Бойтесь темноты

      Темнота под веками клубится вместе с проникающим из окна светом. Темнота мешает сон и явь; дышится тяжело и удушливо, словно я задыхаюсь — легкие с силой выталкивают воздух наружу. Мелькающие и мутные образы кружатся вокруг, походя на вихрь, и грудь начинает саднить. Ни вдохнуть нормально, ни выдохнуть. Резко распахиваю глаза, уперевшись испуганным взглядом в потолок, и рука замирает возле грудной клетки, с силой сжав одеяло. Играющие наверху солнечные отсветы расплываются по слегка пожелтевшей побелке.       Невесомо ощупываю влажный лоб – испарина облепляет тело, будто вторая кожа. Одеяло спешно летит в сторону, и проникающие сквозь окно потоки свежего ветра тут же мажут по разгоряченной коже. Голова ватная и тяжелая — оторвать её от подушки дается труднее, чем думалось. Взгляд все еще мутный и размытый: мебель двоится, черные пятна вальсируют перед зрачком в резком и неприятном танце.       В горле сухо. Я тянусь к краю тумбочки за стаканом, но тот выскальзывает из-под пальцев и комично летит на пол, приземляясь на ковер и выливает содержимое на ворс. Удрученно вздыхаю. Чертово невезение.       Часы, висящие напротив, отчитывают десять часов утра. Оживший мобильный, расходясь по ровной поверхности клокочущей вибрацией, начинает играть слишком громко. До того, что я морщусь и с раздражением хватаю телефон, намереваясь включить режим полета. Но останавливаюсь: мигающие на дисплее буквы заставляют выдох потеряться меж пролетов ребер.       И когда это бабушка в последний раз звонила мне сама?       — Да, — хрипло шепчу в трубку и упираю свободную ладонь в матрас. Тело такое же ватное, как и голова: едва получается сесть, сдерживая рвущийся откуда-то из горла болезненный стон. Почему так паршиво?       По ту сторону динамиков раздается недовольный вздох.       — Ты еще спишь? — скрипучим голосом интересуется бабушка. Тон её отдает легким холодком, и я на секунду жалею, что все же приняла вызов.       — У меня выходной. Имею право.       — Не дерзи старшим, — укоризненно тянет она. — В твоем возрасте в такое время уже нужно быть на ногах.       Только нравоучений с утра пораньше не хватало, — думаю я, кое-как поднявшись на ноги.       В глазах резко темнеет; комната начинает кружиться подобно колесу обозрения, и я чуть не теряю равновесие, успевая рукой зацепиться за изголовье кровати. Холод комнаты кусает открытые участки тела.       Переступаю упавший стакан и едва сдерживаю ругательства — ворс влажный и неприятный на ощупь.       — Что-то случилось?       — Твой брат. Ты же знала, да? Этот паршивец опять взялся за старое!       — Откуда ты знаешь? — недоуменно интересуюсь я.       Плохое предчувствие подступает вместе с тошнотой, что обжигает пищевод и нещадно пытается вырваться наружу. Я сглатываю, но это не помогает: спазм сжимает горло, дрожь бесконтрольно бежит от загривка до конца позвонков. Новый глоток воздуха лишь неприятно проходится по трахеи и тянет за собой еще один спазм.       Тело совсем не слушается. Я кое-как вбегаю в ванную, больно ударившись об косяк плечом, и склоняюсь над унитазом, чувствуя, как горячая консистенция поднимается по горлу, а после окрашивает белоснежную поверхность туалета желтовато-мутной жидкостью.       — Сэм? — обеспокоенно зовет меня бабушка. Но я не отвечаю — лишь сплевываю следом, пытаясь избавиться от неприятного привкуса желчи. Палец вдавливается в кнопку слива. — Опять, небось, питаешься сплошным канцерогеном. С твоим-то желудком!       — Прошу, давай без этого, бабуль.       — Не внуки, а одно огорчение! — возмущается бабушка. Поток слов слышится будто бы через вату. Я прислоняю голову к холодному кафелю и прикрываю глаза, чтобы сконцентрироваться — дышать становится чуточку легче. — Этот засранец стащил мои деньги, Сэм, вот откуда я знаю!       — Ты снова пустила его к себе? Боже, неужели опыт прошлого тебя ничему не научил? — горько усмехаюсь я, представляя, что и в этот раз Дэнис обобрал её до нитки под типичным для себя предлогом, что обязательно отдаст, как только сможет. До чего все это абсурдно и не вовремя. — Снова на те же грабли, ба.       — Я думала, что после клиники он действительно завязал!       — Конечно, а я получила аудиенцию с Королевой Елизаветой, и она подыскала мне годное местечко у себя во дворце.       — Сэм!       — Дэнису никогда нельзя верить. Все, что он говорит нужно делить на два, но ты этого не делаешь. Вместо этого только я плохая.       — Потому что это ты увезла его! Он смотрел на тебя!       — Я баловалась травкой в колледже, но никогда не переходила грань. Не я подсадила его, как и не я продолжаю жалеть его и давать деньги, думая, что он наконец станет в моих глазах таким, каким я себе его придумала. Давай закончим этот бессмысленный разговор. Все уже давно поняли, что я виновата во всех смертных грехах, незачем напоминать.       — Помоги ему, — просит бабушка и шумно выдыхает. Я усмехаюсь, едва ли сдерживаясь оттого, чтобы не рассмеяться, а после не расплакаться. — Он же все-таки твой брат.       — Я до сих пор выплачиваю деньги за его лечение, если ты еще не забыла. И я устала. Пускай его спасением займется кто-нибудь другой из нашей семьи. В конце концов, у тебя все еще есть сын, который по праву считается его отцом. Может хотя бы он попытается что-то придумать. Я умываю руки.       — Ему не до этого.       — Ему всю жизнь было не до этого. — Голос начинает дрожать. От обиды, от понимания, что родителям просто все равно на наши проблемы. Глазницы, высушенные ярким светом, предательски щиплет. — А я не нанималась быть Дэнису нянькой до конца жизни. Пожалуйста, давай закончим этот разговор. Мы ни к чему не придем.       — Бессовестная! — бабушка переходит на грозный крик, и я закусываю внутреннюю часть щеки, отнимая телефон от уха.       Пальцы по наитию нажимают на сброс. Тихий всхлип, сорвавшись с губ, являет за собой лишь подступающую к горлу истерику.       Это несправедливо. Это все просто чересчур подло хотя бы по отношению ко мне — человеку, что столько времени лез из кожи вон, чтобы помочь тому, кому эта помощь оказалась не нужной. Я не знаю, что чувствовать в этот момент правильней — жалость к себе или угрызения совести, которая едким шепотом накручивает мысли, словно на моток, но мне неприятно. До того, что хочется запульнуть мобильный в стену и больше никогда ни с кем из родственников не разговаривать. Я всю жизнь старалась делать все правильно, поступать с людьми так, как хотела бы, чтобы поступали с мной. Но иногда реальность мало сходится с ожиданиями — я поняла это еще давно, но упорно отторгала эту истину. Потому что отчаянно верила, что когда-нибудь и ко мне станут относиться также.       