Бойтесь темноты

      Наступает канун Рождества.       В преддверии праздника жители приюта суетятся больше обычного. Я и несколько ребят украшаем южную часть поместья, Джея и остальных старшаков отправили на улицу, дабы расчистить дорожки от снега. В этом году его слишком много; белоснежное полотно за несколько часов успевает вырасти в огромные сугробы, так что некоторые даже этому радуются – снег лучше вечного дождя хотя бы по причине того, что это Рождество, пусть и немного, но кажется настоящим.       Из всего, что я помню об этом празднике – это запах маминой стряпни, украшавшей дубовый стол в зале, бесконечные огни гирлянд, скачущих по стеклам окон и стенам в моей спальне, а еще развешанные на камине чулки, в которых всегда были припрятаны сладости. Стоявшая в гостиной ёлка была огромной, будто норовила проткнуть потолок, и сколько бы раз я не просил папу дать мне повесить звезду на её кончик – эта роскошь раз за разом доставалась Олли.       Здесь нет ёлки. Нет гирлянд, маминой стряпней не пахнет даже за фут, и во всем, что мы делаем – не больше, чем простая попытка занять ребят, давая им ложное настроение праздника. Я не чувствую его также, как и удовлетворенности или желания делать то, что делаю. Я не хочу быть здесь. Все, чем заняты мои мысли – словами Джея, что всплывают аккурат тогда, когда я всячески стараюсь о них не думать.       Это сложно. Они звучат, как заевшая пластинка. День за днем, с тех самых пор, как мы покинули комнату для наказаний. Ничего не помогает избавиться от ощущения, будто они прочно укрепились в голове, пустив туда корни. Сбежать. Поддаться случаю и покинуть ненавистные стены, начав жизнь с чистого листа. Быть свободным. Звучит… слишком соблазнительно.       Я заглядываю в окно, на которое нужно налепить пару бумажных снежинок и вглядываюсь в силуэты, что энергично орудуют лопатами. Фигура Джея – самая рослая и массивная. К светлым волосам, торчащим из-под шапки, липнут кружащиеся в воздухе снежинки.       Даже сейчас он продолжает улыбаться. О чем-то переговаривается со своими друзьями, смеется, вновь поудобнее хватается за лопату и откидывает снег в сторону. Чем дольше я смотрю на него, тем больше в моей голове вопросов, которые хочется задать вслух. Почему он никому ничего не рассказал? Почему предложил мне сбежать? Почему…       — Эй, рыжий, — доносится сбоку.       Я вздрагиваю, стремительно перевожу взгляд на Эдвина Бэлла – того самого, что вечно выставляет меня крайним – и укладываю вырезанную из бумаги снежинку обратно на подоконник.       Пока другие дети заняты развешиванием мишуры и прочих рождественских штучек где-то позади нас, он в очередной раз оказывается ко мне ближе всех остальных. Непонятно зачем: снова досадить, подставить или просто для потехи собственного эго, ведь я – его главная мишень уже очень долгое время.       Я настороженно делаю шаг назад, но упираюсь в подоконник. Эдвин отставляет швабру, которой намывал пол, к стене.       — Я тут подумал… может, забудем о наших обидах? В честь праздника.       Бровь непроизвольно ползет вверх. Глаза внимательно окидывают прыщавое лицо Эдвина, которое выглядит более, чем серьезным. С шухером темных волос, в изношенной толстовке он становится рядом со мной, ожидая хоть какой-нибудь реакции.       Будь у меня хоть какие-нибудь обиды, возможно, я бы согласился – какой смысл злиться на того, кто с рождения обременен мозгами? Но вся правда в том, что я не злюсь. Мне все равно: ни его слова, ни поступки уже не трогают то, что должны бы. Эдвин просто еще один придурок, которого мне приходится терпеть. Ни больше, ни меньше.       — Ну? Че скажешь?       Он склоняет голову. В одном из уголков губ проглядывается слабая улыбка, рука уверенно тянется ко мне на встречу, намекая тем самым на рукопожатие.       — Мир?       Я с сомнением гляжу на нее, кажется, минуту. Знаю, что ему нельзя верить, как и знаю, что моя гордость уж точно не пострадает, если я все-таки соглашусь. Зарывать топор войны – не в стиле Эдвина, но мысль о том, что я ждал подвох и от Джея не дает мне покоя. Вдруг я ошибаюсь? Вдруг я просто перестал доверять людям и оттого теперь боюсь сделать то, о чем могу пожалеть?       Интуиция кричит мне: «Прекрати глупить и проигнорируй», но я отмахиваюсь. Червяк сомнений по-прежнему грызет внутренности.       Рука, несмотря на все внутренние терзания, неуверенно тянется пожать руку Эдвина в ответ.       Ладно, будь что будет.       — Видишь, совсем не сложно, да?       Он притягивает меня ближе за плечо и обнажает слегка кривоватый ряд желтых зубов. Запах поношенной, потной одежды и его несвежего дыхания врывается в ноздри с желанием отпрянуть в сторону от столь неожиданных и неприятных объятий.       — Мне ведь и самому уже все это надоело, понимаешь? Мы все-таки одна большая семья здесь. Так что я не злюсь на тебя, Грегги. И ты на меня зла не держи, договорились?       Я опускаю голову на свои потрепанные конверсы, не желая что-либо отвечать. Эдвин тем временем склоняется к моему лицу еще ближе.       — Слушай, раз уж мы зарыли топор войны, может, поможешь мне оттащить ведро обратно? А я потом помогу тебе с поклейкой бумаги. Вдвоем мы управимся гораздо быстрее.       Пока я размышляю над тем, что ситуация пахнет весьма дурно, Эдвин укладывает руку как можно удобней, буквально обвивая ею мою шею. Молчание воспринимается, как ответ, поэтому под натиском его тяжелого туловища и стремительного шага не выдается возможности отстраниться.       