Вот и вся история

Иногда Итачи думает, что ему чертовски повезло. Он выходит из магазина, и холодный январский ветер бьёт его по лицу. Денёк вышел так себе: вместо своего законного обеда он разгружал новую поставку, а под вечер еле успокоил недовольного клиента, который требовал найти новый том его любимой манги. Будто они торгуют мангой. Это книжный магазин, идиот. Итачи устал, у него болит спина и он раздражён человеческой тупостью. А потом он видит Саске — тот стоит под фонарём, уткнувшись в смартфон, и со стороны выглядит, как крошечный нахохлившийся воробушек. Очаровательно. Всё недовольство тает, как по щелчку. — Давно ждёшь? — спрашивает он, подходя ближе. Саске пожимает плечами и прячет смартфон в карман. — Не особо. Идём? Итачи, конечно, идёт. Зимний воздух морозит пальцы; их ладони при ходьбе почти соприкасаются, но браться за руки нельзя — на публике надо быть осторожнее. А ещё у Саске рука занята. Саске несёт пакет из пекарни, хотя они оба знают, что тот не ест сладкое. То, как Саске встречает его после работы; то, как он покупает десерты на карманные деньги, хотя сам к ним даже не прикасается; то, как он приносит Итачи чай, пока тот готовится к семинарам — Итачи так сильно всем этим дорожит. — Сколько продал за сегодня? — лёгкий, ни к чему не обязывающий вопрос. Итачи ненадолго задумывается. — Три книги? Саске смеётся в ответ: звонкий, приятный звук. От него внутри теплеет на несколько градусов, даже если сейчас проклятая зима и температура минусовая. — Кажется, продавец из тебя не очень. — Похоже, что так. Они возвращаются домой в тишине, но это приятная тишина. В ней спокойно и хорошо. Итачи любит это — то, как им с Саске комфортно молчать друг с другом рядом, как им не нужно говорить вслух, чтобы понимать другого. Кисти мёрзнут, и Саске замечает, конечно же, — разве могло быть иначе? Тянется к его ладони, мягко переплетает пальцы и прячет руку Итачи в свой карман. Надо бы одёрнуть его, напомнить, что прилюдно такое делать нельзя — но в сущности, какая разница? Кто их заметит? Кто их знает вообще посреди этого огромного мегаполиса? Саске держит Итачи за руку, а пакет из пекарни болтается на его предплечье, ударяя их по очереди — то одного, то другого. Он даже не пытается скрыть улыбку. Иногда Итачи думает, что ему чертовски повезло — и это правда. У него есть Саске. Запредельный уровень удачи.

***

Саске шестнадцать, и он сходит по Итачи с ума. Итачи двадцать один, и он сходит с ума по Саске тоже. Они зациклены друг на друге так сильно, что это превращается в болезнь — они отравляют и исцеляют друг друга, дополняют и разрушают на части. Саске и Итачи не могут друг без друга, и это прекрасно. Саске шестнадцать. А это значит, что у него вот-вот появится метка. У самого Итачи запястья пустые, и это неудивительно. Ещё в тот день, когда он впервые взял Саске на руки, он понял: вся его жизнь, всё его сердце теперь принадлежат этому крошечному комочку. Другого имени на руках Итачи быть не может, так что… Он ждёт. Как только метка появится на запястьях Саске, Итачи наконец-то получит свою.

