Волкодав

Койон привыкал к тому, что он засыпает не один. Как в первый раз. После долгого блуждания по лесам вдали от городов и трактов это было вполне ожидаемо — он в принципе еще привыкал к тому, что вокруг него кто-то есть. Но чужое тепло под боком вызывало намного больше смятения, чем чьи-то голоса у костра. Чужое тепло под боком было живым. Он слышал дыхание и неторопливое, размеренное нечеловеческое сердцебиение, время от времени просыпался от прикосновения или от того, как щекочут лицо и шею жестковатые и короткие седые волосы. Разумная, рациональная часть признала — да, это она. Вернувшись в караван и преодолев первичное недоверие к смутно знакомому окружению, Койон начал искать способ избавиться от последствий сорок второго декокта. Тщательно записал все проявившиеся побочные эффекты, нашел в книгах рецепт, с которого копировал. И зашел в тупик. Несмотря на свою подкованность в алхимии, человеческой и эльфийской, Кот не смог придумать полный нейтрализатор ни за неделю, ни за месяц. Субстанции, которая полностью свела бы на нет действие эликсира на грани алхимии и некромантии, не существовало. А если бы он ее и нашел, пить не стал бы — кто знает, не упал бы он от этого замертво. Два тонких рубца на левой стороне груди напоминали, что один раз замертво он уже падал. В итоге он начал изо дня в день готовить себе эликсир, стимулирующий память и прочие когнитивные функции, наплевав на шутки Кайна о том, что умнее его это не сделает. Результат медленно, но проявлялся — смутные образы из памяти начали выстраиваться в хронологическом порядке, обрели более четкие очертания. Он вспоминал караван времен его ученичества, то, как Гезрас постоянно «отлучался на несколько дней» и пропадал почти на месяц. Вспомнил почти всех Котов, которых встретил в Дын Марв, постоянно вспоминал одного за другим тех, кто на зимовку не приехал. Вспомнил Каэр Морхен — план местности, конечно, нарисовать бы не смог и вряд ли бы нашел сейчас затерянную в Синих Горах крепость, но большой зал с камином, комната, которую он занимал, и Волки перестали быть неясными и туманными. Вспомнил Лис. Кажется, не до конца. Койон точно помнил, что она была. Она была в Каэр Морхене, он учил ее алхимии и фехтованию. Они часто сидели на шкуре у камина, иногда засыпали там. Кажется, у Волчьего Логова было озеро, а на озере — водяная баба. Кажется, Лис пахла холодом, ягодами, которые очень любила, и смесью мяты с лавандой, которую добавляла в горячую воду и которой перекладывала стираную одежду, полоскала отваром длинные седые волосы, чтобы были мягче. С каждым днем и с каждым эликсиром для улучшения памяти он вспоминал четче — по его расчетам, после Йуле память восстановится до нормального уровня, если организм не решит взбрыкнуть и стать устойчивее к травам. Приехавшая через месяц с лишним Лис помогала вспоминать — и мешала одновременно. В первый же день она привычно схватилась за его ладонь, сжала пальцы. Было в этом знакомом жесте что-то не то, но что — он понял не сразу. Лис тогда склонила голову, заглянула в глаза — кошачьи зрачки, расширившиеся в полумраке затянутой со всех сторон повозки, отразили слабый свет, пробравшийся через ткань. Лицо, даже с кошачьими темными глазами, повзрослевшее, исхудавшее — осталось ее лицом. Пальцы стали совсем другими. Твердыми, длинными, цепкими и сильными. Он вспомнил, как она жаловалась на мозоли от рукояти меча еще в первую ее зиму, но подушечки всегда оставались мягкими и нежными, а ладонь — маленькой, терялась в его ладони. Непривычно жесткая подушечка пальца аккуратно прошлась по старому шраму на ладони. Лис начала говорить. Тихо, сбивчиво, путаясь время от времени, тем незнакомым еще голосом — низковатым, грудным, урчащим, не женским и не мужским. Но манера речи, паузы, акценты — все, что считывалось неосознанно — все убеждало его в том, что это правда она. Ее рассказ тоже должен был убедить его — Лис объясняла, что ее «болезнь» той зимой была первым этапом превращения в виксену, что Гезрас и Волки провели Испытание Травами, иначе она умерла бы. Версия выходила складной и хорошо ложилась на все придирки Трисс к нечеловеческому происхождению Лис, более того — именно эту версию ему и рассказал урывками Айден. Только вот Айдену Койон врезал без задней мысли. Ведьмак не восстановил память до конца, но отчетливо помнил — скорее даже чувствовал — что должен пресекать любые намеки разной степени прозрачности на то, что его Лис — не человек. Смутно, неопределенно ощущал раздражение от этих мыслей несмотря на то, что не мог четко вспомнить, жаловалась ли ему Лис на это когда-то открыто или ее это просто огорчало. Возражать сидящему рядом доказательству этой версии было куда сложнее, чем Айдену. Койон решил не говорить ничего по этому поводу — Лис и без того тяжело давался рассказ, она перевела взгляд в угол, неуютно поводила плечами, на которых лежало плотное одеяло, и подергивала острыми ушами, но не выпускала его ладонь. Замолкла, сгорбилась, подобрав под себя ноги, будто пыталась стать меньше и незаметнее, опустила голову, глядя на скомканное на дне повозки второе одеяло. Койон размышлял, глядя куда-то за ее плечо. По всему выходило, что на Айдена он набросился зря, и стоило бы извиниться, но тот всегда был отходчивым, а Койону не очень хотелось контактировать с кем-то — слишком много информации, разложить которую по полочкам в голове будет стоить определенного количества душевных сил. А их, как всегда в последнее время, не сильно много. Переживет Айден без извинений — нечего вываливать такие новости на того, кто частично потерял память, но целиком сохранил привязанность. — Это правда я, — тихо сказала Лис, продолжая глядеть в пол, — поверь мне. Койон слишком поздно понял, что пауза затянулась. Неясное, неприятно-острое чувство проскребло по ребрам, свернулось в солнечном сплетении — фигура рядом бессильно сгорбилась, сжалась, склонила низко голову, длинные цепкие пальцы больше не держали за ладонь, а просто лежали на ней, едва касаясь, еще чуть-чуть — и уберет руку, завернется целиком в серое одеяло, став с ним одним неясным комком, тихо отползет в угол и молча там ляжет, рассказавшая все и проигнорированная, не получившая никакого ответа. Он давно себя не чувствовал таким мудаком. — Конечно, ты, — Кот тут же сгреб обеими руками серый одеяльный кокон, в котором почти спряталась чужая склоненная голова, иррационально опасаясь, что это неправда, иллюзия, сон, что одеяло сейчас сомнется в руках — пустое, а седая макушка исчезнет из-под носа, как исчезала каждый раз из памяти до тех пор, пока он не добрался до каравана, — прости, лисенок, — одеяло смялось, сползло, но чужое тело под ним не исчезло, худые цепкие руки обхватили грудь, теплый нос прижался к шее, — конечно, я тебе верю. Мне просто нужно это все… Понять. Лис вздрогнула — раз, другой, подтянула к себе ноги, прижалась всем телом. Почти привычная, гибкая, даже через одежду — теплая. Напряженная твердая спина, пальцы беспорядочно цепляются за рубашку на его спине. Украдкой вырвавшийся звук — совсем непривычный, сдавленный. — Не плачь, — Кот взлохматил чужие короткие волосы, поглаживая по затылку, неловко коснулся губами виска, — я тебе верю, слышишь? Все хорошо.

