Орион

— Чон! Я ведь просила без выкрутасов!       Всё, что было на столе художника вмиг оказалось на полу, у ног разгневанной женщины в строгом костюме, которая в руках сминала лист бумаги с иллюстрацией весьма неоднозначной. Казалось, лицо её скоро сольётся с изумрудным пиджаком, что на ней был надет.       Глаза юноши вспыхнули огнём ответным, и с каждым словом женщины он только разгорался. И наконец, не выдержав внутреннего жара, парень наружу выпустил всё то, что так долго в нём тлело: — А я просил дать мне нормальную работу, госпожа Чан, я работаю здесь уже третий год и с вашим приходом в издательство не получал стоящих заказов ещё ни разу, лишь иллюстрации к глупым детским книгам. А я способен на большее! Но вы! Вы даже шанса мне не давали проявить себя! Даже крохотной возможности лишали, стараясь продвинуть свою племянницу, которая даже карандаш держит с неуверенностью!       Глаза госпожи Чан, подведённые яркой подводкой в миг похожи стали на разноцветные щёлки, сузившиеся в возмущении. От обычного художника, подчинённого, чьё имя она даже не пыталась запомнить, совсем не ожидала услышать таких обвинений в адрес свой. Недоумение в перемешку с гневом исказило её голос так, что она сама едва ли узнала его: —У Сары исключительный талант, в отличие от твоих извращений! , — женщина потрясла перед лицом Чона его же карикатурой, — Да ты здесь держался только из-за жалости, мог бы быть благодарным за возможность заработать на своих сумасшедших иллюстрациях. А если не устраивает, то можешь убираться к чёрту! —Прекрасно! Я как раз собирался уходить! Не хочу оставаться в месте, где деньги ценят выше искусства!       Парень подорвался с места, выхватывая рисунок, уже изрядно потрепанный, из рук уже бывшего работодателя и поспешил покинуть помещение, каждый угол которого сейчас вызывал отвращение. Этот кабинет, этот коридор, по которому Чонгук нёсся к выходу, чуть ли не сбивая с ног других работников–всё это настолько бесило, что хотелось побыстрее вырваться из рутины этой на улицу, вздохнуть грудью полной и повалиться на траву, закрыв глаза и дав голове опустеть.       Чонгук обычный художник-иллюстратор, который еле концы сводит с концами, рисуя иллюстрации лишь к детским книжкам, что стоит почти копейки, а иногда и пол копейки, ведь издатества, которые к молодому художнику обращаются, также не богаты и не масштабны.       Если вспомнить последний год, у парня давненько небыло заказов стоящих, а если последний раз припомнить, когда ему что-либо заказывали, то выяснить можно, что он сидит без работы уже неделю, так как с характером новой владелицей издатества не сошёлся, в котором три года работал, а вылетел за 3 секунды… Парень не мог до конца принять этого факта. Первые дни художник приходил на работу всё также, ровно в 8 садился за стол свой, включал компьютер, вводил пароль, но после выпадающей на экран ошибки доступа к нему возвращалась реальность… Реальность в которой он чужой человек в этом помещении. Реальность в которой коллеги смотрят на него как на помешанного. Реальность в которой он проиграл в борьбе за признание. В борьбе, в которой он остался ни с чем… Можно подумать, что Чон и правда рассудка лишился, после своего ухода грандиозного, он возвращался к порогу издательства изо дня в день, сидел до глубокой ночи здесь, пугая коллег неравнодушных своим состоянием и ловя презрительные взгляды остальных, а также ругательства госпожи Чан.       