Ничего не могу обещать

Огромный зал в темных оттенках, с приглушенным светом. Посреди возвышается прямоугольный стол с гробом, со всех сторон украшенным цветами. Они пахли так насмешливо приятно, так сладко и нежно. Майки прекрасно помнил первый раз, когда он ощутил к ним холодную ненависть. Похороны Шиничиро. В этом же самом зале с десятками удобных кресел, прямо как в театре. И с ужасно высокими потолками, которые в детстве пугали его намного больше, чем самые опасные уличные банды. Манджиро смутно помнил, как Хина и Мицуя обрабатывали его раны и наскоро перевязывали руку. Как кто-то принес его таблетки и полчаса не мог добиться ответа на простой вопрос: «Какие из них тебе сейчас нужны?». В это время он увидел стоящего в дверном проходе человека, который избил его, и дружелюбно ему улыбнулся. То ли в отместку, то ли в благодарность. Расплывчатый силуэт немного поколебался, но все же ушел, не сказав ни слова. Майки уже успели переодеть и запах крови, который отвратительно смешивался с благоуханием цветов, сразу стих. Затем была церемония, тихий плач, объятия, молитвы, утешения и снова объятия. Было приятно думать, что эти не имеющие начала и конца, бессмысленные действия — всего лишь плохой сон. Длинный, нудный и истощающий. Уже отчетливее Майки помнил, как его самого отправили молиться перед гробом, почти последним. Парень не брал молитвенник в руки ни разу после третьих в его жизни похорон, а теперь ужасно жалел об этом. Может, лежащий в гробу человек был религиозным и теперь для того, чтобы попасть в рай, ему не хватает только одной молитвы. Это было бы печально, но совершенно бессмысленно. Почему они с ним никогда не разговаривали о таких вещах? Кем был для него этот затихший навсегда, невероятно красивый человек? Несмотря на всеобщие усилия, Манджиро опять погрузился в глубину своего сознания, как только пришёл в себя, и теперь мало что понимал в происходящем. Он смотрел на гроб с каким-то отсутственным взглядом, как будто все это — выдумка, чья-то искусная ложь, и ему просто надо поскорее проснуться. А здесь он все равно надолго не задержится. Измученная и как будто постаревшая Хината безнадежно махнула рукой на тихо бормочущего себе под нос, сидевшего поодаль от всех Майки. Теперь он жил в своем собственном мире, куда никому не было входа. Кроме одного человека. — Видимо, таблетки ему уже не помогают… — А ты уверен, что дал ему те, которые надо? — Нет, конечно. На самом деле, это последнее, о чем я думал. Все немного помолчали, продолжая коситься на внезапно усмиревшего и спокойного беловолосого парня, одетого в чью-то запасную одежду и совершенно на себя не похожего. Это не был Майки, которого они знали и уважали, которого они боготворили, за которого готовы были отдать свои жизни. — Поверить только… И это он был нашим лидером. И ради него погиб Такемичи. — Не говори так. Он заслуживает понимания и заботы. Ханагаки бы не стал спасать обреченного. Мы виноваты, что оставили его. — Но ему никто не был нужен, кроме Ханагаки! Что мы должны были делать? И я сомневаюсь, что мы бы хоть как-то помешали его.. болезни. Вы не видите? Он даже не понимает, что мы говорим о нем. Он уже даже не человек. Как в ответ на эти жестокие слова, Майки резко повернул голову в их сторону. Все напряглись и затаились. Вот он, этот прежний, пугающий и завораживающий взгляд! Взгляд, за которым они все готовы были пойти хоть на край света. Бесстрашный и самовлюбленный, высокомерный и прекрасный. Собравшиеся переглянулись со слабой надеждой. Но парень лишь помахал им костлявой рукой и опять погрузился в свои никому не известные мысли, иногда стихийно жестикулируя самому себе. — Ладно, ребята. Пора расходиться. По замкнутому кругу начались