***

В последние дни Саске ведёт себя странно. Он мрачный, отстранённый, почти не ест и спит в пижаме с длинными рукавами, которую отродясь не надевал. На вопросы Саске огрызается, на контакт не идёт — и по тому, как он дёргается, когда Итачи оказывается рядом, тому уже всё понятно. Саске шестнадцать — и значит, у него скоро появится метка. Но запястья Итачи пустые, а запястья Саске скрыты под толстовкой, хотя в квартире тепло. «Бред», — думает он. — Показывай, — говорит он. Саске натягивает рукава на пальцы. Итачи подходит ближе, и Саске пятится — вот и весь ответ, который ему был нужен, но Итачи отказывается его принимать. Саске ругается, толкается, пытается вывернуться из хватки… Напрасно, конечно же. Итачи всё ещё старше и сильнее. Итачи старше, сильнее и прав. Чёрт побери, он был прав. «Наруто», — выжжено на руке Саске. Незнакомое имя. Чужое. — Вот как, — только и говорит он спокойным, ничего не выражающим голосом. А внутри, кажется, галактики взрываются и распадаются на куски. Это не он. Ещё в тот день, когда он впервые взял Саске на руки, Итачи был уверен: он живёт ради этого крошечного человека, а крошечный человек появился на свет только ради него. Он по какой-то необъяснимой причине всю свою жизнь считал, что они с Саске созданы друг для друга. И вот, все мечты и надежды в одно мгновение рухнули. Тот, кому предназначен Саске — не он. Это не имеет смысла, но это так. Саске кричит на него, кажется: он видит, как открывается рот, голос врывается в уши, но слов не разобрать. Всё сливается в неразборчивую какофонию, слова Саске кажутся фоновым шумом, далёким и непонятным. И внутри у Итачи что-то шумит тоже — что-то страшное воет в груди, заглушая всё вокруг. «Наруто», — повторяет он про себя, тупо пялясь на родные руки. Не он, не он, не он… Ногти Саске впиваются в его ладонь — и Итачи вздрагивает, чувствуя, как слетает тупое оцепенение. Саске ещё тут. Он здесь, он рядом — смотрит Итачи в лицо и… Вот чёрт, он плачет. Чёрт побери. Что угодно, только не это. Он тянет Саске на себя, и тот хватается за плечи, отчаянно и порывисто, впивается в старшего брата всем своим естеством. Он говорит что-то без конца: что это ошибка, что это неправильно, что никакой Наруто ему не сдался. Просит не прогонять. Дурачок, будто Итачи когда-то бы смог. Они опускаются на пол, не расцепляя объятий, и Саске жмётся всё ближе, пока ладонь Итачи мягко выводит круги на его спине. — Я люблю тебя, — бормочет Саске ему в бедро, громко хлюпая носом. Итачи оставляет поцелуй на его затылке, и чудовище в нём, жадное и собственническое, наконец затихает. Саске всё ещё принадлежит ему, как бы там ни было. — Мы со всем справимся, — говорит он, и Саске вроде верит. Хотел бы и Итачи поверить тоже. …Саске так и засыпает: на полу, свернувшись в трогательный комочек, с головой на коленях брата. Его тёплые губы прижаты к запястью Итачи — дыхание щекочет кожу, но тот совсем не против. В полумраке его силуэт кажется миражом: белая кожа, острый подбородок, высокие точёные скулы. Уже такой взрослый, ещё такой хрупкий. Полупрозрачный, весь словно из лунного света сотканный — чистый, незапятнанный… И всё, чего он хочет — Итачи. Будто тот это хоть немного заслужил. Иногда Итачи думает, что хотел бы больше походить на Саске. Кричать, когда зол; плакать, когда грустно; говорить о любви от всего сердца… Разве не здорово было бы чувствовать вот так? Действовать вот так? Иногда он хочет быть чуть менее собой. Итачи прекрасно знает — он сложный. Он весь — сплошное противоречие, не понимает других людей и себя самого, ставит себя выше остальных, слишком замкнутый, слишком отстранённый. Никто не способен его выносить. Да что уж там, даже сам Итачи не способен себя выносить. Но есть Саске — чистый, искренний, добрый и нежный Саске, который всегда рядом, даже когда Итачи ведёт себя, как последний мудак. Всегда любит его, всегда поддерживает, всегда восхищается, хотя восхищаться нечем: внутри у Итачи сплошная гниль. Итачи не достоин его, он знает. Но какая разница? Они слишком погрязли друг в друге, чтобы пытаться это остановить. Саске зависит от него — а Итачи зависит от его зависимости. Они помешаны друг на друге, и это прекрасно. У него есть только Саске, а у Саске есть только он. Итачи никому его не отдаст. «Наруто» перебьётся.