Не стали. Когда появился Дэнис, любовь родителей к нему стала ощущаться чересчур остро. Конечно, в то время ревновать к младшему брату было вполне естественно — все внимание было приковано лишь к нему одному. Но даже когда мы выросли, разница отношений стала видна невооруженным взглядом — Дэнис получал все, что хотел, и неважно, каким образом добивался этого.       Я прекрасно помню, как его баловали. Как уступали ему во многих спорах, как пытались исправить его скверные оценки, нанимая тем самым репетиторов, когда мне приходилось самой часами сидеть за учебниками, чтобы поднять свой балл (больше для того, чтобы мной гордились, нежели для себя самой). Помню, что все истерики, ссоры, все его бесконечные «хочу» исполнялись будто по велению волшебной палочки, ведь Дэнис особенный. Только его заслуги всегда оглашались вслух; только его победы родители с упоением пересказывали своим друзьям и родным, будто этот безалаберный мальчишка и правда был чертовым гением.       Им безукоризненно восхищались, ставили в ранг божества, которого не видал мир, и я чувствовала обиду. Чувствовала, что не заслуживаю того же, чего заслуживает он, не прилагая для этого тех усилий, которые приходилось прилагать мне. И прозаично, что Дэнис до сих пор остается их самым главным очарованием. Любимый, лучший на свете сын, который уже давным-давно не такой, да и был таким лишь в детстве — вот в чем заключается вся правда.       И как же филигранно он все это разрушил. Их идеальный ребенок, гордость семьи Лойд, оказался наркоманом. Дэнис никогда был глупым – умел притвориться таковым, когда было удобно. Однако плохой пример старшей сестры, как и плохая компания во многом повлияли на его восприятие окружающего. Дэниса отчислили в конце второго года за прогулы. В то время он как раз перебрался жить к своим дружкам на окраину Лондона, где зависал большую часть времени в очередном наркотрипе, и оценки, как и будущее, его совсем не заботили. Какие заботы, когда ты упорот настолько, что не можешь подняться с кровати и осознать, что вообще происходит? Он нарочно умолчал о своем отчислении, ведь прекрасно знал, что Дарлин – наша с ним мать – обязательно заберет его обратно под свое крыло, чтобы держать подле себя. Но все сложилось куда занимательнее.       Родительные надежды канули в лето, когда я отправила его в клинику. Этим я перечеркнула не только их старания, светлое будущее для Дэниса и всю его жизнь. Я перечеркнула и наши с ними отношения, навсегда повесив на себя клеймо виноватой во всех смертных грехах. Кто-то же должен отдуваться за все плохое.       Этим кем-то стала я. Девочка, что в детстве не видела любви, девушка, которая и по сей день её так и не получила.       Мне всегда, сколько себя помню, самой приходилось добиваться желаемого. И неважно в чем это выражалось: во внимании родителей, в отношении сверстников, учебы и противоположного пола. Пускай удавалось не всегда точно и не всегда так, как ожидалось, но я правда старалась; я так сильно хотела, чтобы родные смотрели на меня также, как и на брата, что желание быть лучше стало идеей фикс. У меня были самые высокие баллы в классе, куча грамот и первых мест на соревнованиях, я сама прошла отбор в колледж, подрабатывала, чтобы накопить на мелкие расходы. Я ничего не просила взамен, не требовала и не вымаливала, лишь хотела, чтобы они просто мною гордились.       Родители не ценили это по достоинству: с тех пор, как я переехала жить в Лондон, они изредка посылают мне деньги, пытаясь таким образом показать, что им вроде как есть до меня дело. Поздравляют лишь на праздники, иногда забывая даже про мой день рождения. Звонок посреди недели — это не иначе, чем очередная просьба проведать Дэниса, если он не берет трубку.       Я уже давно перестала надеяться, что мы когда-нибудь сможем стать той самой семьей, о которой грезит каждый нормальный ребенок. Я – явно не та её часть, с которой привыкли считаться.       Возможно, именно по этой причине я не люблю Дэниса так, как должна. Внутри у меня копиться только обида, злость и непринятие. Ни тепло, которое сестры все равно проявляют к своим младшим братьям, ни уважение, которого он на самом деле не заслуживает. Ничего, абсолютно пустое и дурное в остатке. Дэнис для меня всего лишь имя, как прилагающийся предмет интерьера в родительском доме, как вьющийся у ног бездомный пес, который рядом лишь для того, чтобы выклянчить еды и скрыться за ближайшим поворотом.       Дэнис по сей день пытается найти во мне собственную выгоду. Я не припомню ни единого случая, когда мы бы действительно походили на родных брата и сестру. Не проходило и дня, чтобы мы не ссорились и не старались сделать друг другу как можно больней.       Дэнис в этой игре явно выигрывает. Так что неудивительно, что все вылилось в это — осуждение и попытку заставить меня поступить «правильно» по отношению к брату. Только это «правильно» разнится. И для меня оно видится совершенно по-другому.       Я жалею, что повелась на собственную сердобольность. Жалею, что попыталась исправить свои чувства к нему — это ведь тоже должно было быть «правильным», мы же все-таки семья. Не стоило увозить Дэниса в подростковом возрасте, когда его личность формировалась и запрещенные вещи становились тем, чего ему по истине хотелось; не стоило показывать ему жизнь в большом городе, пытаясь таким образом исправить пропасть меж нами. Лучше бы он так и остался в Хэрроу с родителями, тогда бы не пришлось выслушивать всю эту чушь о том, что я его испортила.       Дэниса испортила дурная компания. Дэнис собственными руками испоганил свое будущее и плевал на мнение каждого, кто твердил ему завязать. Только кому до этого есть дело?       Я поджимаю колени к груди и упираюсь в них лбом. Зебра жизни, кажется, превратилась в одно сплошное черное: никакого просвета на что-то светлое. Проблемы наваливаются одна за другой; я уже и думать забыла, что когда-то жить было гораздо проще.       Было ли? Наверное, в те незабвенные детские времена, когда я гостила у бабушки. В Дувре было свое очарование, свой ход жизни, и в нем я ощущала себя наконец… собой. Потому что там, несмотря на то, какой скрягой порой была бабуля, меня действительно любили. Будто незаметная девочка наконец становилась центром хотя бы чего-то. Бабушка, в отличие от родителей, никогда не делила нас с Дэнисом между собой: все всегда было поровну. Если он провинился, и она знала, что я к этому не причастна, то наказывала его, а не беспочвенно верила в то, что это моих рук дело.       