слезы, объятия, утешения, снова слезы и короткие молитвы за душу умершего. Все поочередно подошли к гробу и дрожащими голосами высказали свои уже не имеющие никакого значения, но искренние признания. Ссутулившаяся и полностью потерянная толпа людей тихо потекла к выходу из зала. Никто из них пока не представлял жизнь без самого символа жизни, который остался лежать в пустом зале. Но каждый хотел осуществить его великую мечту. Каждый вышел из печального здания с твердой решимостью всегда быть счастливым. Тяжелые двери со скрипом закрылись. Майки очнулся. Про него забыли. Он внимательно осмотрел сначала обитые кожей сидения, затем высокие серые потолки, подосадовал на отсутствие окон, спросил себя, какое сейчас время суток и выругался на приторный цветочный аромат. Перебинтованная рука болела, лицо горело из-за обеззараживающего средства. Ему чудилось, что в животе образовалась дыра, которая мешает ходить прямо. В довершение всего что-то ускользало через его пальцы, словно песок, заставляя разум двоиться. Что-то очень важное, центральное, на чем сходилась вся его жизнь. Встав со своего стула в самом темном углу, Манджиро бесцельно начал шататься по широкой зале. Ему казалось, что во время церемонии он упустил из виду или потерял кое-что ценное, и теперь ему срочно нужно было это найти. Парень внимательно оглядел каждое кресло, каждый столик и в конце концов опустился на колени, начав шарить левой рукой по полу. Открывать глаза не хотелось: он их боялся. Так Майки на коленях, вслепую исползал сначала весь ламинированный пол, а потом засаленный, колющий пятки ковер. Пока с размаху не стукнулся обо что-то головой. «Она болит уже не так сильно.. все-таки надо было принимать таблетки. Обо что это я ударился?» С трудом поднявшись на ноги и придерживая себя за живот, он безучастно окинул взглядом лежащего в черном, начищенном до блеска гробу человека. Ненатурально уложенные волосы, заметный макияж и строго расставленные по бокам руки. Зачем он вообще волновался, когда стоял перед ним во время церемонии? Ему ведь было далеко не в первой. Так и не найдя потерянную ценность, Манджиро собрался догонять толпу. Он злобно покосился на неестественно яркие цветы и направился к дверям. Но тут легкая рука взяла его за запястье. Тонкое и острое, как всегда. — Я ничего тебе не обещал, помнишь? Майки приоткрыл рот и содрогнулся, силясь медленно обернуться. Сзади никого не было. За запястье его никто не держал. — Такемучи?.. Он сорвался с места, вмиг забыв про все свои ранения, тотчас упал и молниеносно поднялся, бросаясь в середину зала. То ли наконец подействовали таблетки, то ли маленькая частичка души, совсем крохотная, уже почти превратившаяся в пыль, напомнила ему тот ветреный день двенадцать лет назад. Глупый вопрос, потрепанная куртка, глаза-водовороты, надвигающаяся буря, беззаботный смех и отсутствие всякого обещания. Он все-таки смог его сдержать. — Такемучи. Такемучи… Ну конечно! Такемучи, это ты! — он задыхался и чувствовал, как потерянные когда-то силы снова наполняют его исхудавшее тело. После долгих лет взаперти он вдруг проснулся и снова почувствовал себя тем самым Сано Манджиро, настоящим, которого знали и любили так много хороших людей. Головная боль отпустила; ему стало так легко и свободно! И так сильно захотелось поделиться этой чистой радостью с другими! — Такемучи, я вернулся! Но друг не отвечал. Он лежал все так же, как лежал и час назад — юный, прекрасный и бездвижный. Легкие, исцарапанные руки покоились на животе, темно-серый костюм сидел идеально на стройном теле. С определенного угла казалось, будто он незаметно улыбается краешками потрескавшихся губ. Неправду говорят, что мертвецы ничуть не похожи на свои живые копии — это Манджиро выучил с самого детства. Такемичи просто внезапно застыл или заснул крепким сном. Единственное отличие было в том, что он больше не дышал. Наконец поняв это, Майки тихо сполз на землю с широко раскрытыми глазами, в которых читался чистый ужас. Осознание мерзким тараканом пробежало по его спине и ужалило прямо в разгоряченную голову. Руки в панике сжали ее, чтобы не позволять ей думать, прекратить бивший по лицу поток мыслей и наконец размозжить ее, оставив только длинную шею. Стены огромного зала начали сужаться и подпирали его грязные стопы со всех сторон. Кожаные сидения наваливались на него кучей, чтобы раздавить, а цветы душили кислотными лепестками и пронзительным запахом. «Его больше нет». Никто не знает, сколько времени Майки провел на холодном полу, опершись на ножки стола и ошеломленно плача, думая о том, что ничего уже не исправить. Парень вспоминал слова, сказанные сегодня его обидчиком и соглашался с ними. Насколько же он был прав.. Это все только его вина. Он не имел никакого права менять свою жизнь на жизнь этого яркого солнца. — Но я же.. просил тебя, — Манджиро силился встать, и получилось у него только с третьей попытки. Он больше не чувствовал никакой боли, кроме душевной, но тело все равно его не слушалось. — Я умолял тебя не спасать меня. Ведь так? — парень с наивным вызовом глянул на закрытые веки, как бы ища в них подтверждение своим словам. — Почему ты меня не послушал? Почему ты всегда делаешь все по-своему? — Майки знал, что здесь нельзя говорить громко и это чудо, что никто до сих пор не обнаружил его здесь, но голос все повышался и повышался, пока не сорвался на оглушающий, сломанный крик. — Мы не можем быть счастливы без тебя! Как ты этого не понимаешь? Я не могу быть счастлив.. Ты слышишь меня, Такемучи? Ты слышишь? Эхо прокатилось по комнате, задребезжали старые двери. Ответа не было. Слышалось только собственное сбивчивое дыхание, быстрые удары сердца и невыносимо громкая пульсация в ушах. Слезы лились из просветлевших глаз чистым водопадом, бесконтрольно и облегчающе, смывая огромные синяки под глазами. Манджиро вдруг захотелось взъерошить чужие черные волосы, и он сделал это. Как же Такемичи шла эта неаккуратная, растрепанная на ветру или из-за вечных драк прическа. Так стало намного лучше. Он нагнулся и легко поцеловал его. На прощание, в самые бледные губы, уже не надеясь, как это бывало раньше, почувствовать что-то в ответ. Майки все еще не верилось, что его друг мертв: такими мягкими и румяными были его щеки, такая теплая улыбка покоилась на его нетронутом смертью лице. Но Такемичи бы сказал, что ему пора двигаться дальше. И поэтому Майки знал, что ему прямо сейчас нужно выйти из этого здания, догнать друзей, встать перед ними на колени и начать извиняться. Долго и чувственно, признаваясь во всех своих ошибках. Всю жизнь, если потребуется. А главной задачей было кое-что другое. — Стать счастливым. Ты же так сильно этого хотел. Однако сил больше не осталось. Ни физических, ни моральных. Тело ему отказало. Манджиро против своей воли сползал вниз, пытаясь цепляться за белое полотно, судорожно выхватывая чужую холодную руку, стараясь как можно дольше видеть любимое лицо. В последний момент ему показалось, что из-под навсегда закрытых глаз пролегли мокрые дорожки. Перед тем, как потерять сознание, чтобы снова запереть настоящего себя на замок и теперь уже никогда оттуда не выпускать, парень прижался к безвольно висящей руке лбом, приподнес его ладонь к своим мокрым губам и прошептал в длинные пальцы Такемичи: — Пожалуйста, пожалуйста.. — он до последнего боролся с наступающей темнотой, чтобы высказать свою последнюю, затухавшую просьбу, — пожалуйста. Спаси себя, Такемучи.