***

Всё начинается, как обычный кашель. «Простыл», — думает Итачи. Оно неудивительно: на работе кондиционер дует в затылок, посетители чихают ему в лицо, а у него паршивый иммунитет. Он вечно болеет — как минимум, каждую весну и осень. — А я говорил, что надо есть лимоны, — цокает Саске, когда он закашливается во время ужина. Итачи кривится в ответ: он с цитрусовыми не в ладах. Вечером Саске всё-таки приносит ему чай с лимоном. Итачи лимоны не выносит, — они кислые и невкусные, — но чай всё же выпивает, а после даже съедает обе дольки вместе с коркой, чтобы Саске стало спокойнее. Кашель не проходит.

***

Саске всего семнадцать, и Итачи не планирует делать с ним ничего такого. Но иногда Саске сам провоцирует, и устоять очень тяжело. Поначалу они лениво целовались перед сном, и вот куда это привело: Саске оседлал его бёдра и совершенно бесстыже трётся, попутно оставляя засосы на шее. — Давай же, ну, — хнычет он, больно кусая Итачи за плечо. Это должно быть отталкивающим, наверное, но Итачи больной ублюдок — его заводит боль. И младший брат. А младший брат, причиняющий ему боль, заводит втройне. Он тянет Саске на себя и одним резким рывком переворачивает его на спину, подминает под себя, вдавливает в постель. Поцелуи становятся тяжёлыми, жёсткими, но Саске явно не против: он ёрзает под Итачи, покрасневший и мокрый, жаждущий. Это сводит с ума — не столько происходящее, сколько идея о том, что Саске его хочет, что Саске настолько сильно нуждается в нём. Итачи рычит, как дикое животное, и чувствует себя примерно так же. Боги. Он сгорит в аду, но он не против. Новый приступ кашля настигает внезапно: вот он кусает Саске за мочку уха, а вот уже заходится в бешеном лае, сгибаясь чуть ли не пополам. Лёгкие саднит так, словно их полируют наждачкой. Господи, как же больно. Кровь срывается с губы и капает Саске на живот. Красное цветёт на белом: неправильная картина, настолько жуткая, что пробирает дрожь. Саске видит их тоже — эти алые капли, что расчертили кожу. Его взгляд застывает, лицо сковывает маска ужаса. — И давно ты кровью харкаешь? — спрашивает он с плохо скрываемой истерикой. Итачи утирает рот, и его рука даже не дрожит. — Всё нормально. Саске бьёт его в грудь: сначала толкает ладонью, потом ударяет кулаком, а потом повторяет это снова и снова, снова и снова, кажется, целую вечность. — Да пошёл ты нахер, — наконец цедит он, поднимаясь с постели. Итачи не пытается его удержать. …Саске лежит на диване, повернувшись лицом к спинке: демонстративный жест, совершенно глупый и наигранный. Когда Итачи подходит ближе, он начинает старательно сопеть, имитируя глубокий сон. Ну что за малышня. Как не умел притворяться, так и не научился. — Саске, ты ведёшь себя, как ребёнок. — А ты ведёшь себя, как мудак, — огрызается Саске, и голос у него хриплый, нетвёрдый. О нет, только не это. Итачи тянется к его лицу, разворачивает к себе — и Саске пытается увернуться, но бесполезно. Итачи по-прежнему старше и сильнее. А щёки у Саске мокрые. Вот же дерьмо. — Я тебя ненавижу, — говорит Саске, глядя на брата заплаканными глазами. И они оба знают, что это неправда. — Я умру без тебя, — говорит Саске, и вот это звучит в разы честнее. — У меня есть только ты, и мне так страшно, ты не представляешь, насколько мне страшно, — бормочет он сбивчиво, цепляясь за плечи Итачи, как за последнюю соломинку. — Если тебя не станет, я не знаю, что мне делать. Обещай, что не оставишь меня. Обещай, что будешь рядом, что бы ни случилось, ладно? Итачи прижимает его к себе, медленно покачивая в объятиях. — Обещаю, — говорит он. И по факту, конечно, Итачи ничего не может «обещать» — в жизни случается всякое, но он определённо приложит все усилия. Саске так сильно нуждается в нём, разве Итачи может его подвести? Он обязательно останется рядом. И неважно, какой ценой.