***

Становилось все холоднее. Лис почти не вылезала из своего серого одеяла — ходила, закутавшись по самый нос. Коты, кто в теплом шерстяном плаще, кто в куртке, посмеивались, но признавали удобство такого одеяния — где лег, там и одеялом накрылся и уснул. По утрам на траве и земле белел похрустывающий иней, скрипели пахнущие пряно-сладко опавшие желто-рыжие листья. Лис почти не вылезала из одного с Койоном гнезда из одеял. Повозка, которую они заняли, спальной не была, но была свободна и они никому не мешали, когда решили обосноваться там. Зимовать вместе, в обнимку, было, кажется, привычным. Они так уже делали — в Каэр Морхене и в Мариборе. Спал Койон стабильно плохо. Стершиеся, еще не проявленные воспоминания вылезали вязким туманом, заполняли легкие ощущением, что он что-то забыл. Что-то очень важное — не помнит. Тихий женский голос, лепечущий про прямой в сердце, хриплый, каркающий — мужской, констатирует: «чудо». Темнота, пахнущая кровью и мокрой землей, теснота, пахнущая гнилью, резкие, болезненные движения — выбраться из темноты и тесноты туда, где воздух, горчащий от дыма костров, забивающий нос чадом гари, и идти — идти туда, где темнеет лес. Давящий, тяжелый, почти лихорадочный жар у левого бока, наваливается на грудь — Кот в полусне откатывается вбок, отворачивается, глубоко вдохнув — воздух вокруг холодный, пряно-сладко пахнущий осенью. Он проснулся, упираясь лбом в борт телеги. Перевернулся на спину. — Почему ты… там? Ее голос он уже твердо узнавал. Наверное, почти привык. Приподнялся на локте — Лис лежала под своим одеялом, посверкивая в полутьме кошачьими глазами. Койон помнил ощущение тяжелого, давящего живого тепла на боку, из-за которого он и отстранился. — Я спал, — ведьмак зевнул, — я это не контролирую. Лис после этих слов чуть расслабилась, сошло настороженное выражение. — Да, правда. Какую-то ерунду придумала. Кот улегся обратно на спину. Снова живое тепло под боком — уже не обжигающее, как во сне. Оно должно быть привычным, убеждал себя Койон. Такое уже было. Они уже так спали. Он помнил сам факт, но свербело где-то не оформившееся до конца, неясное чувство незнакомости, непривычности — тело, которое он притянул к себе одной рукой, горячее, живое, дышащее, подвижное и сильное, расходятся на каждом вдохе ребра под ее рубашкой, напрягаются и расслабляются мышцы, когда Лис ерзает, пристраиваясь поудобнее. Заснуть обратно было тяжело. Он часто просыпался в середине ночи и плохо засыпал рядом с живым, горячим и подвижным — его отвлекало все: бесшумное, но ощущаемое боком и рукой чужое дыхание, теплый, сладко-горький запах с травяным привкусом, случайные движения, жар, притиснувшийся к боку.