И я понимаю, почему бабушка так ведет себя – банальное беспокойство, он же все-таки её внук. Пусть непутевый и проблемный, но она любит его не меньше, чем меня. Раз уж мы семья и я в ней – старше, значит, это моя прямая обязанность – опекать и подчищать все дерьмо, что остается после Дэниса. Чертова несправедливость.       Странно, но перед глазами почему-то всплывает очередное воспоминание из детства: укрытый зеленью луг, на котором трава, казалось, тянулась ввысь к небу, желтое – как лимонная корка – солнце, теряющееся в лазурном небе, летний ветер, путавшийся меж волос и тепло чужой спины, что соприкасалось с моей. Велосипед лежал где-то в стороне – кажется, в тени пышного клена – сама же я сидела на земле, пытаясь пальцами ухватиться за едва видимые пушинки облаков. Детский голос позади, неспешные напевы дурацкой песни, шумевший вокруг ветер. Впервые в моменте жизни было… спокойно. По-настоящему.       Дэниса тогда оставили дома за очередную провинность – он случайно поджег сено, которое находилось рядом с конюшней, балуясь с лупой в попытке поджарить колонию муравьев. В наказание его заставили убирать за свиньями. Мне пришлось ехать до магазина за мукой и другими продуктами одной — бабушка собиралась готовить пирог.       С одной стороны, мне даже было искренне жаль Дэниса – запах в свинарке был похож на смесь помоев, земли и аромата городской свалки. И учитывая его брезгливость, Дэнис наверняка развел истерику, даже не ступив внутрь и шагу. С другой же стороны, перспектива отдохнуть от его общества казалась мне ужасно привлекательной. Он носился за мной буквально хвостиком все летние каникулы, вечно надоедал и пакостил, а порой выводил меня настолько, что запереть его в этот самом свинарнике на ночь казалось мне неплохой идеей.       Магазин находился в пятнадцати минутах езды. Я молниеносно выкатила ржавый велосипед со двора. Мой путь проходил вдоль зеленых лугов, на которых то и дело паслись овцы да лошади, затем мимо чащи леса, а после вдоль небольшого водоема, находившегося ближе к спуску с горы. Я остановилась там лишь на обратном пути. Раскинувшееся озеро манило искупаться, народу в этой местности отчего-то практически не было, и я, будучи в одном ситцевом платье, без зазрения совести коснулась ногами теплой воды. К тому моменту прошло уже достаточно времени, но возвращаться к уборке в саду совершенно не хотелось.       Я нарочно медлила с возвращением. Нахождение возле небольшого озера действовало, как глоток долгожданной свободы от беспокойного нрава Дэниса, от различных указаний бабушки, от негромкой игры радио, что стихало лишь к вечеру. Тянущиеся ввысь кувшинки у кромки берега поблескивали, неприхотливая мелодия природы под танец солнечных зайчиков манила пройти чуть дальше, ведь день выдался аномально жарким — ткань платья продолжала липнуть к спине вместе с выбивавшимся из хвоста волосами.       Я даже не сразу услышала возню где-то неподалеку. И обернулась лишь тогда, когда чужой велосипед с грохотом упал на притоптанную траву, а веселый говор стал на порядок громче.       Лицо мальчика, которого я видела впервые, в памяти сейчас расплывается белой кляксой. Все никак не могу уловить момент, чтобы досконально впитать в себя его черты. Только голос, только незатейливый мотив песни «Я поцеловалась с девушкой» Кэтти Перри из его уст, только тепло его тела и прохладу воды, когда он нырнул под воду и окатил ею меня, казалось бы, с ног до головы. Запах мыла, что легонько касался носа вместе со свежестью травы уже после того, как мы мокрые уселись спинами друг к другу, навевали что-то очень теплое.       Мне было не больше двенадцати, кажется. Вспоминание о том дне напоминает едва уловимую дымку над гладью того самого озера — с проблесками, неяркое и совсем неточное. Но если бы я вновь вернулась, если бы только снова уловила его запах, возможно, сумела бы наконец вспомнить того мальчишку, что был ненамного меня старше.       Телефон, вновь разойдясь вибрацией по кафельной плитке, возвращает в реальность. Включить режим полета в этот раз удается без всяких проблем — тишина шипит подобно белому шуму, неприятно ударяя по вискам. Я поднимаюсь на ноги, пальцами ухватившись за холодную керамическую раковину и нахожу свое отражение в висящем напротив зеркале. Измученная, грустная улыбка, что появляется на покрасневшем лице не навевает ничего, кроме желания врезаться кулаком в чертово стекло. Но вместо этого я включаю кран с водой, чтобы почистить наконец зубы.       Во рту все еще чувствуется привкус желчи.

* * *

      Погода ближе к обеду испортилась: снег, который обещали синоптики, превратился в мелкую морось. Ветер завывает даже в капюшоне, проворно забираясь внутрь и проникает за шиворот. Утыкаюсь носом в намокший шарф, повязанный на шее, и вздыхаю — в парке, где намечена встреча, ни единой живой души, не считая пустующих скамеек и бездомного, что придается блаженному сну.       Я не собиралась приходить. Не собиралась разговаривать насчет вчерашнего и думать обо всей этой ситуации в целом. Но если с первыми двумя пунктами было проще, то с последним явно выходила накладка — я думала. И думала настолько сильно, настолько тщательно, постоянно ища в этом хотя бы толику логики и объяснения, что ночь далась мне крайне тяжело — уснуть под гнетом мыслей вышло лишь к утру.       Самочувствие еще отвратительнее, чем вчерашний день в целом. Тошнота периодически подкатывает к горлу неприятными приливами и обжигает пищевод; корень языка до сих пор хранит неприятный привкус желчи, сколько бы я ни пыталась скрыть его за кофе и зубной пастой. Голова все еще ватная, виски немного поламывает, как и кости. Создается ощущение, будто заболеваю.       Вот только что-то упорно подсказывает, что это никоим образом не вяжется с болезнью — всего-навсего нервы.       Пальцы дрожаще выуживают мобильный из кармана. Взгляд упирается на время — пятнадцать минут. Он опаздывает на пятнадцать минут.       А чего ты ожидала? — подначивает подсознание. — Что он чудесным образом явится вовремя? Да весь его чудаковатый вид доказывает, что пунктуальность — явно не его конек.       