После чумы

— А орешки — это домики, так повелось, в них мертвые сидят, кого поймать вышло. И кто назовет мертвого по имени — с тем ему и говорить придется, а он и не против вовсе, он теперь, значит, вечный… если не останется где-нибудь в ящичке или мышиной норке похороненным и запечатанным. Это грустно, об этом даже думать не хочется. — А о чем хочется? — …о стеблях. Я слышала, что в доме Анны кто-то шепчет из-под досок, но она меня не пустила к себе, а только накричала и захлопнула дверь. Но ведь «кто-то» все еще шепчет, — Ласка убрала кусочек мела от порога, дочертив тонкую белую линию, и глянула на сидевшего рядом Петра, что все еще старательно рисовал свою кривую, которая с изгибом должна была замкнуть этот странный круг посреди мансарды. Он был неправилен, но в робких наполовину и наполовину четких контурах его читались отголоски их прикосновений, и этого было достаточно для того, чтобы тень архитектора улыбался. — Шепчет? Хорошо, я попрошу ее тебя впустить. — Думаешь, получится? — Нет. Но я попрошу, — Петр задумчиво свел брови, на мгновение оторвавшись от своего занятия и глянув вперед, изучая облупившиеся кирпичи соседней комнаты, подоконник… скользнул взглядом в сторону лестницы, вздрогнул, добавил неспешно: — Она мне должна, если помнит. — Картины? — спросила Ласка шепотом, поднеся свечу к краю рисунка мелом, чтобы рассмотреть его. — Картины. — У нее на них такое необычное лицо. — Это ее лицо. Оно страшное, и я его вижу, когда смотрю на нее, а она смотрит на меня, или смотрит на улицу, или… нет, мне даже не нужно на нее смотреть, зря я это. На циркачку с уродливым лицом нельзя смотреть, дочка, я знаю, что нельзя, — Петр продолжил чертить, сгибаясь нелепо, он был костляв и негибок, но пальцы его были тверды и тонки, они не допускали лишних движений. — Как на солнце не смотрят, потому что оно сжигает глаза. — Анна — не солнце. — Анна — ангел. Инфернальная… тварь, — он поставил точку и выпрямился совсем, приняв из рук Ласки свечку и подняв ее повыше, обнажив пред глазами пересекающие друг друга линии, сквозные узоры, уходящие словно бы прямо под доски. Только он один умел так рисовать… и брат его тоже умел, но Андрей еще не знал, что этой ночью кто-то рисует, он, наверное, этой ночью ничего совсем не знал и был пьян до звезд в глазах. Петр пил чай неловко, все время пытаясь запрокинуть голову, как-то он даже вылил половину чашки себе на лоб. Птичьи повадки его всегда казались Ласке забавными, хотя она и догадывалась, что все это из-за твирина, который отец ее приемный часто глушил прямо из бутылок раньше, замирая меж небом и землей. Они сидели в меловом кругу друг напротив друга, и город прекращал свое существование, все вокруг прекращало свое существование, и оставались только два человека, их разговоры в лунном свете и белоснежная рама колеса судьбы без спиц. — У тебя зеленые глаза, они теперь совсем не мутные, но я будто смотрю в них сквозь стекло. — А твои глаза всегда были стеклом… витражом, в котором почему-то отражаюсь сейчас я, словно говоря с самим собой. А ты меня слушаешь, хоть я и не просил город о собеседнике. А теперь я прошу, чтобы город у меня его не забирал. — Если задуем свечку — они потеряют к нам дорогу, и города больше не будет до утра… и никто нас не найдет, даже мои мертвые. Я за них буду бояться, но потерплю. Чуть-чуть же можно, правда? — Я не знаю, Ласка, но разрешу. Чуть-чуть можно. — Тогда задувай. В темноте не было ничего лишнего, только беззвучный шепот. Сначала совсем никто не говорил, и они только пили уже давно остывший травяной чай, а потом Ласка вдруг спросила совсем тихо, почти не вслух: — Почему я не могу остаться в этом доме, который пахнет красками? Они говорят, что ты плохой человек, но я не хочу отсюда уходить, это не так. Ты грустный человек. — Ты можешь остаться, — просто ответил ей Петр, положив себе на колено обе ладони и уперевшись в них подбородком, рассматривая бледное лицо, которое едва мог поймать взглядом. Ласка поежилась, улыбаясь чуть, она вообще не умела, кажется, улыбаться, особенно тогда, когда мертвые ее молчали, и тень архитектора вдруг подумал, что он словно отрезал девочку от целого мира, когда задул эту маленькую восковую свечу. Но хотел ли он ее зажечь? Нет. — От тебя совсем не пахнет твирином. — Я давно его не пил. — Я тоже. — Это правильно… тебе он и не нужен теперь, кажется, ты ведь почти мертвая. И я почти мертвый, это забавно, и мы ходим по тоненькой ниточке над огненной пропастью, пытаясь удержать баланс и не сорваться вниз. У нас получается. — Потому что мы держимся за руки, — вдруг сказала Ласка обыденно, протянув к нему ладонь и коснувшись лба Петра, словно проверяя его температуру. — Ты теплый. Петр, если бы мы не держались за руки — кто-нибудь бы точно упал. Но мы не даем друг другу упасть, как ты не даешь брату провалиться, а брат не дает тебе умереть. — Ты думаешь, мы держимся за руки? Это, наверное, слишком близко сказано, знакомы ведь всего ничего. Неделю без году. — Он мне про тебя много говорил, мы знакомы лишь через одно рукопожатие. Он говорил, что ты очень хороший человек, поэтому я держу тебя за руку. Это было странно. Петр отвернул лицо, чувствуя, что его щеки покраснели, но совсем не от холода или выпитого, просто в груди что-то сжалось в тугой комок и не дало ему выдохнуть. Тень архитектора тряхнул волосами, потом зачесал их неловко растопыренными пальцами, перепачканными в меле, и искоса глянул на свою дочку. Ласка все так же сидела на месте, но уже не пила чай, он закончился давно, вместо этого она чертила кончиком мела на полу что-то маленькое и не самое выразительное. Петр внезапно подумал о том, что брат бы сказал, что ее рисунки такие же бездарные, как у пьяниц из кабака, ему для этого не понадобилось бы даже смотреть на них. Ему стало смешно, и он улыбнулся, но дочка этого не увидела. — Хорошо, держи. — Я уже держу. У тебя пальцы музыканта и… все вокруг тебя такое зеленое, будто степной луг весной, а не твирин. — Я рад, что вокруг меня и во мне не твирин. Может, поспишь? До утра достаточно времени, а ты уже носом клюешь, я же вижу, сейчас принесу пальто, чтобы было тепло. — Если отсюда выйдешь — они услышат. И придут. Я не хочу, чтобы они пришли, я не хочу уходить, Петр. Ты мой друг. — Тогда я останусь здесь. Он не верил в магию собственных линий, но эта странная, словно вынырнувшая из снов, девочка рассказывала ему степные сказки, напевала истории и просто спала у него на коленях, ни о чем не думая. Он не нашел ничего лучшего, чем положить на нее руку, пытаясь согреть, и Ласка приобняла ее локтями, не открывая глаз, от чего Петр только подпер свой лоб кулаком, зажмурившись. — Тогда я останусь здесь, — наконец, повторился тень архитектора, шепотом добавив к этому: — И ты тоже, я обещаю, — и испуганная улыбка забрезжила на его губах.