Мне это совершенно не нравится. Ни то, что мы движемся в сторону кладовки, где хранятся принадлежности для уборки, ни то, что царапающая горло паника нарастает с каждым поделанным нами шагом.       Дверь со скрипом распахивается. Темнота, что расползлась в небольшом помещении, тут же разрезается светом моргающей лампочки. Эдвин неожиданно толкает меня вперед. Я падаю на колени, уперевшись руками в жесткий пол, и чувствую, как саднят от удара кости, будто кто-то приложил по ним чем-то металлическим.       Хлопок закрывшейся за нами двери заставляет внутренности опуститься куда-то в район желудка. Грязная вода из ведра обрушивается на меня ушатом.       — Держите руки, — приказным тоном доносится из-за спины, и с обеих сторон ко мне тут же подступают дружки Эдвина.       Я непонимающе поднимаю голову, оглядываясь по сторонам и натыкаюсь на две насмешливые пары глаз. Попытка отдернуть руки обратно заканчивается полным провалом. Грязная вода течет по волосам, лицу и попадает в глаза, которые приходится жмурить.       — Смотри-ка, мокрая свинка, — смеется Лени.       — Ну и запашок от тебя, рыжик! — ехидно усмехается Джефф.       Лени смеется еще громче. Эдвин встает прямо передо мной, упираясь носками поношенных кед мне в колени. Я упрямо не поднимаю взгляда, пытаясь проморгаться, но Джефф нарочно врезается рукой в мои волосы, со всей силы утягивая их назад.       Больно. Гадкая улыбка Эдвина, в рожу которого хочется либо плюнуть, либо вцепиться, превратив её не иначе, чем в кровавое месиво, заставляет сжать челюсть.       — Смотри мне в глаза, рыжая свинья!       — Кому сказано глаза поднял! — сквозь зубы цедит Лени.       Пульс бешено скачет в районе сонной артерии. Ситуация полное дерьмо, с какой стороны не посмотри. Не будь Лени и Джеффа, я бы точно учинил драку. Но Эдвин никуда без своей группы поддержки, и это максимально нечестно – тягаться с троими не по силам одному щуплому пацану, который и с одним-то кое-как справится.       Я догадываюсь, зачем я здесь. Этих ребят давно злит тот факт, что я никак не расколюсь, какие бы усилия они для этого не прикладывали. В особенности Эдвин – для человека, который самоутверждается за счет остальных, это весьма типично. Унижай слабых, чтобы казаться выше – такая вот иерархия в приюте. Чем хуже унижения, тем больше авторитета, и я удивлен, как Джей сумел избежать подобной славы, будучи просто сумасбродным парнем без попытки досадить младшим.       Эдвин хватается пальцами за мои щеки. В его взгляде – пренебрежение, словно я кусок грязи, что никак не может отлипнуть от подошвы его идеально чистой обуви. Его глаза говорят: «Знай свое место, чудик», и противная ухмылка, расплывающаяся по тонким губам, это подтверждает.       — Догадываешься, почему ты здесь? — произносит Эдвин и наклоняется немного ближе. Смрад его дыхания заставляет поморщиться. — Потому что свиньям вроде тебя положено находиться в свинарнике. Условия тут, конечно, получше, мы все-таки заключили мир, если помнишь. Но я ожидаю благодарностей. Сечешь, свинка?       Они смеются. Я сжимаю зубы так сильно, что от боли сводит челюсть. Ногти впиваются в мягкую кожу ладони. Гнев нарастает, как снежный ком. Желание закричать, а после кулаками вбивать их лица в пол жжет кожу.       Черт, черт, черт!       Эдвин отступает на шаг назад. Джефф, что все еще сжимает в кулаке мои волосы, резко надавливает мне на затылок, и голова непроизвольно опускается вниз – прямиком к резине грязных кед Эдвина. В нос врывается смесь пота и поношенных носков.       — Давай, свинка, будь благодарным. Целуй ноги.       Меня прошибает холодный пот, сердце подпрыгивает, кажется, до горла. Я пытаюсь брыкаться, освободиться от чужих рук, но тщетно: силы у этих двоих просто немерено.       — Ты посмотри какой упрямый! — фыркает Лени. Кулак отчетливо прилетает под ребра, выбивая из легких весь воздух. Я захожусь в громком кашле. — Что, уже не такой возмутимый, да, рыжик? Целуй, пока я не высунул твой поганый язык изо рта и не заставил им вылизать пол!       Рука Джеффа напирает на затылок еще сильней. Лоб упирается в шнурки кед Эдвина. Мне нечем дышать, ощущение, будто меня вот-вот вырвет обжигает гортань, все мои усилия выбраться просто-напросто безнадежны. Я злюсь на все: себя, ситуацию, этих троих, но легче от этого не становится. Только хуже, гораздо хуже.       Я делаю последнюю попытку выпутаться из чужих рук. Все они смеются и вновь бормочут что-то о том, какой же я все-таки кусок дерьма, принимаясь колотить меня по животу, голове и по всему, по чему могут в таком положении попасть.       Дверь позади нас издает характерный скрип и раскрывается.       — Так вот чем вы, детишки, занимаетесь.       Все трое замирают на месте.       — Прелестно, что я успел вовремя.       Голос кажется безумно знакомым. Пользуясь случаем, я кое-как поворачиваю голову и встречаюсь взглядом с темными глазами Джея, не понимая, что он здесь делает.       Как он узнал?       Покрасневшее от мороза лицо Джея становится жестким и острым. Светлые волосы, кончики которых оказываются влажными, бликуют в свете лампы. Он делает шаг, примостив лопату для уборки внутрь кладовки и закрывает за собой дверь.       Лени и Джефф, почуяв неладное, выпускают меня из тисков.       — Трое на одного – это как-то нечестно, не считаете? — тянет Джей, изгибая бровь и бросая мокрые перчатки в сторону. — Может, уровняем шансы?       Эдвин испуганно пятится назад.       — Это не то, чем кажется…       — Д-да, совсем не то!       — Мы просто…       — Что? — проговаривает Джей и склоняет голову, сощурившись. — Играете в грушу? Занятно, потому что теперь я тоже хочу сыграть вместе с вами.       Я неуклюже пытаюсь подняться на ноги. Джей опускается рядом со мной на корточки и, осторожно обхватив за предплечья, помогает. Я жду, пока он отстранится, чтобы сбежать или забиться куда-нибудь в угол, но Джей этого не делает, осматривая мое лицо, на котором уже начала опухать губа.       Большая и холодная ладонь треплет меня по влажным волосам.       — Выглядишь паршиво, приятель. И мокро.       Я хочу ответить: «Пошел ты», но вовремя сдерживаюсь. Облегченный выдох, а после и слабая улыбка одним из уголков рта – большее, на что я сейчас способен. Потом, возможно, я обязательно поблагодарю этого здоровяка за его чудесное появление.       — Кого выберешь первым? Прыщавого или кого-то из тех двоих, что едва в сознании от шока?       Темно-серые глаза Джея горят злостью. При спокойном тоне голоса и улыбке, которой он меня одаривает, буквально каждый мускул на его лице выдает, что Джей в бешенстве.       Я бросаю взгляд на сжавшегося и побледневшего Эдвина. Краснота пятнами уходит по шее вниз под ткань толстовки, расширенные глаза с ужасом бегают то по мне, то по Джею.       Что, уже не такой крутой, мудила?       — Он первый это начал! — Голос Эдвина подрагивает. — Мы просто решили преподать ему урок!       — Какая прелесть. И давно мусор вроде тебя в учителя-моралисты заделался, а, пиздюк? — Джей усмехается. — Идея нападать всем вместе на одного, а потом оправдываться – стара, как дерьмо мамонта. Пора бы придумать что-нибудь новенькое, сечешь? Ты, — обращается он к Лени, — бери своего дружка также, как и Грегори пару минут назад. И ты тоже, подобие Деми Мур. Быстро.       Лени и Джефф испуганно переглядываются. Страх перед старшим вынуждает их буквально вцепиться в руки Эдвина, с силой усаживая того на пол.       — Я ничего не сделал! — кричит он. Мерзкое лицо искажается в гримасе ужаса. — Пожалуйста, не надо!       — Да что ты, реально? И потому мой пацан мокрый и пару минут назад был на коленях? Как-то я сильно в этом сомневаюсь.       Мой пацан?       — Я клянусь!       — Давай, Грегори, не стесняйся, подойди ближе, — не обращая внимания на непрекращающиеся оправдания Джей подталкивает меня вперед, будто несмышленого ребенка.       Я делаю неуверенный шаг и встаю перед Эдвином точно также, как он стоял передо мной пару мгновений назад. Дрожь бежит по рукам, спине, поднимается горячей волной до загривка и обжигающим импульсом отдает куда-то в голову.       Прохладная ладонь ложится мне на плечо. Я тут же оборачиваюсь.       — Все в порядке, мелкий. Просто стой и смотри, как это чучело будет делать то, что хотело сделать с тобой. Так ведь, пиздюк? — Джей бросает угрожающий взгляд сначала на Эдвина, а после и на остальных. — Считай это моей доброй волей, потому что будь здесь Вальтер, все вы трое стали бы ползающей по полу субстанцией. Ну чистейшее везение, скажите?       Лени и Джефф синхронно сглатывают, позорно опустив глаза.       — Славно, что вы понимаете.       Эдвин начинает плакать.       — Я не хочу, — молит он. — Обещаю, подобного никогда больше не повторится, только не заставляй меня, Джей!       — Кто сказал, что я тебя заставляю? Не сомневаюсь, Грегори тоже не хотел целовать твои грязные ноги, пацан, но твои друзья явно игнорировали его желание. Теперь они проигнорируют твое.       — Нет, нет, нет!       — Ну что ты? Не нравится быть в чужой шкуре? Мы же вроде решили поиграть в школу морали, будет нечестно закончить её без урока о том, что такое справедливость и как правильно применять её на практике.       То, что происходит дальше, кажется, навсегда отпечатывается в моем мозгу, словно клеймо: Джей спокойно кивает Лени и Джеффу, Эдвин под натиском их силы со всхлипом прикасается к моим конверсам, а после с надрывом откашливается, не сдерживая рвотный позыв. Рвота вырывается в сторону и задевает Лени. Тот брезгливо отшатывается, громко выругавшись.       Джей одобрительно хмыкает.       — Так-то лучше.       Я растеряно гляжу на каждого из присутствующих, потому что не верю, что это реально. Не верю своим глазам.       Эдвин. Бэлл. Поцеловал. Мою. Обувь.       Ни облегчения, ни вкуса победы, ничего, чего, возможно, должен испытывать человек, когда карма берет свое, даже пусть в роли возмездия выступает никто иной, как Джей, я не чувствую. Мокрая одежда вызывает дрожь, которую я изо всех сил стараюсь контролировать, увиденное просто не укладывается в голове.       Подобного рода унижение… слишком, но не сказать, что Эдвин его не заслужил. Заслужил. Абсолютно за все, что делал со мной и что хотел сделать сегодня. И как бы противно все это не было, я мог быть на его месте. Лишь благодаря Джею мы поменялись местами.       — Молодец, пацан, — Джей одобрительно хлопает Эдвина по голове. — Твоя жертва во имя ученья не напрасна. Теперь ты раз и навсегда поймешь, что если ты или твои дружки еще раз посмотрите или только подумаете тронуть Грегори, я сделаю все, чтобы ваша жизнь здесь превратилась в череду ежедневных унижений. Мне несложно, а вот вам…       — Мы поняли.       — Абсолютно точно поняли, Джей.       — Пацан? — обращается он к Эдвину.       Тот не поднимает глаз, будто завороженный глядя на вышедший из него обед.       — Если ты сейчас не ответишь, я заставлю тебя запихнуть все, что из тебя вышло обратно.       — Я-я п-понял.       — Отлично. Даже гордость берет, что вы такие смышленые! Все-таки ученье – тяжкий труд, а я тут всего за пару минут вложил в ваши головы такие ценные знания!       В голосе Джея слышится явная насмешка.       — Пойдем, мелкий.       Его рука цепляется за мое плечо и уводит к двери. Прежде чем выйти из кладовки я оборачиваюсь, замечая, как Лени и Джефф брезгливо окидывают Эдвина взглядом.       — В поряде? — интересуется Джей, когда мы отходим на достаточное расстояние.       — Это было лишним.       — Эти остолопы не оставили бы тебя в покое, сколько не игнорируй. Когда сам проходишь через унижение, начинаешь осознавать, какой может быть расплата. Да ладно, не надо так на меня смотреть.       — Как?       — Осуждающе. Простого «спасибо» было бы вполне достаточно.       Я вздыхаю.       — Спасибо.       — Звучит все еще осуждающе, но сойдет, — Джей усмехается. — Лицо у тебя, конечно, реально паршиво выглядит. Про видок даже ничего говорить не буду. Тебе бы переодеться.       Я кидаю на него недовольный взгляд. Будто я сам не знаю, что я весь мокрый и от меня наверняка несет хуже, чем от Эдвина. Впрочем, это лучше, чем целовать чужую обувь, а потом обделать себя и одного из своих дружков.       — Мило, что ты заметил, капитан очевидность.       Джей одаривает меня улыбкой, что теряется в одном из уголков губ.       — Но сначала поправим боевой окрас. — Он решительно хватает меня за руку. — Не могу смотреть на тебя без слез, а мне противопоказано плакать, я ведь все-таки имею какой-никакой авторитет.       — Ну да, здоровяк в слезах – ужасное зрелище.       — Я тебя не слушаю, мелкий.       Мы оказываемся в одном из холлов поместья, что ведет в библиотеку. На все мои попытки хоть как-то отделаться от Джея он никак не реагирует. Толкает дверь, сажает меня за одну из скамей, что в три ряда расставлены возле парт, и ненадолго исчезает.       Из огромных окон, что виднеются по левую сторону от входа, открывается заснеженный двор. Детская площадка полностью окутана белым лоскутом; ветер разносит снежинки по округе и не походит на ту пургу, что начиналась утром.       Ситуация с Эдвином всплывает в памяти, словно фильм, который я просматриваю как зритель. Кончики пальцев все еще немного подрагивают, дыхание успело прийти в норму, зато вот гомон сердца – ничуть. Для пущего эффекта, чтобы убедиться, что все это – реально, я щипаю себя за руку. Кожу неприятно стягивает импульс боли.       — На, — Джей протягивает мне толстовку, футболку и, судя по всему, спортивки, что явно принадлежат ему, когда возвращается обратно. Я нерешительно поглядываю на вытянутую руку и возвращаю взгляд на его лицо. — Что?       — Считаешь, что у нас один размер, Халк Хоган?       — Когда предлагают, надо брать. Или мы не проходили этот этап, мелкий?       — Ты про тот подкуп шоколадкой в обмен на разговор? Я сдался первый раз, в этот раз я ничего у тебя не возьму. Хотя бы потому, что в этом, — указываю на вещи, — я утону.       — И что? Половина пацанов здесь гоняет в одежде, которая больше их самих в несколько раз.       Я закатываю глаза.       — Это не дело вкуса. Речь о том, что они реально большие.       — Не наденешь сам, это сделаю я.       — Я по-прежнему мокрый и от меня воняет.       — Переживу. — Джей бросает вещи на парту, а после подходит ближе, укладывая туда же заживляющую мазь, пластырь и новые бинты. — Мне выйти? Отвернуться? Помочь?       — Помолчать. Но я не уверен, что ты это умеешь.       Он смеется. Я принимаюсь стягивать с себя мокрые вещи и чувствую себя… странно. Не понимаю, почему он такой добрый, как и не понимаю, почему мне это нравится. Уже в который раз этот парень вызывает неоднозначные чувства на свой счет. Казалось бы, я просто мелкий одиннадцатилетний пацан, который не имеет к нему никакого отношения. Зачем ему помогать мне? Зачем проявлять такого рода внимание? Я допускаю мысль, что раз у него был младший брат, значит, забота о младших у него крови, однако… прежде я не замечал, чтобы он делал подобное с другими детьми. А, может, не хотел замечать. Теперь не разберешь.       Джей на меня не смотрит. Усаживается на скамью, раскладывает принесенный с собой арсенал для обратки и ждет, пока я закончу.       — Давно они тебя терроризируют? — задает вопрос он, когда я приземляюсь напротив. Поправляет толстовку, что на мне, закатывает на ней рукава и поднимает глаза на мое лицо, немного склонив голову вбок.       Я пожимаю плечами.       — Не помню. Разве это важно?       — Ну, может немного для того, чтобы ты начал делиться хоть чем-то.       Джей осторожно наносит мазь мне на щеку.       — Я не люблю молчунов, Грегори. Гораздо больше, чем хулиганов, так что давай уже начнем вести нормальный диалог, где ты все-таки решаешь выложить мне о себе хоть что-то. Я ненавижу додумывать сам.       Я морщусь. Мазь жжет и щиплет свежую рану.       — Я попал в приют, когда мне было четыре, так что мало что помню о том времени, когда это началось.       — И тем не менее ты ничего не сделал. Ни сегодня, ни до этого.       Я фыркаю.       — А ты разве не видел? Эти двое меня держали.       — О, я в красках рассмотрел, как тебя дубасили. И как этот переросток увел тебя, а ты даже не воспротивился этому.       Хмык срывается с губ неосознанно. Теперь понятно, почему он появился в кладовке, как явление Христа народу.       — Это было ожидаемо. И глупо, мелкий, чертовски глупо позволять ему тянуть себя за собой.       — Я ничего не мог, — возражаю я.       Джей качает головой.       — Ты можешь все, если приложишь чуть больше усилий. Не обязательно быть здоровяком, Грегори, чтобы дать кому-либо сдачи или попытаться сделать хоть что-нибудь. Я тоже не всегда был таким. Побольше занимайся и будешь иметь ту же форму.       — Мне одиннадцать, чел. В одиннадцать качком стать немного… проблематично, не считаешь?       — Мы над этим поработаем, — он улыбается. — Давай просто на чистоту: ты испугался, ведь так?       Я поджимаю губы, потому что отчасти это так. Я испугался, но не Эдвина или его дружков, вовсе нет. Я испугался того, что так легко позволил себе принять участь быть униженным. Принял правила игры, где мне достается место аутсайдера, терпящего все то дерьмо, что льется ему на голову. Я лишь подумал о том, чтобы превратить лицо Эдвина или его дружков в самый настоящий малиновый пирог, но не сделал ровным счетом ничего, чтобы воплотить это в жизнь. И вовсе не из-за страха, что не смогу, а из-за смирения с ситуацией.       Паршиво от самого себя. Я ведь не пустое место, каким меня пытались сделать. Вот о чем толкует Джей, пытаясь вести со мной этот дурацкий диалог. И чтобы не врать ни себе, ни ему я нехотя киваю, прекрасно осознавая – это тоже останется между нами.       — Понимаю. — Уголок его губ тянется в сочувствующей полуулыбке. — Я также боялся своего отца, когда он бил мою бабушку. Страх с тех пор только и делает, что вызывает во мне стыд.       Джей берет в руки пластырь, ненадолго задерживаясь на нем взглядом.       — Я был мелким. Да, это своего рода оправдание, которое я сам себе нахожу, но я мог попытаться сделать хоть что-нибудь. А вместо этого тупо прятался в шкафу, надеясь, что до меня очередь не дойдет. — Он горько усмехается. — Но она доходила. Абсолютно всегда, куда бы я не пытался спрятаться. Откровенно говоря, я чертовски плохо играл в прятки. Зато мой отец оказался в этом профессионалом своего дела. С возрастом страх никуда не уходил, наоборот, нарастал, но я научился его перебарывать.       Я с немым вопросом заглядываю ему глаза. Джей снова усмехается и лепит пластырь мне на щеку.       — Я начал делать то, чего так сильно боялся. В день, когда отец снова вернулся пьяным домой, я не стал убегать, как велела мне бабушка, а остался с ней. Сначала бросился отцу в ноги, чем перевел весь удар на себя, а потом, когда он снова хотел напасть на ба, прикрыл её своим телом. Мне было, наверное, чуть меньше, чем тебе сейчас, однако с тех пор я не больше никогда не позволял себе сбегать, если дело дурно воняло.       Джей закусывает губу. Большие ладони берут мою, пальцами проводя вдоль бинтов, которыми обмотана кожа.       Со стороны Джей может казаться абсолютно таким, каким и хочет, чтобы его видели: жизнерадостным, в некоторых моментах совершенно безбашенным и шкодливым, а в таких, как с Эдвином – жестким и грозным, но сейчас он не такой. Сейчас Джей наконец подросток, которому тоже бывает тяжело и больно, пусть это и касается не боли физической, а скорее моральной.       — Так что совет на будущее: никогда не позволяет страху одолевать тобой. Никто, кроме тебя самого, не постоит за тебя, а я не всегда могу быть рядом, чтобы помочь, — заключает он.       Чужие пальцы уверенно подцепляют узел на бинте левой руки. Неспешно развязывают его, оттягивают немного в сторону, и в этот момент я накрываю ладонь Джея своей, потому что не хочу, чтоб он видел.       — Я могу сам.       — Ты смелый там, где это не надо, Грегори. — Он качает головой, устремив на меня недовольный взгляд. — Начни уже делать мне поблажку, ведь, кажется, я уже ясно дал понять, что хочу дружить с тобой.       Зачем тебе это?— рвется в ответ, но я поджимаю губы, потому что понимаю – спорить с этим парнем бесполезно.       Мы сидим в тишине не слишком долго. Джей стягивает бинты до самого конца, и чтобы не заметить ожоги нужно быть просто слепым. Шрамы похожи на язвы, в некоторых местах кожа идет немного бугром, на ощупь и вовсе твердая. Цвет отличается от нормального, и я не могу смотреть на это дольше, поднимая глаза к лицу Джея. Жду, что он спросит, но Джей деликатно молчит, невесомо пробегаясь подушечками пальцев по тыльной стороне моей ладони.       — Почему ты делаешь это? — все же решаюсь задать вопрос, что мучает меня все это время.       Джей поднимает голову и встречается со мной взглядом.       — Что именно?       — Помогаешь мне, возишься, защищаешь. Никак не могу разгадать твоих мотивов.       Он усмехается краешком губ, и в серых глазах вместо привычной веселости проглядывается серьезность.       — Я уже говорил: ты мне нравишься. Ты хороший малый, пусть и с иголками. Устраивает?       — Но почему?       — А ты считаешь, что всему нужна причина? — темная бровь Джея стремительно поднимается кверху. — Давай просто посмотрим на ситуацию моими глазами: ты один. Я ни в коем случае не испытываю к тебе жалости или сожаления, но мне не нравится, что тебя задирают. Я слышал о том, как ты попал сюда. Знаю, что это, — он кивком указывает на мои руки, — причина твоей неуверенности и страха раскрыться. У тебя огромный потенциал, парень, но если продолжишь обрубать себя от общества, дальше будет только сложнее. Потому я хочу помочь тебе. Не за что-то, чего ты все равно не сможешь мне дать, а потому что это мое искреннее желание. Считай, что Бог толкает меня на этот поступок, потому что видит – тебе нужен кто-то, кто будет на твоей стороне. И пусть я не верю в эти бредни, но конкретно в этой ситуации у меня нет других слов, чтобы донести до тебя свою мысль. Всем нужно твердое плечо, справляться со всем в одиночку – слишком сложно, тем более для ребенка.       — Я не ребенок, — упрямо простестую я.       — Ребенок, — твердо произносит Джей. — Поэтому и живи, как ребенок. Заведи здесь друзей, начни наслаждаться временем, в котором не нужно что-то решать, а просто брать. Ты всегда успеешь хлебнуть дерьма и повзрослеть. Никто и никогда не вернет тебе детство обратно.       Я закусываю щеку изнутри, потому что не хочу соглашаться. Не хочу быть ребенком, не хочу доверять кому-то, не хочу…       Быть один. Ты не хочешь быть один, но боишься, что этот парень тебя обманывает. Давай уже смотреть правде в глаза,— твердит внутренний голос. Я сокрушенно вздыхаю, опустив голову и резко зажмуриваюсь.       Замолчи.       Не могу, ведь я – это ты. Хватит уже врать, что не хочешь этого. Джей тебе нравится, и как бы прискорбно не звучало, но он гораздо лучший брат, чем Олли. Хотя бы потому, что защищает и оберегает тебя, а не обвиняет.       — Больно? — голос Джея вырывает меня из непрекращающегося монолога внутреннего голоса. Я встречаюсь с ним глазами и отрицательно мотаю головой. — Хорошо.       — Просто думаю о том, что и я, и мои ожоги – уродливы. Они снаружи, а я внутри. Каждый раз, когда я смотрю на них, будто возвращаюсь в тот злополучный день и снова ничего не могу сделать. Не могу остановить отца, не могу пробраться к нему обратно, не могу найти его или маму. После случившегося я и вовсе перестал разговаривать на какое-то время, но лишь потому, что устал отвечать на глупые вопросы окружающих. Ты первый, кто знает, что я говорю. И первый, с кем я делюсь чем-то подобным. Это странно?       Теплая улыбка, что расплывается по губам и его рука, которая цепляется за мой загривок и притягивает ближе, только и делают, что вызывают болезненно-тягучее ощущение где-то в груди.       — Я никогда не смогу понять, что ты пережил и тем более прочувствовать то, что чувствовал ты все это время. Но одно я знаю точно: в том, какой ты, нет ничего странного. Мы все здесь братья по несчастью. Просто не падай духом, не позволяй грусти и сожалениям стать единственным, о чем стоит думать. Потом, когда станет еще тягостней, эта ноша просто-напросто придавит тебя своим весом. Поверь, я уже проходил через это.       — Как тогда ты сумел это побороть и остаться таким… жизнерадостным? — шепчу я.       — Я притворяюсь, — также тихо отвечает Джей. — Делаю это большую часть своей жизни, потому что никому неинтересно слушать о моих проблемах и мыслях. Чем шире улыбаешься и делаешь беззаботный вид, тем сильнее заставляешь самого себя верить, что все произошедшее – пустяки. Другие, смотря на тебя, перестают париться о своих проблемах. Это моя защитная маска, понимаешь? Как герои надевают свои костюмы, чтобы спасать мир, так и я натягиваю на себя оптимизм. Кто-то должен давать свет, иначе вся жизнь покажется сущим мраком. Хочешь избавиться от боли? Придумай свой собственный костюм.       Он упирается в мой лоб собственным, ненадолго затихая. Я обдумываю все, что было сказано. Мой собственный костюм… моя защитная броня, за которой не найдешь меня настоящего. Неужели это и правда поможет?       Кем я хочу быть на самом деле?       Я всматриваюсь в Джея. В его мимику, в его повадки, в простые движения, когда он принимается освобождать от бинта вторую мою руку. Мысль о том, что я хочу быть таким же невольно всплывает где-то на задворках сознания.       Что, если я просто стану… тобой? Буду шутить, прикалываться, брать от жизни все, пока у меня есть на это время, а не бежать от призраков прошлого? Переболею того Грегори, что уже давно сидит внутри и излечусь в кого вроде тебя? Будешь ли ты и дальше таким добрым и заботливым, как сейчас?       Я мотаю головой.       Я ведь уже был таким, как Джей, до смерти родителей. Я любил жизнь, отдаваясь её течению полностью, не мог усидеть на месте. Какими бы цветами она не отдавала, не было ни дня, чтобы я жалел о том, что появился на свет. Я спешил жить. Радовался мелочам, как и должен ребенок, наслаждался ими и повторял. Раз за разом, без мыслей о завтра. Для меня тогда было сейчас, и калейдоскоп ощущений разнился, но не менялся хотя бы в одном – я был счастлив.       Счастлив ли я теперь? Нет. Я самолично лишил себя этого, посчитав, что заслуживаю другого. Груз боли, печали и тоски утянул меня на дно, в самую темноту, где холод построенного мною же одиночества начал морозить до костей. Я не могу исправить произошедшего, но… я могу хотя бы попытаться исправить себя, чтобы мое будущее не стало еще большей тьмой, чем есть сейчас.       — Спасибо, — тяну я, порушив повиснувшее молчание. — За помощь и вообще за все.       — Пожалуйста, — усмехается в ответ Джей, и серые глаза вновь приобретают веселые искорки. — Всегда рад помочь. Кстати, твои руки выглядят не так уж и плохо. Зачем ты обматываешь их в бинт, если они уже давным-давно зажили?       — Это… часть моего геройского костюма.       — Тогда тебе точно нужен плащ. Желательно черный и кожаный.       Я пропускаю смешок.       — Возьму на заметку.

* * *