***

Итачи всё же идёт в больницу: следующим же утром, пока запал ещё не угас. На осмотр и обследования уходит всё, что он откладывал в последние полгода — и это дерьмо, конечно, зато он чувствует себя Ответственным Взрослым. Кем-то, кому не наплевать на своё здоровье, кем-то, на кого Саске мог бы положиться. В этот момент он даже почти себя не ненавидит. Когда результаты наконец готовы и Итачи приходит на повторный приём, его кашель становится в разы неприятнее. Врач, очень тактичный и вежливый, отказывается смотреть ему в глаза. — Мне очень жаль, — говорит он, глядя на свои руки, и это уже звучит как приговор. — У вас рак лёгких. Очень запущенный рак.

***

Итачи обивает пороги больниц, но ни в одной не слышит ничего хорошего. — Прогнозы неутешительные, — говорят врачи. — Мы сделаем всё возможное, — говорят врачи. — Если бы вы только обратились раньше, — говорят врачи. «Ты умираешь, — слышит Итачи невысказанное, но очевидное. — Ты почти в могиле, и мы ничего не можем с этим сделать». Итачи всего двадцать два. Он не готов умереть. У него впереди защита диплома и выход на полноценную работу: компания уже заключила с ним договор и считает дни до его появления в офисе. У него скоро переезд в новую квартиру — побольше, посветлее и поближе к университету, где будет учиться Саске. У него Саске. У него Саске, и у Саске — только он и никого больше. Итачи просто не может его оставить. Он обещал, что не оставит Саске, так как он теперь может умереть? Как он может так с ним поступить? «Дерьмо», — думает Итачи снова и снова. Дерьмо, дерьмо, дерьмо. Несправедливое, нечестное, совершенно тупое дерьмо. Глаза жжёт от невыплаканных слёз, и это удивительное чувство — Итачи не помнит, когда ему в последний раз хотелось плакать. Он думал, что давно забыл, как это делается. Кажется, он не плакал с младенчества. Он бросает взгляд на левую половину кровати: Саске спит рядом в его футболке, такой юный, такой хрупкий, свернувшийся в трогательный комочек. Итачи прижимается к нему со спины, зарывается носом в вихрастую макушку — и плотина прорывается сама собой, слёзы льются из глаз, льются и льются без конца, словно пытаясь наверстать упущенное за все те годы, что он держал всё в себе. Итачи так не хочет его оставлять. Плевать на себя, плевать на всё на свете — он просто хочет быть рядом с Саске. Просто хочет прожить с ним всю жизнь и умереть в один день, неужели это так много? — Ты чего? — раздаётся в тишине хриплый голос Саске. Всего мгновение молчания, и он поворачивается в кольце рук Итачи, заглядывает ему в глаза. Итачи не знает, что ответить на этот вопрос. Он не знает, сможет ли он вообще хоть что-то сказать, когда спазмы рыданий стягивают горло. Тёплые пальцы Саске накрывают его щёки, и Итачи так любит этого ребёнка. — Я люблю тебя, — бормочет он через силу, и слова звучат, как каша. — Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю. Саске прижимает его к себе, укутывает в объятия, словно в шерстяное одеяло, качает и лелеет, как дитя. Словно это он — старший брат. Словно он может забрать всю боль, решить все проблемы и превратить чёртову болезнь в затянувшийся дурной сон. — Я тебя тоже, — говорит Саске, и не то чтобы это новость, но слёз почему-то становится больше. — Больше всего на свете люблю.

