Ничего не могу обещать

В тот день стояла особенно ветреная погода. Кристальная тишина прерывалась только несмелыми всплесками воды и робким чавканьем. — Слушай, Такемучи. — Ммм? Море огромной гладью разверзлось у него под ногами. Еще холодное и неприветливое после зимы, оно кололо пятки и щипало грубые пальцы. Голубо-серое небо служило ему высоким отражением. До заката было еще далеко, но на воде уже проявлялись первые розовые пятна. Они были одни на заброшенном пляже. — Такемучи, ты бы смог отдать за меня свою жизнь? От неожиданности парень поперхнулся своим рыбьим печеньем, которым Майки был так любезен с ним поделиться. Сегодня его друг не был похож сам на себя. Такемичи, сидя на шезлонге в позе лотоса, отчётливо различал неопределенность движений, странную неуверенность походки, ломающийся голос. Он знал Манджиро слишком хорошо. Все вокруг было пропитано запахом скорых перемен. Ветер дул с востока, солнце старалось задержаться на небосклоне как можно дольше, отчаянно цепляясь за тяжелые облака. Тревожно вскрикивали чайки. Ханагаки вслушивался, всматривался в далекий горизонт, пытался его прочувствовать. Что-то грядёт, но что именно? Внезапно вспомнив, что ему задали вопрос, парень торопливо порылся в наборе своих быстрых ответов. Как же Майки не любил, когда его заставляли ждать. — К чему такие вопросы? В спине впереди стоящего мигом появилось напряжение. Значит, он спросил всерьез. После недолгого молчания парень, запихнув в рот остатки печенья и совсем себя не слушая, лениво и с нескрываемой досадой добавил: — Не слишком ли самовлюблённо с твоей сторо… Майки резко повернулся к нему лицом, по привычке чуть приподняв голову вверх, чтобы казаться выше. Он ужасно замёрз и побледнел, худые щеки пылали каким-то мертвенным, синим оттенком. После купания в ледяной воде у него еле слышно стучали зубы. Кто же лезет купаться в такой ветер? «Ему следовало взять одежду потеплее» — со вздохом отметил Такемичи и вяло встал с шезлонга, на ходу снимая свою куртку. Промокшая футболка и тонкое, голубое кимоно, которое Манджиро надевал больше для красоты, нежели утепления, доверия не вызывали. — Можешь взять это. Ты весь продрог… Сперва Майки искоса глянул на протянутую ему потрёпанную вещь, а затем взял ее, благодарно улыбнувшись. Такемичи успел многому его научить. Они встали рядом, безмолвно разглядывая почерневшую пучину перед собой. Казалось, надвигался сильный шторм. — Так что скажешь? — Насчёт? Майки недовольно смерил друга пустым взглядом. Их близкие отношения не отменяли уважения к непобедимому лидеру Свастонов. — Не делай вид, что не понял меня. Я все ещё могу тебе вьебать. Ханагаки рефлекторно отпрянул, услышав выбивавшееся из их культурного разговора слово. Манджиро редко матерился в его присутствии. «Действительно, что это я.. зазнался…» — усмехнувшись, укорил себя Такемичи. Он потёр левой рукой заклеенные пластырем ушибы, а в правую осторожно взял чужое запястье. Тонкое и острое, как всегда. Майки начинал злиться. — Прости. Я очень устал сегодня, — в голосе говорившего и вправду промелькнуло истощение. — Мне опять досталось, как видишь. Если бы ты не избил того бедного парня до потери сознания, нам бы не пришлось вмешиваться, — Такемичи не закончил предложение логичным поучением, а только чуть сильнее сжал запястье Майки, смотря куда-то вдаль. «Учись думать не только за себя» — безмолвно попросил он, и собеседник, конечно, услышал его. Манджиро примирительно кивнул, как будто с самого начала ждал этого упрека и уже раскаялся сам. Принимать советы от Ханагаки было совсем не унизительно. Даже приятно. — Отдал бы я свою жизнь за тебя? Конечно. Ты и сам знаешь. Зачем ты это спросил? Немного подождав, парень добавил, неуклюже потирая затылок: — Каждый человек Свастонов уже отдал свою жизнь тебе. Ты для них не просто лидер. Ты — их сила, их вера, надежда на счастье. Все тебя боготворят. И я тоже. Ради тебя… — Ханагаки начал с жаром, но вдруг замолк, окончательно запутавшись в собственных сумбурных мыслях. Он и сам не знал, насколько далеко был готов зайти ради него. Майки равнодушно хмыкнул в пространство и резко сократил расстояние между ними. Передние пряди светлых, густых волос почти коснулись щеки Такемичи. «Дракен не успел заплести» — промелькнуло в голове у парня, вызвав тихую улыбку. — Я все это уже знал. Вы все принадлежите мне. Ты - мой, — самодовольная ухмылка промелькнула на его озябшем лице. — Тогда зачем спросил? Тяжелая рука легла на затылок друга, брови свелись призывно и решительно. Соленая вода продолжала заливаться и вытекать из кроссовок и старых сланец. «Просит посмотреть в глаза» — сразу понял Ханагаки. В общении с каждым членом семьи Сано ему тяжелее всего давался прыжок в их красивые, глубокие и такие страшные глаза. Майки