      Вечером меня зачем-то вызывает к себе отец Вернон.       В его кабинете, украшенном ворохом свечей для экономии электричества, все равно темно и прохладно. Сам отец Вернон стоит ко мне вполоборота у окна, скрепив руки за спиной. Старческое лицо остается спокойным, слегка задумчивым и совершенно непроницаемым, когда я оказываюсь внутри.       — Подойди ближе, мальчик мой.       Скрипучий голос из-за минимума мебели в кабинете разбивается на эхо, уходящее в своды высокого потолка. Я остаюсь стоять на месте, будто не расслышал просьбы, и пастору приходится повернуть голову, чтобы заглянуть мне в глаза.       Ничего хорошего они не сулят.       — Что ж, раз тебе удобней наблюдать отсюда – твое право.       В этот же момент дверь с протяжным скрипом раскрывается. Первым в кабинет вплывает отец Джонатан, за ним – Джей. Все внутри скручивается в тугой узел.       Что-то определенно не так.       — Спасибо, Джонатан, — благодарит старик и наконец отходит от окна. Служитель молча кивает и оставляет нас троих в комнате. — Здравствуй, Джеймс.       — Здравствуйте, пастор. — Голоса Джея остается ровным. Он слегка оборачивается, находя меня взглядом, и уголок его губ тянется кверху, то ли подбадривая, то ли успокаивая меня оттого, что должно произойти дальше.       Подобных ощущений не возникает. На их место приходит лишь паника.       — Сегодня будем беседовать при зрителях?       Зачем ты насмехаешься, придурок?       Отец Вернон подходит к небольшому комоду и раскрывает самую верхнюю дверцу, на миг задумавшись.       — Ты про Грегори? — буднично тянет пастор. — Он здесь, чтобы запомнить один важный урок.       — Не лучшая идея.       Он ничего не отвечает. Достает наружу плеть, укладывает её на край стола и подходит к Джею ближе. Все мои мышцы разом напрягаются, словно на месте Джея сейчас нахожусь я.       — Важнее твоего мнения, мальчишка, то, кем ты себя мнишь. Ответь мне: оправданно ли это?       Джей молчит, но я вижу, как сжимаются его скулы.       — Верно, — кивает сам себе старик. — Злость толкает тебя на дурные поступки. Чем чаще я вижу тебя здесь, тем больше прихожу к мнению, что тьма внутри тебя не оставила света. Ведь будь в тебе свет, ты бы никогда не стал относится к окружающим неподобающим образом.       Эдвин. Он говорит о том, что случилось сегодня. И знает только то, что сказал ему сам Эдвин, наверняка обвинив Джея в травле.       Скажи что-нибудь, Грегори!       Джей кидает на меня секундный взгляд и качает головой.       «Молчи», — приказывают его глаза.       — Я не хочу быть жестоким, Джеймс, — пастор отходит в сторону и берет в руки плеть. — Но как еще мне выгнать ту тьму, что поселилась внутри тебя?       — Вы правы, пастор, — Джей усмехается и склоняет голову. — Ведь всегда легче обвинить одного, закрывая глаза на проступки других?       Отец Вернон поджимает губы.       — Раскаяние – это спасение, но ты раз за разом продолжаешь выбирать иной путь.       — Такова божья воля. Делайте уже, что должны, пастор. Я единственный виновен в произошедшем.       О чем ты говоришь? Почему ты берешь вину на себя?       Меня охватывает негодование напополам со злостью. Джей ведь сам сегодня говорил мне не трусить! Так какого черта он творит?!       — На колени, — строго проговаривает пастор. А после, когда Джей беспрекословно следует сказанному, устремляет взгляд на меня. — Запомни, Грегори: упорство невежд убьет их, и беспечность глупцов погубит их. Смотри и не смей отводить взгляда. Сегодня грешная душа искупает вину за свою вседозволенность.       Хлесткий удар плетью на секунду лишает меня слуха. Джей не издает ни звука, когда отец Вернон замахивается и вновь ударяет его по спине. Лишь сгибается, врезаясь ладонями в жесткую поверхность пола. Я перестаю дышать. Сердце начинает стучать гораздо быстрее, за его стуком в висках перестает восприниматься реальность и иные звуки.       Ноги врастают в пол. Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти больно впиваются в ладонь, но не отрезвляют.       — Прекратите! — кричу я. Пастор словно не слышит, и чтобы хоть как-то привлечь его внимание, я бросаюсь к нему в сторону, едва ли не повиснув на той руке, что прочно стискивает плеть. — Он не виноват! Он заступался за меня! Хватит!       Старик наконец переводит на меня свой взгляд.       — Пожалуйста, — я всхлипываю. — Не трогайте его.       Противная улыбка, что показывается у него на губах, заставляет холод вцепиться в позвоночник болезненным импульсом.       Отец Вернон отталкивает меня в сторону. Я приземляюсь на бок, больно стукнувшись головой. В глазах на секунду темнеет, в ушах застаивается белый шум, смешивающийся с гомоном моего сердца. Я ловлю обеспокоенный взгляд Джея, который делает попытку сорваться ко мне, но пастор вновь ударяет его по спине, проговаривая:       — Дернешься к мальчишке, и он встанет рядом.       Джей сжимает челюсти так сильно, что видно желваки. Новый удар приходится ему по лицу, и в этот раз я не сдерживаюсь слез, что градом льются из глаз.       — Плачь, мальчишка, и не смей мешать мне. Скоро все закончится.       Лязг. Лязг. Лязг. Секунда за секундой.       Свечи в подсвечнике практически догорают. Кровь, что выступает сквозь футболку Джея, навсегда вклинивается в подкорку моего подсознания. За слезами все размыто, но именно её я вижу отчетливо. Близко. Металлический запах, от которого трудно дышать, мой вой, который никак не получается контролировать, удар за ударом.       Больно. Больно. БОЛЬНО.       Внутри невозможно сжимается, разрывает. Зуд тянется по всему телу, будто меня бросили в самое жерло вулкана, и я горю-горю-горю. Я молюсь о том, чтобы это закончилось. Проклинаю себя, ненавижу, желаю исчезнуть. Так нельзя, так неправильно, так несправедливо! Я не хочу, чтобы из-за меня страдали люди! Не хочу, не хочу, не хочу!       