Но Чонгук совершенно здоров, просто опустел и совершенно не видит, не знает, не представляет жизни без этого издательства. Пусть он его и ненавидел в тот момент каждой клеткой своего тела, но…именно оно его кормило все эти годы, и именно оно смысл давало для существования, неизвестному художнику позволяло творить и радовать кого-то своими работами позволяло…пусть и не многих… Но что сейчас? Сейчас он бесполезен. Ничтожен как тот помятый провокационный рисунок, оставленный в тот день на столе Чан Юны… От сравнения этого Чону хочется рассмеяться, но сил хватает лишь на усмешку, пропитанную тоской… Нет, он не жалел о сказанном начальнице, как не жалел и о том совершенно безобразном рисунке, который разозлил её и повеселил самого парня, но… Мысли в голове не давали покоя: что же теперь будет дальше, этого ли он хотел, сможет ли жить теперь без этого треклятого издательства, есть ли выход? Взявшись за голову, будто в приступе сильной боли, Чонгук тяжело опустился на лавку около издательства. С каждым днём вопросов всё больше становилось, в отличие от ответов на них и это в тупик загоняло.       Есть ли выход? Чон не знает. Или не хочет узнать? Сегодня он также сидит на бетонном пороге, пустым взглядом провожая прохожих. Он слишком привык к этому месту, чтобы так просто вычеркнуть его из повседневной жизни… Да и пойти ему некуда, только домой, где на каждом шагу он на картины натыкался, побуждающие новую волну тоски, жизнь парня поглотившей. Выход. Художнику уже казалось, что его нет. Нет, как света в непроглядной тьме мыслей человека отчаявшегося и принявшего неизбежную реальность без надежды на спасение из этой рутины. Но неужели всё так плохо? Несомненно, ответил бы безъэмоционально Чон, если бы не был отвлечён от внутреннего диалога с самим собой пришедшим на мобильный сообщением.       Неизвестный номер и длинное сообщение, словно осветили путь в подземелье, дав надежду вырваться в свет, найти необходимый выход. Вот он. Выход. Свет. Руки художника снова тянутся к спасительному свету, решительно хватаясь за протянутый луч надежды. Глаза вновь становятся живыми, позволяя зародиться новому огню, ещё слабому, но сияющему уверенностью и азартом. Чонгук подрывается с места, желая как можно быстрее оказаться в своей мастерской и приступить к выполнению заказа, который, возможно, перевернёт его жизнь.       Чон будто собрал в кисть всё вдохновение, которое только могло у него быть, ибо с момента заказа прошло всего несколько часов, а он с головой уже погрузился в творческий процесс, забыв обо всём, шедевр создавая. В миг день иллюстратора обретает недостающие яркие краски и пение муз чарующее. Каждая точка, что кисть оставляет, воплощает в себе всю живость и экспрессию мысли художника. Линия за линией, мазок за мазком и на холсте вырисовывается лик прекрасный, завораживающий реалистичностью даже создателя своего.       Чонгук никогда не был поклонником классических изображений, с самого детства он людей поражал неординарностью и оригинальностью работ, поэтому и здесь, помимо скопления звёзд можно заметить прекрасного лица очертания. Такого красивого и идеального, что любой, посмотревший на эскиз, не задумываясь сказал бы, что этот парень в окружении звёзд никто иной, как греческий бог. Иллюстратор долгое время не мог оторвать от картины глаз, вглядываясь в каждую деталь, идеально прорисованную, на лице своего Ориона. Миндалевидные глаза цвета свежесваренного кофе, из-под полуопущенных ресниц, завораживали и манили аурой своей загадочной. Изгибы тела идеальных пропорций, скрытых лишь одеждами полупрозрачными, взывали обратить на себя внимание. Здесь любой с трудом смог бы взгляд отвести…       После многих дней работы Чонгук всё же от картины отлипает, устало потирая спину затёкшую и с лёгкой улыбкой удовлетворённой прикрывает глаза, которые, несомненно, устали от работы беспрерывной. Сейчас неплохо было-бы что-то перекусить и вздремнуть, наконец дав организму возможность отдохнуть, чтобы завтра с силами новыми приступить к завершающим штрихам и проработке фона. Кивнув мысли этой, Чон собирается идти на кухню, но лишь глаза открыв, парень замирает в изумлении. Он с трудом в происходящее верит, точнее будет сказать, убедить себя пытается в том, что он с ума не сошёл.       