***

Сон оборвался звонкой трелью мартовских птиц. За окном звенели ручьи и нежно шелестела первая листва. В комнату проливался яркий солнечный свет, заставляя зажмуриваться после долгой, бесконечной, беспросветной тьмы. На кухне мама готовила завтрак, напевая свою любимую мелодию. Оладьи пахли очень аппетитно. Значит, сегодня было воскресенье. — Я.. умер? Такемичи осторожно пошевелил пальцами ног, проморгался и еще раз пошевелил пальцами. Затем резко вскочил со своей теплой кровати, но не рассчитал силы и бухнулся на пол, больно ударившись затылком. — Ага, проснулся, бездельник? — весело крикнула мама, судя по звуку, раскладывая тарелки на столе. Парень изумленно и с каким-то недоверием оглядывал себя в большое зеркало напротив. Ему восемнадцать лет, он опять подрался и вчера завалился спать прямо в форме Тосвы, не раздеваясь. Из синих, еще более огромных из-за шока глаз пролегали мокрые дорожки. — Но я жив! Такемичи еле сдержался, чтобы не запрыгать по маленькой комнате и снести к чертям все шкафы и тумбочки. О Боги, он был жив! В этом не могло быть и сомнения! Сейчас он пойдет есть вкусные оладьи, наврет маме про фингал и пойдет к ним! Он срочно должен был увидеть их всех! — Я живой! Я.. — он быстро сообразил, что домашние точно не поймут его восторженной радости, поэтому приглушил голос, — но как? Я же… Перед глазами пронеслись его последние минуты, которые истекли как будто только что, нет, как будто миллионы лет назад. Ох, если бы кто-то знал, как страшно ему было умирать! Этот раз был особенно мучительным, растянутым, похожим на погружение в темно-синюю глубину без малейшего запаса кислорода. Ему чудилось, что он тонет, тонет, его душит ледяная вода и связывают черные нити. Парень думал только об одном — поскорее бы уже оказаться там, на той стороне, где всегда тихо и спокойно, где больше не больно, откуда можно с одобряющей улыбкой смотреть на всех сверху. И видеть только мелководные бухты вместо несущих одни бедствия водоворотов. — Боже мой.. Майки! — ошеломленно прошептал он, трогая себя за щеку и смахивая крупные слезы. Такемичи почувствовал еще не остывшее тепло и мягкость прикосновения на правой ладони и вздрогнул. У него сжалось сердце. — Это ты… Конечно, это ты вернул меня, — парень неуверенно поднялся и попытался пройтись взад-вперед, думая уже про себя, — но зачем? Я с таким трудом и страданиями добивался своей цели! Зачем ты опять сделал это, Манджиро? Как же сильно я устал… — лучистые глаза чуть померкли, безвольно закрываясь. Походка замедлилась, руки медленно опустились… Но мама звонко позвала его к столу и пригрозила, что если он не встанет, то будет убираться все воскресенье. Отросшие волосы приятно развевались; его всего обдувал приветливый, знойный воздух. В голове промелькнули дорогие лица: они улыбались ему и, неуклюже шмыгая, благодарили. За то, что он вернулся. Вдали шумело потеплевшее море, ненадолго встречаясь с берегом. Такемичи стало очень хорошо. Как будто сама жизнь не позволяла ему сдаться. Он ведь был почти у порога своей заветной мечты. Ему не хватало всего одной, маленькой детали. — Но что ты у меня попросил? Что я тебе обещал? Весенний ветер, залетевший через открытую форточку, принес с собой еле слышные отрывки фраз и чужие воспоминания. Ханагаки содрогнулся и инстинктивно задержал дыхание, чтобы не захлебнуться. — Неужели… — закрыв рот вспотевшими руками и смотря на свое сжавшееся в комок отражение, он вслух проговорил ту тихую, последнюю просьбу: — Спаси себя, Такемучи… — слезы вновь подступили к искренне сожалеющим глазам. Насколько же это было похоже на него! На того Майки, которого он слишком хорошо знал, на того Майки, которого он так сильно любил. Он опять совершил ошибку, но он ее обязательно исправит. — Спасти себя. Ну что за глупости? Они и вправду ничего без меня не могут. Легкая улыбка скользнула по тонким губам. Такемичи сжал кулак, все еще ощущая его затухающее тепло в своей ладони. Тепло, за которое он будет бороться всю жизнь. — Ну что, попробуем еще раз?