Круги жира в стакане

Имели ли значение мотивы Достоевского для Дазая? Он и сам не был уверен. Но прежде, чем он успел что-то для себя решить, он оказался пригвозден к стене своей камеры холодным омутом пурпурных глаз. Контракт о ненападении был удобным оправданием для того, чтобы скрыть желание обоих пробыть дольше в обществе друг друга. Оба прекрасно понимали, что при любой возможности они смогут без сожалений размазать лицо оппонента по холодному деревянному полу квартиры где-то в Сибири. На повсюду обшарпанных серых стенах квартиры, где укрылись два сбежавших из тюрьмы и ныне разыскиваемых преступника, неплохо смотрелась бы застывшая кровь Достоевского и кровь самого Осаму. Как будто оказавшись плененным воспоминаниями, Фёдор задумчиво смотрел на место, где ранее проходила его юность, не оставляющая надежды на какое-либо будущее. Мужчине оно и не было нужно. Жить, каждый раз видя в зеркале такую грязь не имело смысла. Сколько бы мыла и шампуня не было бы нанесено на его тело, сколько бы не было кровавых подтеков от мочалки, смыть весь позор и невыносимую мерзость со своего разума он не мог. Однако не оставив тщетных попыток, что после переросли в привычку, Достоевский раздирал свою кожу и десны, вместе с лицом и головой при принятии частых водных процедур, на которые с садистским интересом часто смотрел сожитель, которого так и хотелось насильно запихнуть в ванную и как следует отмыть. Отодрать бинты от бледной кожи и сменить их на чистые, помыть грязные и слипшиеся в колтуны и комки волосы, на вид такие мягкие, но как только к ним притронешься – сразу разочаруешься в иллюзиях, которые сам у себя в голове и построил. Нестерпимо было осознать, что Осаму зубы чистил также редко, как и мылся. Запах табака и ацетона сопровождал его везде и доносился изо рта, в котором так часто оказывались сигареты, которые Дазай курил прямо в квартире, сыпля окурки и пепел прямо на грязный пол. Пищу принимали отдельно. Делить стол с бывшим мафиози было чем-то невозможным. Однако Фёдор часто замечал, что еда из холодильника не убывает. Если Дазай и ел, то, по общим наблюдениям Достоевского, только раз в три дня, что объясняло постоянный запах голода рядом с его сожителем. Таким запахом пахнут те, кто после тяжёлой операции не может взять и кусочка в рот. По такому запаху можно легко определить дистрофика или анорексика, если вдруг его захотят опознать. Пить чай с Осаму тоже было выше сил, ведь после одного такого чаепития у Фёдора отбило желание пить чай на неделю. В привычке Достоевского было каждый раз после себя мыть кружку приятно пахнущим средством для мытья посуды и в следующий раз заново заваривать напиток в чайнике, соблюдая все инструкции и рекомендации, написанные на упаковке. У Осаму была странная способность портить любую еду и напиток, которому он прикасался. Заварка от чая оставалась на несколько дней в грязной кружке и доставалась только тогда, когда вся была использована и напиток ничем не отличался от обычной воды. С каждым днём на поверхности мутной жидкости появлялось всё больше капель жира и белых крупинок что как увеличенные бактерии плавали по всему объему кружки. Достоевский незаметно морщился каждый раз как видел это и думал о том, как он мог пожелать продержаться рядом с этим человеком подольше. По утрам, выходя на маленькую кухонку он замечал Осаму, сидящего на подоконнике и курящего сигарету. Фёдор прекрасно знал, что мужчина даже не ложился спать и иногда, пользуясь слабостью оппонента, со своей привычной манерной улыбкой предлагал поиграть в шахматы. В такие моменты Достоевский и Осаму в полной мере понимали, что же их так влекло друг к другу и почему чувства, что они не озвучивали были так сильны. Иногда оба мужчины на подсознательном уровне задумывались о том, что же друг к другу испытывают. Но озвучивать это на уровне сознательном никто не осмеливался. Привяжись к такому человеку – и всё пропало, понимали они. Их устраивало влечение на интеллектуальном уровне и желание полностью подчинить и сделать от себя зависимым другого. Беседы их были столь же повседневны для них, сколь необычны для других людей и в какой-то степени пугающи. Сидели на деревянных стульях с жёсткими спинками, как будто ломающими позвоночник, напротив друг друга, смотря прямо в пустые глаза партнёра, пока кто-то не отведёт взгляд, уставившись на лампу, одиноко висевшую под потолком и бросающую на деревянные доски пола холодный, зелено-синий цвет. Такой цвет отбрасывают лампы в операционной, демонстрирующий безразличие и что-то потустороннее, то, что не объяснить. Что-то, вселяющее тревогу и одновременно с тем какое-то благоговение. Прикосновениям и тактильности не было места, только один столь холодный опыт, когда они поддались минутному порыву и зашли чуть дальше поцелуев. Чуть дальше, чем оба они хотели и чуть дальше, чем им позволяла своя брезгливость и отвержение на подсознательном уровне как себя, так и своего партнёра. Все прошло скучно и безэмоционально. Несколько неловких трений друг о друга и поцелуев, лишённых эмоций и человечности. Больше такого опыта не повторялось и не то, чтобы кто-то из них этого желал. От разговоров друг с другом они получали куда больший экстаз и удовольствие, иногда доводя собеседника до нервных тиков и подергиваний, садистски играя у них на нервах и иногда почти с ненавистью смотря на чужие уста, с которых слетали слова, что так часто ранили хуже ножа. Однако такая боль им нравилась и они продолжали практиковать друг на друге все свои самые изощрённые словесные пытки, пока кто-то один не сломается. Никто не ломался. Дазай проводил время за русской