её вообще занесло сюда? Потому что её спутники, лица которых буквально копия друг друга, совсем не походят на личную охрану.       Я быстро отворачиваюсь и ощущаю легкую неловкость за то, что слишком долго пялилась. Мысли хаотично перебивают друг друга в попытке успокоиться и не слишком заострять на этом внимания.       Я ведь никогда не засматривалась на людей дольше положенного. То ли в силу воспитания («Не глазей! Это некрасиво!» — вечно одергивала меня мать), то ли в силу безразличности.       Но женщина то и дело притягивает взгляд. И смотрит в ответ — прямо, открыто, слишком резко и до раздражающего неприятно. Я чувствую это боковым зрением, упрямо всматриваясь через пыльное стекло в соседний вагон, и всячески стараюсь игнорировать. Но выходит пока что не очень.       Поезд неспешно замедляется. Створки с шумом раскрываются на пустой и безлюдной платформе. Я лениво поворачиваю голову, замечая, как вплывающий в вагон парнишка, облаченный в черный длинный плащ, медленно проходит мимо и останавливается аккурат возле противоположной двери, а после облокачивается на нее спиной.       Ростом примерно шесть с небольшим футов, через черный капюшон черты лица проглядываются с переменным успехом, пусть россыпь веснушек на подбородке, линии скул и шее в теплом свете лампочки вырисовывается отчетливо. Длинные тонкие пальцы, словно созданные не иначе, чем для фортепьяно, перемотаны бинтами. Совсем не вяжется с образом.       Крайне странный денек, — про себя подумаю я.       А затем вновь ловлю прямой и неприятный — пробирающий до скачущих по загривку мурашек — взгляд, теряясь в легком возмущении и негодовании.       Что ей нужно? Чего она так на меня смотрит? У меня что-то на лице?       Я пытаюсь не начать злиться. Рой бесконечных вопросов так и жалит порядком подуставший мозг, вызывая тем самым мигрень. На языке же вместе со слюной собирается горечь. Может, стоит спросить — в порядке ли она? Потому что здоровой — с такой-то бледностью лица и полной отрешенностью во взгляде — дама явно не выглядит.       Мы так и продолжаем смотреть друг на друга. Голова, несмотря на то что пару минут назад все было в полном порядке, слишком резко начинает весить центнер. Перед глазами все плывет, в ушах звенит, словно кто-то включил телевизор, что отчаянно пытается поймать сигнал, и мне становится больно дышать. Во рту удушливая сухость, сердце в груди сбивается с намеченного ритма, как и дыхание — создается ощущение, будто произошел резкий скачок давления наперебой с панической атакой.       Смутно… знакомое ощущение, отпечатанное на подкорке дурацким дежа вю. Рука кое-как находит поручень — единственный холодный в этом вагоне элемент, — и я попытаюсь сглотнуть. Скрежет рельс становится еще громче, распространяясь наперебой со стелющейся, подобно туман, пустотой. С каждой секундой звук бьет по вискам, шумит наперебой с бегущей по венам кровью и отдает по нервным окончаниям, не смея затихать. Мне становится страшно и, наряду с тем, практически нечем дышать.       Помутневший взгляд в очередной раз натыкается на стеклянный взгляд напротив. Я захожусь громким кашлем. Горло сжимается будто кто-то врезается в него пальцами. Глаза наливаются слезами. Я обеспокоенно мечусь меж пассажирами взглядом, но замечаю, что в вагоне никто не обращает внимания на мои жалкие попытки втолкнуть сухими губами желанный воздух. Лишь дернувшаяся фигура парнишки, лицо которого продолжает скрывать капюшон, пристраивается возле поручня, едва ли касаясь моей руки.       Это нереально. Со мной не может такого быть. Я ведь не умираю, верно? Я не могу умереть! Я просто переработала. Просто… слишком сильно устала, пережив за один день столько стресса, что хватит на годы вперед. Но тогда почему так паршиво? Почему… кто-то будто пытается вытолкнуть меня из собственного тела?       