С шумом выдыхаю и убираю телефон обратно. Пальцы находят пачку сигарет и потертую зажигалку. Табличка рядом с кораблём, что возвышается на против, гласит: «Курение запрещено».       — Все-таки пришла. — Слышится аккурат позади. Я резко оборачиваюсь, едва сумев спрятать от незнакомца испуганный взгляд. Тот старается подавить смешок. — А говорила, что не придешь. Долго ждешь?       — Достаточно. На время принципиально не смотришь? — хмыкаю, насупившись.       — Предпочитаю жить по внутренним часам. — Пожимает плечами он. — Замерзла?       — Даже если так, давай обойдемся без мнимой заботы о той, кого видишь второй раз в жизни.       — Боже, да ты просто прелесть какая добрая! — смеется парнишка. — Я, конечно, понимаю твое возмущение, но давай не будем начинать знакомство с выяснения отношений. Здесь недалеко есть кофейня. Если хочешь пройтись, чтоб немного оттаять, я не против. Может, угостишь кофе и меня заодно. Что-то вроде перемирия, м?       Наглец, — в сердцах думаю я.       Взгляд невольно проходится по лицу парня и мельком окидывает с ног до головы: видавшие виды Мартинсы, все тот же длинный плащ, руки, скрытые под тканью темных перчаток, короткая шапка цветом в пурпурный, которая весьма странно контрастирует с торчащими из-под нее рыжими волосами. Вроде ничего необычного, но выглядит он все равно крайне странно.       — Веди. Но это только потому, что я правда замерзла и жуть как хочу курить, — проговариваю я и неспешно двигаюсь в сторону выхода. Чудик, словно тень, шагает вслед за мной. — И кофе я тебе не куплю.       — Ты злая, — все тем же насмешливым тоном тянет он. — А казалась такой милой вчера.       — Тебе показалось.       Мы выходим на оживленную улицу. Магистраль, усеянная автомобилями, шумит вместе с передвигающимися мимо людьми. Стоящая в воздухе нота суеты нисколько не успокаивает. Я зажимаю меж губ фильтр сигареты и поджигаю табак. Потянувшийся возле лица дым с легким привкусом шоколада на секунду скрывает лицо парнишки, что догоняет и теперь возвышается рядом. Он заинтересованно поглядывает в мою сторону, усмехаясь при этом уголком губ, и достает из огромного кармана блистр с жевательной резинкой баббл гам.       Я не решаюсь затевать разговор. Рой мыслей подавляет всякое желание расспрашивать его прямо сейчас. Может, потому что я сама жду, что он начнет первым, может, где-то в глубине души не надеюсь, что услышу что-нибудь адекватное в ответ. Но одно знаю точно — говорить первым он не станет, потому что вместо того, чтобы хотя бы попытаться, чудик, словно ребенок, надувает пузыри из жвачки.       Мы сворачиваем. Ветер усиливается, и кожа в районе щек продолжает гореть от потока дождя, что медленно струится сверху. Парнишка останавливается возле небольшой двери, заставляя на секунду опешить, и, раскрыв её шире, приглашающим жестом руки дает мне возможность зайти внутрь первой.       Я неловко протискиваюсь мимо. Спотыкаюсь об порог и ловлю еще один насмешливый взгляд. Чудик прижимает кулак к губам и пытается сдержаться в попытке не рассмеяться.       — Забыл предупредить о ступеньке, — вслед за этим проговаривает он. Я одариваю его уничтожительным взглядом. — Неловко вышло.       — Действительно, — шепчу я и все-таки захожу внутрь.       Кофейня встречает нас резким запахом молотых зерен. Первое за что цепляется взгляд — за милых чаек из дерева, что украшают стену над кассой и полки с разновидностью всевозможных сиропов. Теплые огни гирлянд, что развешаны по всему периметру, декоративные неживые ветки хвои, мостящиеся на стенах, придают уюта. Пустующих столиков здесь большинство, хотя непонятно, почему именно: кофейня прямо возле дороги, цены весьма демократичные, а улыбающийся за стойкой бариста и вовсе выглядит настолько приветливо, что будь я в другом настроении, улыбнулась бы в ответ. В дальнем углу сидит парочка, и судя по тому, как миленько они друг с другом воркуют, наше появление их совершенно не интересует.       — Шаги не платные. — Шепотом раздается прямо у самого уха. Я оборачиваюсь, вскидывая голову настолько, что слышится характерный хруст и следом — смешок. — У тебя такое забавное выражение лица каждый раз, когда я пытаюсь шутить, что не могу удержаться.       — А стоило бы: услуги ортодонта сейчас шибко дорогие, если дорожишь своими зубами.       Я упрямо подхожу к стойке. Бариста, очаровательно улыбнувшись, интересуется заказом. Фигура позади — та самая, которую я стараюсь не терять из поля зрения — подходит к прилавку со сладким. Зажегшаяся детская радость при виде шоколадного куска чизкейка заставляет подавить смех.       Боже, как же это… нелепо. Он же буквально как ребенок, что очень сильно хочет игрушку и всем своим видом это показывает.       Мне вдруг почему-то становится немного совестно: да, он и правда чудной, но вчера, возможно, этот парень действительно спас мне жизнь. Хотя бы тем, что единственный заметил, как плохо мне стало и без слов вытащил меня на свежий воздух. Мне сложно не злиться на него прямо сейчас, но рациональная часть меня все еще настаивает на том, что нужно быть более благосклонной. В конце концов, кто знает, что бы было, не поступи этот чудик иначе.       Бариста выжидающе поглядывает то на меня, то на парнишку. Я достаю из небольшой сумки кошелек, удрученно глянув в содержимое. У меня осталось всего триста фунтов до следующей зарплаты – вчера пришлось оплатить хотя бы малую часть за коммуналку, а значит, раскошеливаться особо и не на что. Так что пусть этот жест доброй воли будет моим первым взносом для очистки кармы, дабы хоть как-то её уравновесить.       Кое-как поборов желание себя ударить, беру два латте и чертов кусок чизкейка. Чудик, улыбаясь, будто чеширский кот, благодарно кивает.       — Это не акция милосердия, если что, — проговариваю я, когда мы опускаемся за столик вместе с чашками. — Будешь должен в двукратном размере.       — Ты сама купила, я не просил.       — Да, тонко намекал, — фыркаю я. — Видел бы ты свой щенячий взгляд. Я уж было подумала, что ты сейчас расплачешься. Ну или начнешь облизывать витрину, вариантов было не так уж и немного.       — Ладно, возможно, я чуточку схитрил. — Он поудобнее устраивается на стуле и закидывает одну ногу на другую. — Но сработало же. Так что насчет злюки я все-таки ошибся. Теперь здесь на одного голодного меньше, ну, не считая тех двоих позади – они, кажется, сейчас лакомятся друг другом.       — Давай ближе к делу, я не слишком хорошо себя чувствую, чтобы пить кофе так далеко от дома, — протягиваю я, но парочку взглядом нахожу, стараясь сдержать рвущуюся на губы улыбку – они действительно чуть ли не пожирают друг друга губами.       — Побочка от вмешательства, такое случается. Я не зря говорил про амулет. Правда, мало верю, что тебя такое спасет, но попробовать стоит. У тебя же буквально брешь.       Тепло от кофе приятно обжигает кожу и будто согревает все изнутри, когда руки касаются чашки. Я неспешно делаю глоток и смотрю на парня из-под ресниц. Он лениво поворачивает голову вбок и рассматривает творящееся за пыльным стеклом действо, резко став каким-то серьезным.       — Брешь? — я вздергиваю бровь, абсолютно не понимая, о чем он. Вилка, лежащая на столике, оказывается в руке парнишки и аккурат у края втыкается в кусок торта. — Серьезно, это звучит не менее бредово, чем твои вчерашние россказни о душе.       — Твои комментарии только затягивают время, милая. Уже стало лучше?       — Ладно-ладно, я буду молчать.       — Слышала о таком явлении, как вселение в тело беса? Ну та церковная бурда, когда якобы в человеке оказывается другая сущность, которую демоном называют. Священники молитвы для изгнания читают, люди им беспочвенно верят, все это сопровождается напевами, мрак в общем. Я во все это не верю, так как существование Бога — всего лишь призыв верить хотя бы во что-то, чтобы руки лишний раз не опускать. Но косвенно, конечно, вся это связано между собой. Я имею ввиду религию, причем любую из направлений: будь то буддизм, ислам или католицизм. В буддизме, например, много говорится о ауре человека, энергии, то, какой она бывает и как легко её можно пробить. Так вот ты — пробитая, как легкие курильщика со стажем. По этой причине, в общем-то, ты и почувствовала то самое явление в метро. Тонкая как нитка, едва видимая энергия, которая иссекает — я тебе не завидую.       Чизкейк на конце вилки исчезает у него во рту. Глаза, что до этого излучали долю насмешки и веселья, становятся на порядок серьезнее. Я ловлю себя на мысли, что даже их оттенок изменился — то ли от освещения, то ли, потому что мне кажется. Но охра, несмотря на теплые переливы света, начинает отдавать чем-то холодным.       — Такими темпами любое вмешательство подобных существ и вовсе лишит тебя возможности нормально жить, если не той самой жизни.       — Я не понимаю. Ни единого слова из сказанного тобой. Звучит, как бред сумасшедшего.       — Хм. — Он облизывает губы. — Давай попробуем по-другому. Ты слышала о… ногитцунэ? Хотя нет, наверняка не слышала. Это из японской мифологии, можешь ознакомиться на досуге. Пример вроде понятный, во многом объясняет причины подобных явлений, ну или в конце концов схож с тем, что на самом деле происходит. Если вкратце, то существуют неупокоенные души: жертвы не самых радужных обстоятельств, чаще всего люди, которые умирают не по собственной воле или их смерть несет насильственный характер. В зависимости от того, каким человек был при жизни, души делятся на категории: те, кто уходят с миром, не имея умысла на совершения правосудия – обычно такие полны смирения со своей судьбой; и те, кто этого правосудия желают даже после смерти – месть же блюдо, которое подают холодным. Конечно, бывают и исключения, когда душа не хочет уходить, считая, что здесь у нее есть еще не оконченные дела и они мало связаны с местью. Либо душа просто потерялась. Но такие встречаются реже, чем те, кто умирает в ходе неудачно сложившихся обстоятельств. Так вот ногитцунэ как раз из тех, кто не желает отправляться в иной мир. Им мало важны обстоятельства, месть для них — панацея. И чаще всего от них прежних — ну, до того, как они умерли — не остается вообще ничего человеческого. Им плевать на то, что у тебя может быть своя жизнь, цели, мысли. Если они видят брешь — обязательно ею воспользуются. Неважно, хочешь ты того, сопротивляешься или даже не помышляешь о происходящем — они берут то, что считают своим по праву. И высасывают все до последней капли, пока от тебя не останется ничего, что было. Ты понимаешь?       — Немного. — Я отчаянно пытаюсь не подавиться кофе.       Зря я пришла. Он несет полную ахинею, и я ему совершенно не верю. Но он верит, и если только на секунду представить, попытаться поверить, не считая себя такой же сумасшедшей, вспомнить вчерашнее, то… звучит не так уж и бредово. Почему мне стало так плохо там, при встрече с женщиной? Списывать это на стресс… разумно и логично, но что, если он прав? Что, если та незнакомка в конечном итоге оказалось мертва? Кто те двое? И почему в ленте новостей до сих пор ничего не крутят о трупе в метро?       Я вытаскиваю из кармана куртки мобильный, намереваясь проверить новости. Чудик, резко придвинувшись к столику чуть ли не вплотную, старается заглянуть в экран.       — Что, решила все-таки прогуглить про ногитцунэ?       — Нет. Если ты говоришь, что та женщина была мертва, то её уже должны были найти. Ну или хотя бы тех двоих, что были с ней в вагоне.       — Вряд ли. — Качает головой парень. — Их видят только одаренные. Ну, такие как мы с тобой. Если думаешь, что кто-то действительно решился перевозить труп в метро, то у меня для тебя плохие новости. Тех двоих, что её придерживали называют стражами. А женщина — всего лишь душа, которую они каким-то образом успели перехватить. Я предполагаю, что стражи отслеживают души и перевозят их в какое-то определенное место. А, может, и вовсе лишают эти самые души возможности вернуться обратно в тело. Честно говоря, я сам не раз задавался вопросом о том, кто они на самом деле такие, как и не понимаю, зачем именно им это нужно.       — Откуда ты все это знаешь? — Не найдя ничего в новостной ленте, кладу телефон на столик. — Это же… безумство! Тем более, с чего это… э… – стражам? – перевозить ту женщину в метро? У них нет другого способа перемещения в пространстве? Звучит очень бредово.       — Может и есть, это всего лишь мои предположения. Да и знаю я о них не так много, как ты думаешь. Есть пара мыслей, конечно, но вряд ли тебе это пригодится. Судя по тому, каким взглядом ты на меня смотришь, верить моим словам тебе труднее, чем воспринимать вчерашнее. Лучше держись от всего этого подальше – это мой добрый совет на будущее. Кто знает, чем в следующий раз для тебя может обернуться встреча с ними, учитывая, каким магнетизмом для неупокоенных ты обладаешь.       — По-моему, ты бредишь. Я серьезно. До вчерашнего дня я их и не видела никогда, не говоря уже о… душах? Я даже не могу всю эту чушь переосмыслить, не то, чтобы говорить о ней!       — Врешь. — Его лицо становиться чрезмерно серьезным. Бровь приподнимается вверх, а рука – он даже не снял перчатки, реально чудик! – взмывает вверх вместе с вилкой и указывает прямо на меня. Я одариваю его мрачным взглядом, стараясь сохранить остатки самообладания. — Ты видела, просто вряд ли придавала значение. Слушай, ты можешь не верить, мне без разницы, но то, что у тебя реально проблемы — это видно на лицо. Я имею в виду, что с твоей брешью надо что-то делать, а то ты реально же магнит. Не будь меня рядом, кто знает, что бы с тобой стало.       — И что мне с этим делать? — Я устало укладываю щеку на раскрытую ладонь. — Давай, мистер я-все-знаю, просвети меня.       Парнишка выветрено хватается за чашку, приложив ту к губам. Минуту смакует кофе, выдерживая таким образом театральную паузу, а затем, поставив чашку обратно, пожимает плечами.       — Без понятия. В таких вещах я, к сожалению, не силен. Впрочем, наверное, можно попробовать сходить, хм, не знаю, к шаману? Или к колдуну, они же вроде всей этой бурдой занимаются. Укрепишь энергию, возможно, перестанешь выглядеть так, словно скоро двинешь кони. Обратись за помощью, я серьезно.       — Я поняла. Можешь не повторять о том, что все ужасно плохо тысячу раз за разговор? У меня помимо всей этой чепухи забот хватает. Теперь еще и эта… сверхъестественная чертовщина.       Я прикрываю лицо руками, понимая, что больше не выдерживаю.       — Слушай, я понимаю. Принять это все гораздо тяжелее, чем кажется. Верить – подавно, я бы и сам себе не поверил, окажись на твоем месте. Но опускать руки – не вариант. А ты, судя по тому, что вокруг тебя буквально сгущается безысходность, вот-вот норовишь их опустить.       — Да, спасибо за моральную поддержку, о которой я не просила, — язвлю я.       — А меня и просить не надо, — вернув в голос ноты веселья, проговаривает чудик. — Лучше поменьше думай обо всем этом.       Да после твоих слов будешь тут не думать.       — Зачем ты тогда помог мне? — изгибаю бровь и возвращаю взгляд к его лицу. — И зачем мы встретились сегодня, если с моей, так называемой, брешью тебе не помочь?       — Не знаю, — вновь пожимает плечами он и отправляет в рот еще один кусок чизкейка. — Я подумал, что будет весело. Встретиться, поговорить, познакомиться. Я уже давно нормально ни с кем не общался. Еще и с девушкой. Тем более, что она тоже видит нечто подобное. А еще очень привлекательная и как раз в моем вкусе. Это как выиграть джекпот. Приз же не всегда должен иметь какую-то логику, а? Да и я, по правде, не надеялся, что ты придешь.       — Я и не собиралась.       — Но пришла. — Снисходительная улыбка окрашивает его губы. — Жалеешь?       — Немного. Ожидала, возможно, чего-то вполне реального, а не всего… этого. Но какая теперь разница? Это ничего не меняет. Я чувствую себя так, будто меня перекрутили в мясорубке. И ни на что не могу списать это, ведь все равно ни черта не понимаю.       — Дальше – хуже.       — Ох, давай только без вот этого твоего бреда про брешь, окей? И без этого тошно.       Я опускаю голову, прикрывая на секунду глаза. В тишине слышатся редкие шорохи где-то за стойкой и тихий смех за столиком в углу. Мысли беспорядочно путаются и все, чего хочется – так это оказаться дома, забраться под одеяло и никогда оттуда не выходить. Моя жизнь теперь напоминает какую-то глупую комедию с нотками мистики, и вместо того, чтобы разбираться с реальными проблемами вроде моего надоедливого младшего брата, я сижу здесь с чудовищно странным, болтающим всякую ахинею парнем, имени которого до сих пор не знаю. И самое смешное, что он правда верит в это. Да нам определенно нужно сходить проверить голову.       — Ты… так и не назвал своего имени.       Мой голос, все еще звуча слишком устало, но вполне заинтересовано, рассеивает повиснувшее между нами молчание.       — А я уже и не надеялся, что ты спросишь, — усмехается чудик. — Лип. Сокращенно от Филипп. Не люблю, когда мое имя звучит полностью. А ты…       — Сэм.       — Сэм, — тянет каждую букву Лип. — Тебе подходит. Что ж, тогда приятно познакомиться, Сэм.       Он протягивает мне руку, как бы намекая на рукопожатие. Недоверчиво окидываю её взглядом, медля, но все же цепляюсь за его руку своей. Ладонь Липа горячая даже сквозь ткань перчаток. Легкая дрожь пробегает по загривку и вниз по позвонкам, на миг заставляя картину перед глазами потемнеть, а после заиграть органикой красок.       Ослепляющие лучи оранжевого солнца, перетекающие в алый. Ощущение, будто что-то вязкое и липкое неприятно стекает по лбу где-то слева. Осторожно дотрагиваюсь до кожи кончиками пальцев и чуть обжигаюсь об субстанцию. Ладонь, попавшая в поле зрения, отдает вся красным. Кровь.       Её запах – металлический, неприятный, слегка душащий и забирающийся в легкие непрошенным гостем – окутывает сначала нос, а затем наполняет рот, заставляя откашляться. Звуки смешиваются в какофонию; пространство слепит глаза. Это все походит на воспоминание – не мое – но четкое, осязаемое, будто другая реальность. Всего на секунду задумываюсь о том, что ощущения кажутся чересчур знакомыми, прежде чем что-то инородное выталкивает меня оттуда.       Лип, отпустив мою руку, загадочно улыбается.       — Ну, — он отправляет последний кусок чизкейка в рот, пока я пытаюсь прийти в себя и не решаюсь задать вопрос «Какого черта?» вслух, — думаю, на этом можно закончить. Не то, чтобы твоя компания утомляла или была неприятной – пожалуй, именно такой я и представлял нашу встречу. Однако у меня все еще есть неоконченные дела, а судя по тому, какой усталой и болезненной ты выглядишь, задерживать тебя на еще одну чашку кофе уже даже как-то неправильно. Но к шаману ты все-таки сходи, не помешает. Может, реально амулет даст какой-нибудь, не знаю. И… — он поднимается на ноги, держа в руках чашку, и залпом допивает оставшееся кофе. — Не вешай нос раньше положенного, окей? Борьба за место под солнцем – чудовищно занимательна, если знаешь, за что борешься.       — А ты мастер толкать философские речи, — беззлобно усмехаюсь уголками губ, находя все это ужасно забавным и пугающим одновременно. — Сам Аристотель позавидовал бы.       — Ты еще не видела, каким милым я могу быть, если купить мне еще один кусок чизкейка.       — Обойдусь. И… спасибо. Попытка действительно неплохая, если на секунду перестать видеть в тебе вчерашнего чудика.       — Это можно считать за комплимент?       — Вполне, если ты любишь такого рода комплименты.       — Тогда спасибо. И за кофе тоже. А еще за чизкейк – он просто обалденный. В следующий раз, если все же встретимся, кофе с меня.       — Даже не надейся.       — Ничего не могу обещать. — Пожимает плечами Лип. И, подмигнув напоследок, спешно следует к выходу.       Я наблюдаю за его удаляющимся силуэтом, не зная, что чувствую больше: полнейшую растерянность или жалящий ребра смех оттого, что на секунду позволила себе поверить, что он может оказаться прав и сказать мне что-то существенное.       Все это не укладывается в голове. Стражи, неупокоенные души, речи о бреши. Верить всему, что Лип говорил я не обязана, но… какой-то частью внутри себя почему-то верю. Сходить к шаману идея крайне идиотская, однако, какова вероятность того, что это сработает? Дарлин часто говорила, что люди сами творцы своей жизни, так что в этом я даже не сомневаюсь – слишком глупо свешивать свои неудачи на чье-то вмешательство извне. Но чего стоит попробовать? В конце концов, сама убежусь в том, что выжила из ума и перестану думать об этом.       С этими мыслями я покидаю кофейню. Ветер, льдинами царапая щеки, стал еще холоднее, и дождь, что до этого моросил улицы, неожиданным образом сменился тонкими хлопьями снега, что исчезают в слегка потемневшей улице талой водой.       Первый снег выглядит весьма воодушевляющее на фоне всего, что произошло. Меньше, чем через месяц Рождество, будет неплохо, если погода наконец устаканится – частые дожди в этом году стали буквально проклятьем Лондона. Наверное, в ближайшие дни на работе мы украсим холл гирляндами и начнем вырезать из бумаги снежинки, чтобы потом, впопыхах, не делать этого перед самим праздником. Интересно, будет ли завтра также промозгло?       Я делаю глубокий вдох и неспешно начинаю движение вдоль улицы, зацепившись губами за сигарету. Шоколадный дым, вперемешку с остатками латте на языке чувствуется приятным и вкусным.       Взгляд ненамеренно блуждает по оживленному городу. Народу стало больше, движение машин усилилось. Поблескивающие огни фонарных столбов, рекламных щитов и вывесок аккурат на зданиях, отливают калейдоскопом разных цветов. До метро всего несколько кварталов, но я отчего-то медлю – вчерашнее все еще не выходит из головы, словно наполняя внутренности теми же ощущениями, что и тогда.       Вытащив мобильный из кармана, вбиваю в поиске «лавка шамана». Приложение выдает парочку точек, у которых вполне неплохие отзывы, но все те находятся довольно далеко от моего местонахождения. И только одна с закрытыми комментариями оказывается неподалеку – всего пару кварталов к северу. Я делаю последнюю затяжку и решительно направляюсь дальше.       Снег, несмотря на равномерное падение, начинает усиливаться.

* * *

      Когда я дохожу до нужного места, город уже начинает утопать в сошедших на небо сумерках. Найти нужную дверь удается не с первой попытки – возле ведущей вниз лестницы огромное скопление разных промокших коробок и мешков. Я резко дергаю за ручку, кое-как отодвигая тяжелую дверь в сторону. Внутри чересчур темно. И пахнет несмотря на то, что запах действительно приятный, слишком резко – кто-то явно не пожалел ароматических палочек для воссоздания эффекта храма.       Хотя, назвать это место храмом слишком – здесь узко, места меньше, чем в гробнице с комнатой два на два, и я едва умещаюсь в проходе, оглядываясь по сторонам. Еще одни ступеньки являют лишь мой удрученный вздох – будто в ад спускаешься. Неяркая, блеклая лампа над головой изредка моргает, едва освещая путь. Вдалеке виден теплый свет свечей, и чем ближе я подхожу, тем явственней ощущаю запах воска.       Увешанная разными побрякушками комнатушка – вряд ли можно назвать данное помещение как по-другому – не создает должного впечатления. За высоким столом, который мало смахивает на стойку и который мостится прямо на входе, смутно проглядывается небольшая фигура. Тихое посапывание наводит на мысль, что хозяин – или кто? У них бывают администраторы? – сладко спит, даже не услышав моего приближения.       Теперь понятно, почему нет отзывов об этой дыре, — проносится в мыслях, стоит мне подойди ближе. Рука осторожно касается поверхности стойки, намереваясь постучать.       — Мы закрыты. — Тут же доносится до слуха хриплое, сонное и неприятное бормотание. Я вздрагиваю.       — На входе не написано.       — Буду я еще таблички вешать, — фыркает нечто за столом. Ребенок? — Говорю же, закрыты. Не надо тут стоять, весь сон сбиваешь.       — Вы сама доброжелательность, — хмыкаю я, но даже не думаю сдвигаться с места, твердо решив, что не уйду отсюда, пока не получу желаемых ответов. Ну или хотя бы чертов амулет, в действие которого все еще мало верю. — Сколько стоит сеанс?       — Ох, ну правда, я что, непонятно выражаюсь? — стул под фигурой издает громкий и неприятный скрип. Лицо, попавшее в отсвет свечей, кажется чересчур детским — большие округлые глаза, все еще сонные и глядящие на меня с толикой недовольства, маленький нос и большие щеки. Да это же реально ребенок! — Слушай, я не…       — Я заплачу. Мне нужна консультация. И я без нее не уйду, — уверенно говорю я.       Откуда-то сбоку слышатся шорохи. Дверь, петли которой будто никто в жизни не смазывал, с протяжным скрипом открывается. Я оборачиваюсь на шум и встречаюсь взглядом со стариком, что увешан какими-то цепями. Яркий свет бьет по глазам, что привыкли к окружающему мраку, и приходится прикрыть их ладонью. Длинное одеяние старика переливается темно-оранжевым, лицо похоже на мятые и потрепанные временем страницы, вырисовывая огромное количество морщин. Он тоже щурится, но не из-за света, а потому что плохо видит. Я замечаю, как отблескивает не только его одежда, но и лысая голова.       — Госпожа, что-то случилось? — интересуется он, но не у меня, а у фигуры за стойкой. Та отмахивается и пальцем указывает в мою сторону, морща лоб. — Чем можем помочь?       — Выпроводи её отсюда. Она мешает мне спать.       — Я не уйду, пока не получу консультацию, — упрямо впившись взглядом в старика, цежу я. Тот, растеряно взглянув за стойку, молча прикрывает за собой дверь. — Как я уже говорила, я…       — Мой сон не стоит пары твоих фунтов, — все также недовольно бурчит, судя по всему, шаманка. — Ну скажи ей, Гувон!       — Госпожа, мы не можем…       — Все мы можем! Ну в конце-то концов! Я не гадаю на суженного, не заглядываю в будущее, не лечу от бесплодия! Приведи мне веский аргумент, почему я должна променять лишний час своего сна на твои проблемы? Агрх!       