азбукой, уча язык и иногда с отвратительным акцентом выдавал какое-то мысли на русском языке. Достоевский насмешливо улыбался и надменно поправлял его, на что в ответ на него с прищуром смотрели карие глаза, как будто говорящие о том, что мужчина специально допустил ошибку. Бывший мафиози не часто звал "любовника" по имени. Когда звал, то выходило что-то похожее на "Фъодол", ведь для японца выговорить звук " р", который тщательно из раза в раз повторял Достоевский, было сложновато. Однако что-то да подсказывало члену Смерти Небожителей, что над ним просто издеваются. Ведут игру на то, кто дольше вытерпит и когда же в один день Достоевский не выдержит и выйдет из себя из-за неправильно произнесенного имени. Пока что такого не было и вряд ли когда-нибудь случится. Фёдор был довольно терпелив и на шутки Дазая зачастую реагировал ответной выходкой или затаскиванием в душ. Рядом с Осаму Достоевский больше улыбался. Возможно это было его влияние, ведь он часто ходил с улыбкой как у человека, который знает всё про всех и без проблем расскажет любые секреты за нужную сумму денег. Достоевский же привык к подобному выражению лица и сам стал носить непринужденную улыбочку. Рядом с Достоевским Дазаю было неспокойно. Носив привычную маску клоуна, он скрывал свой интеллект и вводил людей в заблуждение, однако как быть с человеком, что видит тебя насквозь? Осаму вёл свою игру, правила которой знал только он сам. Игру, в которой он должен был заставить Достоевского отказаться от своей цели дабы уберечь всех и спокойно уйти на покой. Ему нужно было убить Фёдора, а Фёдору нужно было убить его, и оба это понимали. Компромисса в данной ситуации нельзя было найти и даже задумавшись над этой возможностью, один из них бы проиграл. Осаму спал отдельно от Фёдора, по решению обоих. Он подолгу сидел в своём уголке и читал книги на русском, уже давно его изучив. Он часто пытался понять, что на уме у человека, лежащего по ту сторону стены и всё никак не мог найти ответ. О Достоевском ему почти ничего не было известно. Однако отчего-то создавалось чувство, будто Осаму способен его понять. Что-то было в его волосах, пурпурных глазах и хищной улыбке, которой он иногда одарял Дазая. Что-то манило его в эту безздну загадочных мыслей и измученного разума, что заставляло его всё больше и больше думать о причинах и следствии поступков партнёра. Не имея никаких козырей на руках, оба кидали как можно больше карт друг другу в надежде, что кто-то возьмёт их все и из колоды в руке появятся карты, оправдывающие столь большой риск. Однако вселенная как будто каждый раз играла над ними злую шутку и подсовывала шестёрки и семёрки, которые ни для чего бы им не пригодились. Дазай было кинул карту на стол, но Фёдор, предвидев ход уже перевёл её обратно на Дазая, подкинув ещё пару карт. Осаму, победно ухмыльнувшись отбился и в ожидании посмотрел на Достоевского. По расчётам бывшего мафиози у его противника сейчас находятся те карты, которые он может подкинуть, однако Фёдор, пожав плечами собрал карты со стола и сложил их в аккуратную стопку за долю секунды, тихо сказав "Бито". Осаму успел за долгие недели выучить стиль игры члена Небожителей, однако настолько резкой смены настроя не ожидал. Фёдор же в призыве выставил руку вперёд, указав на стол и пристально посмотрел на него. В комнате, опустившийся в полумрак раздался шорох засаленных карт. Иногда Дазаю приходилось менять свои пожелтевшие и пахнущие потом бинты. Это случалось, когда они, не выдержав времени, распадались на ниточки и превращались в мохнатое месиво, больше напоминающее неизвестного зверя, обвившегося вокруг шеи и рук Осаму. Достоевский к бинтам проявлял особый интерес в том плане, что каждый раз завидя эту жуткую картину грязи и антисанитарии у него руки чесались их сорвать и ими же задушить неряшливого сожителя. Имел ли он на это право? Достоевского не волновало. Однако тратить столько сил и времени на человека, что всё равно вскоре умрёт от его руки желания не было. От мыслей о скорой смерти Дазая Фёдору становилось одиноко, однако его цель стояла выше личных чувств и каждый день он специально всё больше и больше указывал себе на недостатки возлюбленного, чтобы не было так тяжело смириться с потерей. Осаму гложили те же мысли, однако чувство привязанности в нём играло с куда большей силой и иногда ему становилось невыносимо тоскливо от мыслей о жизни без полуночных разговоров, аморальных игр в карты, которые Фёдор как православный отрицал но при этом всё равно соглашался сыграть, увидев колоду в руках у Дазая. Осаму будет скучать по огоньку азарта и безумным ставкам Фёдора, по своим и его проигрышам. За всё это время Осаму неплохо изучил повадки члена Небожителей и в полной мере научился использовать любовь оппонента к азартным играм. Иногда он ловил себя на мысли, что возможно ему будет слишком сложно справиться с уходом из его жизни Фёдора и впадал в отчаяние, понимая, что другого выхода у него нет. Безусловно, абсолютно любой бы стал скучать по столь статному профилю, безупречным знаниям и острому уму, успокаивали себя оба. Однако оба понимали, что это лишь слова для того, чтобы продолжать отрицать то, насколько они привязаны друг к другу. Разговоры об идеологии обоих становились всё оживлённее с каждым днём, а споры всё жарче и жарче. И вот, в один день Дазай подошёл к Достоевскому с уже знакомой колодой карт и предложил сыграть. — Что ставим на этот раз? Осаму улыбнулся, но в этот раз у Достоевского эта улыбка вызвала смутную тревогу и душераздирающую боль, как будто в сердце что-то защемило. — Пора покончить с этим, Фъодол. Ставим свою жизнь