***

— Вы ищете кого-то конкретного? — спрашивает сотрудница приюта. — Собаку? Кошку? Может, есть предпочтения насчёт породы или расцветки? Если нет особых пожеланий, могу вам порекомендовать… Слова звучат слишком громко, а из-за того, что каждое из них сопровождается активной жестикуляцией, начинает рябить в глазах. В любой другой день Итачи бы справился с этим, но сегодня он действительно не в форме. Кажется, его подташнивает. И на ногах стоять получается не совсем твёрдо. «Проклятое тело», — думает он. Мало того, что он вот-вот откинет копыта, так он ещё и превращается в немощного инвалида под конец. — Я умираю, — прерывает её Итачи, и это первый раз, когда он произносит это вслух. Надо же, оно так просто звучит. Никакого надрыва, сухо, как по учебнику. Девушка замолкает на полуслове и смотрит на него такими глазами, словно он собрался преставиться прямо здесь. — Я умираю, и мой любимый человек останется совсем один. Думаю, — Итачи снова разбирает кашель, и он тянется к карману, чтобы прижать ко рту платок и не пугать никого каплями крови на полу, — думаю, я ищу ласкового питомца, который сможет подбодрить и расшевелить одного упрямого мальчишку. Найдёте такого? Девушка молчит ещё несколько секунд, и Итачи почти готов извиниться за беспокойство и уйти, когда та вдруг подаёт голос. — Да, — говорит она неожиданно твёрдо. — Да. Думаю, Лаки вам подойдёт. Это очень нежный и игривый котёнок, но он недавно потерял маму, так что сейчас ему одиноко и грустно. Думаю… Возможно, ваш партнёр найдёт с ним общий язык? «Партнёр», — повторяет про себя Итачи. Интересно звучит. Это первый раз, когда он представляет Саске таким образом; жаль, что последний. — Простите, наверное, я сказала лишнего… — девушка явно трактует его заминку по-своему и виновато опускает взгляд. Итачи аккуратно улыбается ей. Вряд ли это выглядит презентабельно, учитывая, на что он в последнее время похож, но, может, улыбка хоть слегка разрядит атмосферу. — Это отличное предложение, — говорит он, убирая испачканный платок с глаз долой. — Покажете мне его? …Котёнок совершенно очаровательный: почти полностью чёрный, очень пушистый, с забавными белыми носочками на лапках и умными жёлтыми глазками, а на макушке у него отметина, похожая на клевер. «Вот почему его так назвали», — понимает Итачи. Саске, впрочем, его восторга не разделяет. — И на кой чёрт ты его притащил? — интересуется он, и вопрос больше походит на крик. Итачи слегка морщится от шума, но не просит убавить громкость. Не то чтобы у него есть право жаловаться. Он — единственный, кто во всём виноват. — Я хочу, чтобы ты кого-то любил, — просто отвечает Итачи. Саске поднимает на него свои глаза — воспалённые, больные, опухшие и покрасневшие от слёз. Самые красивые на свете глаза. — Я уже люблю, — говорит он. И Итачи знает, конечно же. Но ему малодушно хочется верить, что Саске сможет кого-то любить и после того, как его не станет.

***

Итачи всегда думал, что ему чертовски повезло. Заботливые родители, огромное состояние, красивое лицо, острый ум — как ни взгляни, ему со всех сторон улыбалась фортуна. А ещё у него был Саске. Запредельный уровень удачи. Жизнь над ним, конечно, здорово посмеялась. Вся хвалёная удача обернулась прахом: заботливые родители давно в могиле, состояние прибрали к рукам добрые родственнички, а красивое лицо превратилось в череп, обтянутый посеревшей кожей. Да и ум — что от него толку, когда умираешь? Изобрести лекарство? Смешно. У него всё ещё есть Саске — но и тот Итачи никогда не принадлежал. На его запястье совсем другое имя. Итачи — неудачник. Проклятый неудачник, который думал, что получит весь мир, а в итоге не может получить даже собственное будущее. Самонадеянный идиот, мнивший себя королём вселенной, а теперь умирающий в агонии. Он бросает взгляд влево; Саске спит у его койки, такой трогательный, такой нежный, и его запястье впервые за долгое время оголено. «Наруто», — читает Итачи на нём. Наруто, Наруто, Наруто. Вся жизнь Итачи — какая-то нелепая шутка, затянувшийся фарс, но это ничего. Это не страшно. Плевать, что он проиграл везде и во всём, плевать, что он умирает — главное, что Саске продолжит жить. Даже после того, как Итачи умрёт, Саске не останется в одиночестве. Где-то поблизости ходит его соулмейт. Однажды они обязательно встретятся, и пусть не сразу, пусть это займёт время, но Саске снова будет любить и будет любим. Пусть сначала будет одиноко и грустно, но в конечном счёте он всё-таки будет счастлив. Саске ждёт сияющее будущее — и, к счастью, смерть Итачи не оставит на нём неизгладимый след, потому что для него в этом будущем всё равно не было места. Эта мысль, жестокая и злая, дарит удивительное облегчение. «Наруто, — думает Итачи, прикрывая глаза. — Доверяю его тебе». Всё правильно.