Его взору неверящему предстало «созвездие» недавно нарисованное, что нагло устроилось на диване, причём совсем в неподобающем для первой встречи виде. Орион бесстыдно лежал в одеяниях полупрозрачных, которые открывали вид на прекрасные, выточенные будто из мрамора искусстным мастером средневековья, ключицы и изящные, но не лишённые крепости плечи. Смотреть чуть ниже, на грудь крепкую и торс подтянутый, на которым мышцы вырисовывались отчётливо, у Чонгука не хватило стыда (а вот нарисовать стыда хватило, но не об этом сейчас), поэтому его взгляд медленно поднялся по ямке меж ключиц неглубокой к жилистой шее, вверх, мысленно обводя эстетично выделяющееся адамово яблоко; ещё выше, к прекрасному лицу и кофейным глазам, обрамлённым пушистыми ресницами. -Кто ты., -не отойдя от шока проговорил художник.       Ресницы Ориона затрепетали, являя прекрасные глаза кофейные, которые с блеском смотрели на человека перед ним. Карминовые губы изогнулись в лёгкой улыбке и до ушей художника донёсся смех бархатистый. — Надо же, ты столько времени рисовал меня, а теперь не узнаёшь… Мне даже обидно.- Орион демонстративно отвернул голову в противоположную от Чона сторону. Завитки его чёрных волос спали на лоб, от движения резкого, придавая лицу ещё более эстетичный вид. Чонгук всё ещё пребывая в прострации, бессознательно взял карандаш и клочок бумаги для эскизов, запечатлевая лёгкими движениями идеальный профиль незванного гостя.       Ненадолго повисшая тишина тут же была прервана глубоким голосом созвездия: — Снова рисуешь? Неужто я настолько хорош? , — карминовые губы вновь растянулись в улыбке, а в глазах заплясали искорки. — Это невозможно…- пробормотал художник, возвращая свой взгляд к сошедшему с картины, тонкости в лице, что он так старательно выводил на холсте все эти дни, подмечая. —Что именно? , — задал вопрос Орион, голову в бок наклоняя, рассматривая Чонгука. Прекрасная улыбка не желала сходить с пухлых губ. Чон совсем не заметил как и когда Орион смог преодолеть расстояние между ними, но сейчас отчётливо видел перед собой его лицо, ощущал тёплое прикосновение к руке и тихий шёпот–всё кричало о реальности нереального, мистического момента. —Я не мог сойти с ума так скоро… — шепчет художник, смотря в глаза напротив. —Сумасшествие порождает искусство, –слышит Чон перед тем как глаза закрылись, а на губах расцвела такая же лёгкая улыбка, как и у Ориона, оставившего на губах художника невинный поцелуй и в ночи исчезвшего.       Трели мобильного нарушили сладостные грёзы иллюстратора, вырывая безжалостно из объятий божества с картины. Глаза открылись неохотно, сонно оглядывая помещение, но не находя Его. Сознание подбрасывать стало отрывки видения, что были, казались реальными: и мягких губ очертания, что оставили сладкий поцелуй, и шёпот ими издаваемый, и взгляд томный, манящий–неужто приснились ему? Тряся головой рассеянно он ищет телефон, чьи трели до сих пор не стихли и лишь сейчас замечает, что звонит ему номер тот незнакомый, что картину заказал неделю назад. Вздох. Мимолётный взгляд на картину готовую. Быстрое движение пальцев по дисплею принимают вызов драгоценный. С замиранием сердца Чонгук слушает голос знакомый бархатистый, теряя реальности нить в диалоге.       И при встрече личной художник лишь молвит: —Вы снились мне ночью, — и смотрит снова в эти глаза, что пленили его в том сне на яву. Глаза цвета кофе и блеск в них, на звёзды похожий. —Вы мне, должно быть, тоже.