Сразу видно: хороший сервис и услуги достойные. Зачем я вообще пришла сюда? – зло думаю я и опускаю голову, собираясь с силами.       Дыхание сбивается из-за нахлынувших чувств. Второй день подряд меня окружают какие-то ненормальные, ну честное слово! Голова, что итак казалась тяжелой, начинает болеть еще сильнее. Легкое головокружение заставляет терять равновесие, и потому я посильнее хватаюсь за край стола. Нужно было сразу же ехать домой, а не слушаться этого чудика в плаще!       Из носа тонкой струйкой течет что-то неприятное.       Еще соплей не хватает для полного счастья! — раздраженно шиплю про себя в мыслях и пальцами смахиваю жидкость. Вот только вместо воды на подушечках красуются алые капли крови, и я виню себя за излишнюю страсть к кофе, потому что это все наверняка давление. А, может, тело явно дает понять, что не выдерживает точно также, как порядком подусталый всеми этими событиями мозг.       — Её энергия, — неожиданно произносит старик. Фигура за стойкой выпрямляется. — Присмотритесь.       Следом слышится топот. Прежде, чем я успеваю поднять голову, взгляд цепляется за маленькие черные туфли, надетые на шаманке. Представшая передо мной девочка сужает глаза, словно вглядывается в мелкий кусок текста, что никак не может прочесть.       — Ладно, засчитано, — бурчит она и поворачивается ко мне спиной. — Садись за стол. Гувон, принеси гостье ватку, а то она нам тут все кровью запачкает, тебе же потом мыть.       Старик, кивнув, скрывается за дверью. Я же, прикрывая рукой нос, следую за девочкой. Она выглядит не больше, чем ребенок лет десяти не только на вид, но и ростом. Длинное одеяние не прикрывает худых ног, укутанных в белые колготки, на голове красуются короткие волосы, подстриженные под мальчика, сама девочка некрупного телосложения. Я начинаю сомневаться: действительно ли передо мной шаманка? Даже её попытки очистить стол от лишних свечей, что уже догорели, выглядят немного смешно — детские руки кое-как дотягиваются до подсвечников.       Она быстро забирается на стул с ногами и красноречиво указывает мне на место напротив. Я с легкой долей скептицизма приземляюсь на стул, запрокинув голову назад, и прикрываю на секунду глаза. В этот же момент старик наконец выходит из своего укрытия, быстрым шагом преодолевает небольшое расстояние между нами и протягивает мне ватку.       — Рабочие четки, Гувон, — требовательно говорит шаманка. Старик, потянувшись к стеллажу, начинает поиски. — Мда, дамочка, дела у тебя и правда не очень. И как ты еще держишься?       Сама удивляюсь, — фыркаю про себя я.       — Неужто опять Лип? — интересуется девочка, но не у меня, а скорее задав вопрос в пустоту. Старик протягивает ей четки. — Спасатель пропащих, ей-богу. Как ты вообще нас нашла?       — Эм, вбила адрес в интернете? — непонимающе протягиваю я. Шаманка делает недовольное лицо. Детские черты комично искажаются; темнота радужек на миг становятся ярче – Гувон зажег свечу и поставил её в центр стола.       — Глупые рекламщики. Надо съезжать из этого захолустья.       — В этом месяце в минус, госпожа. Вряд ли получится, — проплетает старик. Шаманка насупливается.       Я не смею даже спрашивать о том, откуда она знает Липа, как и не решаюсь прерывать последующую тираду.       — Да уж, тяжко без своего храма. И когда это подобные нам прятались в подобных коморках? Это же просто смешно! Я и это захолустье. Давай руку, — неожиданно сменив тему, девочка сама потянется за моей ладонью, и сквозь кожный покров прокатывается волна тепла. Запах воска становится ярче, к нему же подключаются благовония. Шаманка прикрывает глаза и старается сосредоточиться. — Как интересно.       — Что именно? — тихонько интересуюсь я. Девочка зло шикает.       — Пока я работаю не разговаривай, сбиваешь. Отвечай только тогда, когда я задам вопрос. И, Святые, прошу, старайся не думать о лишнем. Мне совсем неинтересно копаться в твоем грязном белье.       Холод, несмотря на то что в помещение жарковато, неприятно царапает коготками спину. Головокружение усиливается; тошнота вновь подступает к горлу, прямо как утром, и я едва сдерживаюсь от неприятного позыва. Как же плохо.       Тишина рябит. Слышатся лишь треск дрожащего в помещении огня. В закрытом пространстве ни намека на ветер, но я отчего-то чувствую, как тот с легкостью гуляет под одеждой, задевая позвонки. Тело слегка потрясывавает, жар, приливающий к лицу, сменяется очередным содроганием и холодом. Комната перед глазами медленно начинает кружиться в необъятном танце из огней и темноты.       Упорно пытаюсь бороться с возможностью не потерять сознание, но гуляющая под веками тьма расползается внутри, подобно дыму от благовоний.       Это нехорошо. Совсем нехорошо.       — Давно так ощущаешь себя? — голос шаманки отдается словно через туго набитую пухом подушку.       Сил, чтобы кивнуть остается не так уж и немного, но я все же качаю головой. И только потом понимаю, что девочка вряд ли увидела – глаза её по-прежнему закрыты. Приходится прошептать тихое «да» и тут же испугаться – мой голос, точнее, его слабое подобие, слегка охрип и похож на писк.       — Немудрено: ты на грани. Гувон, зажги полынь. Дамочка явно теряет связь с реальностью.       Щелчок. Запах трав слабой нотой проникает в нос, смешиваясь с воском. Выдох выходит рваным; я прикусываю со всей силы губу, пытаясь таким образом не отключаться. Упорная борьба сознания за реальность с треском проигрывается, так как тьма, сгущаясь, погружает комнату в водоворот из редких росчерков света, запахов и темных кругов, что мелькают под глазницами как огни гирлянды. Мне по-прежнему сложно дышать.       Сердце, обеспокоенно забившись меж грудной клеткой, впечатывается в грудь болезненным и неприятным толчком. Кровь пульсирует в висках эхом и превращается в монотонное биение кувалды.       — Не отключайся, — командует шаманка, но вряд ли я могу последовать её приказу: беспрепятственное нечто сладкой негой заволакивает сознание. Это похоже на безумное желание заснуть при морозе в минус сорок, чтобы ощутить желаемое тепло. Тянущийся к этому мозг, пресекая все попытки шаманки не дать мне отключиться, заставляет лишь на секунду прикрыть глаза.       И я проваливаюсь — в пустое, безграничное, сладкое марево, которое теплым одеяло накрывает уставшее от всего тело и сознание. Тяжесть наконец уходит.       За ней же уходит и свет, который виднелся сквозь мутную дымку приоткрытых через силу глаз. Мир, погрузившись в тишину, затихает беспросветно и окончательно.