прекрасно знал, насколько это было тяжело для него. И все равно просил. Каждый раз. — Ты слишком чувствителен.. к боли других, Такемучи. За это я тебя и люблю. Такемичи еще долго не мог перевести взгляд с мокрого, потемневшего песка на терпеливо ожидающего Манджиро. Тяжелая рука незаметно поглаживала его затылок и вплеталась в короткие волосы, не давая уйти в себя, возвращая на берег. Штормовой ветер продувал все кости, почти морозный воздух царапал щеки и заставлял дрожать в своей беззащитной белой футболке. Парня посетила странная мысль, что ещё немного, и обязательно пойдёт снег. В конце концов Ханагаки справился, как справлялся со всем в этой жизни. Просто ему нужно было какое-то время. Он разбежался и прыгнул в две зияющие пропасти напротив. Вот оно. Вот откуда взялось то странное ощущение перемен. Эти глаза.. они менялись. С каждой секундой две знакомые бухты превращались в черные, чудовищной глубины и силы водовороты. Огромные, бедственные, безжалостно засасывающие все живое на своём пути. Они уже унесли тысячи невинных жизней и больше не могли остановиться — только разрастались, чернели, набирали в себя немыслимую силу. В них было так легко захлебнуться и утонуть. Но он смог выплыть из них невредимым. Не без помощи надежной руки у себя на затылке. — Манджиро, ты… — испуганно и растерянно произнёс Такемичи, наконец поймав источник разрушительной бури, которая неминуемо надвигалась на город. Это был до нитки промокший, замёрзший и голодный парень напротив. Ему было всего пятнадцать лет. Майки печально кивнул, подтверждая страшные опасения, все до единого. Его лицо вдруг приняло холодное, почти враждебное выражение, которого Ханагаки всё еще боялся. В такие моменты парень мог не поднимать голову, чтобы выглядеть выше — он и так казался очень далеким от мира людей. — Никогда, слышишь меня, никогда, — в глазах-водоворотах блеснули молнии, — никогда не смей умирать раньше меня. Обещай мне. А лучше.. лучше просто уходи. Прямо сейчас. Ветер усиливался. Эхом проносились над водой раскаты грома. Малиновые разводы превратились в ярко-красные и отразились на высоком небе; облака грозно набирали вес. Небосвод медленно готовился обрушиться на землю. Послышалось уставшее хихиканье. Майки, отвлекшись на испортившуюся погоду, удивлённо повернулся обратно к другу и сильнее укутался в его куртку. — Что смешного в запрете умирать? — спросил он строго. Но его голос предательски задрожал и вовсе затих. Чтобы почувствовать себя увереннее, парень показательно засунул руки в карманы кимоно и заменил быстро сменяющиеся эмоции на трещавшее по швам безразличие. Обычно Майки действительно было все равно на других. Но этот разговор и этот человек были настолько важны для него, что он репетировал задуманный заранее диалог десятки раз. Это было.. непривычно для него. Непривычно выбирать выражения и сомневаться в себе, непривычно бояться, что тебя не поймут или начнут переубеждать. Непривычно думать о других так много и взволнованно, так тщательно планировать каждый свой жест. Майки ужасно не нравилось это новое чувство, и все-таки, впервые испытав его, он увидел, что стал немного ближе ко всем. Ближе к нему — олицетворению человечности, безрассудной храбрости и простой честности с самим собой. Он ощущал себя живым только с ним. Такемучи был нужен ему. Всегда. Чтобы усмирять шторма в глазах, не бояться накричать отрезвляюще и грубо, когда это было необходимо, помогать нести ответственность великой силы и дарить ему немного другую силу. Силу жить дальше. И именно поэтому он должен был его отпустить. «Если он исчезнет, то я…» Такемичи смеялся сквозь слезы, искренне и красиво. Как искусно, но совершенно ненамеренно темно-синие волны подчёркивали его большие, лучистые глаза. Этот смех и этот человек, без сомнения, смогут завоевать целый мир. Мокрые следы на щеках быстро высохли, но Майки успел заметить их и с неожиданным счастьем в голосе рассмеялся. — Ну и плакса же ты! Пнув камень в воду и зарыв ноги глубже в песок, Ханагаки уверенно вытащил обе руки из карманов собеседника, сжал их в своих и заговорил. Приходилось кричать, чтобы его слова не утонули в сильных порывах ветра. Перед ним стоял обычный ребёнок, и это осознание придавало ему решимости. Обиженный, потерявшийся, такой, такой хрупкий, но уже не одинокий, еще совсем не обреченный. — Я всё понял. Ты просишь не спасать тебя. Этого я не могу пообещать, — при этих словах Манджиро разбито сжал чужие пальцы и приоткрыл рот, готовясь спорить отчаянно и долго, — но я обещаю — рано или поздно все вы будете счастливы! Ужасный шторм, унёсший несколько жизней, начался через полчаса. Они ушли с пляжа ровно через час, беззаботно болтая и держась за руки. В тот раз Майки впервые пожаловался другу на сильную головную боль.