Ощущение, что вся эта пытка длится бесконечно. Только когда Джей падает на пол, отец Вернон останавливается, отбрасывая плеть обратно на стол. Поступь его шагов проносится мимо меня. В кабинет входит отец Джонатан и, подхватывая Джея подмышки, тащит его за собой на выход.       Пастор присаживается возле меня и касается морщинистой рукой моего заплаканного лица.       — Я рад, что ты заговорил, Грегори. Волей Бога, моей волей, волей проявленного сегодня урока, ты вновь сможешь открыться этому миру.       — Эдвин сорвал вам, — со злость бросаю я, глядя ему в глаза. — И вы поверили ему, даже не спросив, что именно случилось.       — Я знал с самого начала. — Старик одаривает меня снисходительной улыбкой. — Чем больше Джеймс страдает, тем сильнее учится покаянию, смиренности. Нрав мальчика слишком своеволен, и смотря на тебя сейчас, я вижу, что и твой тоже. Поэтому ты здесь, Грегори. Учишь на ошибках других, чтобы избежать собственных.       Он с силой притягивает меня в свои объятия. Сухие губы касаются лба, и единственное, что я чувствую – отвращение. Запах рясы отдает дешевым хозяйственным мылом, тело отца Вернона – гниением. Я пытаюсь вырваться, отпихнуть его, но пастор наклоняется еще ниже, опаляя мое ухо дыханием. Рука поглаживает поясницу в успокаивающем жесте.       — Смирение, Грегори – это твоя сила предо мной. Сопротивление лишь сильнее побуждает меня к низменным желаниям во имя греха. Не дай мне согрешить.       Нет, нет, нет, пусти же меня!       Горячее воздух прокатывается возле шеи. Губы старика невесомо касаются кожи. Я замираю в оцепенении и страхе, не зная, что делать. Дрожащие пальцы лишь сильнее стискивают толстовку Джея, что до сих пор на мне. Сердце пытается пробить грудь мощными толчками. Дышать по-прежнему сложно и практически нечем. Слезы текут по щекам, будто раскаленное железо.       Отец Вернон упирается лбом мне в плечо, протяжно выдыхая.       — С годами моя выдержка ослабевает. Жить на свете, будучи неправильным – бремя Господне, Грегори. Ступай же прочь.       Я не могу пошевелиться.       — Ступай же! — прикрикивает он.       Не помню, как выбегаю из кабинета. Не помню, как несусь по коридорам, слыша лишь отголоски собственного дыхания, сердца и спотыкающихся об пол конверсов. Бегу, не разбираю дороги, утираю слезы и не успокаиваюсь до тех пор, пока не достигаю верхнего этажа, где располагается комната старшаков.       По ту сторону раздаются приглушенные голоса. Скрипит кровать. Свет не горит и не загорается даже когда я оказываюсь внутри. Никто не говорит мне ни слова, лишь поднимают голову, заметив движение. Шаги в тишине гремят также, как и мое трехкамерное в груди, но я продолжаю искать глазами койку Джея. И когда нахожу, мне стоит чудовищных усилий, чтобы вновь не расплакаться и не закричать.       По-прежнему в той же футболке. Лежит на животе, глаза закрыты, дыхание равномерное, но хриплое.       — Джей, — зову его я, но он не отвечает. — Джей.       Он не поднимает век. Рука, покрытая очерком от плети, слегка сжимает наволочку на подушке.       — Прости меня, — вырывается мой дрожащий шепот. Я опускаюсь на пол возле его кровати. — Прости, это все моя вина.       Всхлипываю. Утираю рукавом предательские слезы. Их поток не никак останавливается, дрожь не стихает и заново бежит по всему телу, словно разряд от дефибриллятора.       — Зачем ты признал вину? Зачем позволил ему сделать с тобой это? — я делаю еще одну попытку разговорить Джея, но ничего не получается. — Зачем?       Его молчание похоже на лезвие ножа, что втыкается мне куда-то под ребра.       Ну же,— мысленно прошу его я, — скажи хоть что-нибудь!       Джей отворачивает голову. Красные пятна крови на его спине в тусклом свете луны похожи на мои шрамы. Не виеватые, но ровные, уродливые, болезненные только от одного взгляда, брошенного на них. Ком, что подкатывает к горлу, перекрывает мою попытку вдохнуть, и я начинаю задыхаться.       Вина и агония сливаются воедино, как два огромных урагана. Я поджимаю колени к груди и упираюсь в них, содрогаясь. Джей злится? Ненавидит меня? Жалеет о том, что сделал для меня? Уйма вопросов, словно стая голодных собак, набросившихся на мой мозг. Ничего, кроме них, в голову мне не приходит, и я не знаю, что делать. Не могу успокоиться, не могу заткнуться, перестать плакать и повторять пресловутое: «Зачем?», потому что не понимаю.       Джей не заслуживает этого. Не заслуживает быть наказанным таким образом. Все это просто абсурд, чертова несправедливость, это… уродливая реальность нашего существования здесь. За что они так с нами? Почему просто нельзя подарить нам то детство, которое мы все заслуживаем?       Сколько еще боли нам нужно вынести, чтобы она наконец закончилась?       Давай сбежим, Грегори.       Я несмело касаюсь руки Джея, что свисает вдоль кровати. Он вздрагивает, но не поворачивает головы обратно. В этот момент все, о чем я думал, мечтал или делал становится ничтожным, неважным, абсолютно противоречивым и гадким. Мои розовые очки наконец бьются стеклами вовнутрь.       Теперь я понял, Джей. Все, черт возьми, понял.       — Давай сбежим, Джей.       Я стискиваю его ладонь как можно крепче.       — Уберемся подальше от этого места вместе. Ты и я, слышишь?       Но Джей по-прежнему ничего мне не отвечает.