Время замедляет ход: бездонные колодцы напротив утягивают все дальше, сознание отчаянно борется со сгущающейся под веками темнотой, которой покрывается вагон. Я проваливаюсь куда-то, едва улавливая, как свет начинает беспрерывно моргать. Но не как обычно, а будто в типичном (и дурацком, ведь я терпеть не могу подобное) фильме ужасов, яркими вспышками слепя напрягающийся зрачок.       Боже, это же не долбанный «Пункт назначения»! Не хочу оказаться погребенной заживо в метро! Тем более в компании этой странной троицы, парнишки в капюшоне вместо лица и не затихающих ни на секунду двух девушек, что продолжают обсуждать, какой Питер все-таки урод с маленьким членом.       Вдох застревает где-то меж горлом. Поезд, на удивление, замедляется. В этот же момент чья-то рука, вцепившись в мою, тянет меня за собой, заставляя подняться на ноги. Сквозь полузакрытые веки, перед которыми все также плывет, удается рассмотреть лишь темную фигуру в плаще, прежде чем раскрываются створки вагона, и мы выскакиваем на пустующую платформу. Я останавливаюсь все тем же обморочным взглядом на вальсирующих по коже веснушках и острой линии чужих скул.       — Эй, какого хрена? — непонимающе срывается с губ. Я резко вырываю ладонь из хватки чужой руки. — Вы… что себе позволяете?       Створки поезда закрываются. Состав неспешно двигается с места. Я пытаюсь заново научиться нормально дышать. А затем наконец-таки понимаю, где именно нахожусь. И главное с кем.       Незнакомец молчит, не торопясь с ответом – его рука, так и оставшись висеть в воздухе, еле заметно покрылась алыми разводами сквозь бинты. Я замечаю кровь не сразу: взгляд продолжает блуждать по скрывающемуся под капюшоном лицу в попытке выделить для себя хоть какую-нибудь отличительную деталь. В конце концов, заглянуть ему в глаза, чтобы увидеть истинный мотив или толику раскаяния — это последний поезд до моей станции. А добираться из Лэтимер-роуд до своего дома не слишком удобно, если не говорить о том, что опасно — все-таки неблагоприятный район Лондона, который славится своими криминальными историями и многочисленными сводками в ленте утренних новостей.       Вернувшийся к щекам жар неприятно облепляет кожу. Нервный смешок поневоле вырывается откуда-то из пределов груди, эхом озаряя пустующую станцию.       — Играешь в молчанку, значит, — зло тяну я, закидывая сползшую с плеча сумку обратно. — Окей, шизик, продолжай и дальше отмалчиваться. Я просто вызову копов и посмотрим: заговоришь ли ты с ними.       Но парень не двигается. Лишь рука, дернувшись в сторону капюшона, откидывает тот немного назад. Отсвет ламп падает на чужие черты, и бросающееся в глаза лицо, что все еще наполовину скрыто чертовой тканью, почему-то кажется мне смутно знакомым. Чужие губы вдруг искажаются в смешливой полуулыбке, а затем и вовсе являют сдавленный смех, заставляя меня изогнуть бровь в явном недоумении.       — Я сказала что-то смешное?       — Обычно в подобных ситуациях люди говорят: «Спасибо», а не угрожают полицией, — лукаво улыбается незнакомец. Я непонимающе хлопаю глазами, пытаясь понять, что происходит.       — Спасибо? Ты только что силком вытащил меня из вагона! И непонятно зачем: то ли ради шутки, то ли потому что отбитый на всю голову! — Я упрямо делаю несколько шагов назад, осознавая всю опасность нахождения в компании незнакомого и подозрительного мужчины. А после уверенно выставляю руку, когда он пытается подойти ближе. — Нет-нет, даже не смей приближаться ко мне, чудик.       Пальцы отчаянно пытаются нашарить в кармане сотовый. Удручающая мысль, что он разрядился по пути к метро резко врывается вместе с непрошенной горечью. На что я собралась вызывать копов? На голубя?       Мысленно хочется застонать. Парень же остается на месте, не сводя с меня пристального и в меру насмешливого — судя по тому, как дрожат уголки его губ — взгляда.       — Удивительно, как все закономерно, да? Телефон сел, исходя из того, что ты до сих пор не вызвала любителей пончиков, а в вагоне тебе резко стало плохо, буквально на грани обморока.       — Откуда ты…       — Знаю? — Чудик склоняет голову немного в сторону, едва сдерживаясь от саркастичного смешка. — Ты удивишься, если я расскажу. Те двое, сидевшие напротив, придерживали уже мертвую женщину, а ты чуть не стала сосудом для неупокоенной души. За гранью фантастики, скажи же?       Я застываю. Не спорю: та чертовщина минутами ранее была реально страшной, однако из его уст это кажется бредом. Бредом, от которого впору бы рассмеяться, покрутить пальцем у виска и успокоить взволованное сердце, что продолжает барабанить в груди. А лучше вызвать психиатрическую помощь, причем нам обоим: ему из-за сказанного, а мне из-за увиденного. Потому что я не сомневаюсь — то, что было в вагоне явно попахивает начинающейся шизофренией.       Я отчаянно ищу взглядом хоть одну живую душу в радиусе фута в надежде, что все это недоразумение наконец подойдет к концу. Глаза вместо людей натыкаются на пустоту, и мне хочется истерически рассмеяться.       Либо я правда сошла с ума, либо этот парнишка. А, может, мы оба на самом деле поехавшие.       Даже с виду понятно, что с ним что-то не так. Густые темные брови, миндалевидные глаза, в каре-ореховых радужках которых продолжает искриться смех, курносый нос. В нем нет абсолютно ничего и одновременно с этим есть что-то, что заставляет взгляд намеренно возвращаться к чертам. Коротких рыжих волос, которые слегка взъерошены, касается все та же обмотанная в бинт ладонь. Капюшон неспешно падает назад, открывая тем самым вид на аккуратные уши, скрытые все теми же едва дотягивающимися до кожи волосами.       Я сглатываю.       — Ладно, обойдусь без слов благодарности, — он вздыхает. — В следующий раз аккуратнее. И прикупи-ка какой-нибудь амулет. Ты ж, ей-богу, ходячее приглашение для подобных тварей.       Парнишка разворачивается. Слуха касается тяжелое эхо шагов, удаляющихся в сторону выхода.       И это… все? Он действительно уйдет? Уйдет после сказанного? После того, как я чуть было не потеряла сознание, а затем оказалась вытянутой из вагона?       Я и сама не понимаю, как срываюсь с места и успеваю пальцами вцепиться в ткань чужого плаща, отчего фигура резко останавливается и медленно оборачивается, встречаясь со мной взглядом.       Боже, ну и зачем ты это сделала? — недовольно молвит внутренний голос. Я же, пытаясь ответить себе на тот же вопрос, лишь сконфуженно поджимаю губы. Мне и самой хочется знать.       В глазах чудика проскакивает доля замешательства, темная же бровь вздергивается кверху.       — Осторожнее, дамочка, я довольно падок на светловолосых красавиц вроде тебя, — ухмыляется он, наконец нарушив молчание. Я поджимаю губы еще сильнее, совершенно не оценив долю шутки. — Что, стало интересно, да? Или хочешь удостовериться: псих я, шутник или все-таки говорю правду?       — Кто ты, черт возьми, такой?       — Тот, кто все еще ждет благодарности за чудесное спасение красавицы от больших проблем.       — А по мне так ты не меньше, чем поклонник Ван Хельсинга, единственная прерогатива которого вести себя, как клоун!       Рациональная мысль о том, что я явно поспешила, приходит не сразу: возвышающаяся передо мной фигура резко заполняет собой пространство, напоминая кроличью нору, в которую я, как Алиса из Страны чудес, проваливаюсь с головой. Рука отпускает ткань и интуитивно прижимается к груди, и мне становится ужасно неловко — раньше я бы такого себе не позволила.       Незнакомец насмешливо выдыхает.       — У меня полно разных амплуа, милая. Так что давай на этом и закончим, окей? Я пойду дальше по своим делам, ты — по своим. Вернешься в свою реальность с плюшевыми пони, прикупишь пару вещичек получше, сделаешь что-нибудь с волосами. В общем, благополучно забудешь о произошедшем и больше никогда к этому не вернешься, что скажешь? На твоем месте я бы согласился.       — Ты хоть сам улавливаешь логику своих слов? — недовольно бурчу я. — Сначала вытаскиваешь из вагона, потом просишь благодарности за это, несешь бред про каких-то тварей, а по итогу требуешь забыть. Тебя точно не роняли в детстве? Иначе я просто не могу объяснить ход твоих мыслей.       — А ты… забавная. — Уголки его губ вновь растягиваются в улыбке. — Говоришь, что я несу бред, но при этом продолжаешь слушать.       — Потому что надеюсь, что ты скажешь что-нибудь вразумительное.       — Прости, но врать — не моя сильная сторона. Я итак уже наболтал лишнего. Впрочем, — его рука тонет в глубоком кармане плаща, а затем вытаскивает оттуда разноцветный клочок бумаги, смахивающий на флаер, которые обычно суют при входе в метро, — держи. Я не любитель, конечно, подобных местечек, но тебе, думаю, понравится.       Пальцы неуверенно цепляются за протянутую бумажку. Надпись «Мемориальная площадка принцессы Дианы Уэльской» словно насмехается надо мной вместе со стоящим напротив чудиком.       — Я буду там завтра, около трех дня, прямо напротив кораблика. Звучит, будто я зову тебя на свидание. Так волнительно.       Я невольно мну клочок, а затем зло сую его в карман куртки. Мой испепеляющий взгляд незнакомец предпочитает игнорировать.       — Зачем все это? — сокрушаюсь я, отчаянно пытаясь не задохнуться от нахлынувшего раздражения. Я уже чувствовала сегодня нечто подобное, различие лишь в том, что теперь напротив стоит не Роб, которого действительно можно было треснуть. Передо мной в буквальном смысле возвышается длинная черная фигура, которая совершенно не вызывает доверия и чувства безопасности. — Ты действительно думаешь, что я приду? Настолько глупой я кажусь?       — Не глупой. Очень даже привлекательной, встреться мы при других обстоятельствах…       — В тебе ни капли серьезности.       — Так скучно жить. Доля юмора не бывает лишней, особенно в моментах, когда жизнь неплохо встряхивает за плечи. Ты можешь не приходить, ведь мои слова и даже этот клочок бумаги тебя ни к чему не обязывают.       — Но?       — Но если тебе и правда интересно, ну или ты хотя бы немного веришь, что произошедшее — реальность, я буду ждать. В конце концов, кто знает, может, это судьба.       — Это просто смешно! Серьезно, ты ведь прикалываешься надо мной?       — Конечно. Просто забыл красный нос и клоунский парик дома. Завтра, если все же придешь, обязательно наряжусь в соответствующий костюм.       — Да с чего ты вообще взял, что я приду?       Парнишка обнажает улыбку.       — Не знаю. Спишем это на мою чуткую интуицию. Или дар провидца — называй, как хочешь.       — С твоим даром проблемы, чудик. Как и с тобой, потому что знай — я не приду.       — Вот и увидим.       Чудик в плаще взмахивает рукой на прощение, даже не оборачиваясь. Я провожаю его взглядом до тех пор, пока он совсем не исчезает в тени. Прохладный ветер, гуляющий по улице, мажет по щекам и вновь возвращает к реальности — нужно успеть хотя бы на автобус.       Я невольно ловлю себя на мысли, что все это просто нелепо. Мы ведь не в дурацком фильме о паранормальном! Это реальная жизнь с ворохом проблем, моральных тягот, с её горчащими реалиями вопреки радужных ожиданий.       И пусть я уже подуспокоилась, внутри все равно продолжает сотрясать страх, походящий на ядовитую змею, что ползет под кожным покровом. Воспоминания о произошедшем никак не хотят выходить из головы. Я стою здесь, по ощущениям, целую вечность, прежде чем все же двинуться в противоположную сторону к выходу. И мыслями — раз за разом — возвращаюсь к мертвой женщине, которую придерживало двое крепких мужчин.       Просто… безумие.