Почему же ты, Ева, срезала волосы?

В волосах путаются руки, остаются ногти. Из золотых шелковых нитей выпадают осколки, стеклянные дольки. В них нельзя посмотреть, их нельзя угадать — только хранить, иногда терять. Голове тяжело от них, словно не стекла а гири вплетены в волосы. Вместо гирь, правда, сюжеты: вот, бурчит в одном своими колёсами и хмурыми заводами матушка-Столица. В другом блестит лезвие, совсем новое, ещё без царапин. Брызгают красные капли на пол. Страшно. В волосах заплетаются ноги. Ева наступает себе на пряди, теряет равновесие, вскрикивает от боли. Они связывают ступни, мешаются ритму, не попадают в такт. Волосы — не ноги. Танцевать не умеют. Даже у Невест косы а у неё, у Евы, — что? Танцевать наступая на голову сложно. Из волос выпадают осколки. Ненароком, танцовщица наступает и на них и снова падает. Ранит нежные пятки, брызгают красные капли на пол. Смотрится в них как в зеркало. Больно. За льняными колосьями нужен уход. Они струятся сквозь пальцы, мягко обнимая собой нежные девичьи руки. В них застревает расчёска — не дают шанса. Окутывают шею и сдавливают сильнее. Особенно давят, когда наступаешь. Танцуешь — пятки к полу. Осколки сыпятся. Расчёска застревает и рвёт несчастные струи солнечного света. Совсем беспощадно. Обидно. Ева находит блестящее лезвие. Оно старое, некрасивое. Ручка у ножниц не поддается, едва сжимается тонкими пальцами, созданным, чтобы в них держать свет, колосья и нитки. Упрямая — падают на пол осколки. Больше не тянутся до самого пола выглядывая из локонов. Голове теперь легче, дышится глубже. Почему же ты, Ева, срезала волосы? Без них танцевать просто проще.