***

Лесной воздух холодный, звенящий, шуршащий мелкими зверями в траве, свистящий, когда острые птичьи крылья разрезают его. А цепкие длинные пальцы, забравшиеся под куртку, под рубашку — шершавые, горячие, перебирают ребра, поднимаясь выше, сжимаются на боках. Койон попытался привести мысли в порядок — хотя бы перестать волноваться, как мальчишка. В лесу никто не увидит. Они ушли охотиться вдвоем — у Лис за плечом на ремне висит арбалет, на боку — короткий колчан с болтами. Целовать ее было странно. Лис явно старалась аккуратно обращаться со своими клыками — острее и длиннее, чем у него, они слегка выпирали вперед, из-за чего пропорции лица казались немного неестественными. Койон думал, что уже привык. Убеждал себя, что в происходящем нет ничего особенного. Он скучал, он и не ждал найти ее снова так быстро — и нашел. Повторял про себя, что это уже было, что они так уже делали, что кажущаяся непривычность — просто последствия, побочные эффекты сорок второго декокта. Повторял это про себя, расстилая торопливо плащ на плоском закутке земли поверх листьев, аккуратно, будто все еще сомневаясь в реальности происходящего, расстегивая чужую куртку, проходясь пальцами по ребрам, пока что — поверх рубашки. Под тонкой тканью — горячая кожа, сплетение плоских, но сильных мышц. Грудная клетка широкая — почти как у него самого, но мускулатура, пусть и развитая — теперь он чувствовал это ладонями — не выступала так сильно, плотно облегала тонкие и легкие кости. Лис поводит плечами — непривычно, чуждо широкими, но все такими же костлявыми, только теперь увитыми по-настоящему крепкими и тренированными мышцами. Цепкие пальцы обхватывают его запястье, не давая забраться под рубашку. В ответ на удивленный взгляд Лис качает головой с неоднозначным выражением лица, вытягивает ноги. Стаскивает быстро с них высокие сапоги, тянет за шнуровку штанов. Легко, бесшумно и быстро перетекает ему на колени, напрягаются на бедрах мышцы — непривычно весомая. Почти тяжелая — Койон не ожидал. Лис упорно противилась тому, чтобы снять с себя рубашку. Койон и сам не стал бы полностью раздеваться — воздух вокруг все еще был звеняще-холодным, но она будто этого не замечала. Будто просто из какого-то странного принципа или каприза решила остаться только в рубашке, хотя распустила шнуровку на вороте, открыв до конца шею и узкий перевернутый клин белой кожи. Холодный воздух вокруг совсем не отрезвлял — только усугублял нехватку кислорода, резко контрастируя с живым, обжигающим чужим теплом, болезненным ознобом проходился по спине, липким потом пропитывал рубашку. Лис заметила, что его плечи так и остались твердыми, напряженными. Ласково потерла трапецию — шершавые, плотные подушечки прошлись по коже. И двигалась, и касалась ладонями, непривычно цепкими пальцами быстро, лихорадочно, будто боялась не успеть. Перекатывающиеся под горячей кожей мышцы на бедрах уже не проминались податливо под пальцами. Койон помнил, как эти ноги были в синяках — теперь белая горячая кожа чистая. Лис прикусила губу — и зашипела, поцарапав тонкую кожу до крови, недовольно облизнулась, долго молча смотрела в лицо Коту, пока тот медленно и размеренно дышал, восстанавливая сбившийся ритм. Пахло палыми листями — пряно-сладко. Пахло холодом и ягодами неподалеку. Пахло Лис — въедающийся в одежду, легкие и память теплый, сладко-горький запах незнакомых трав. Тяжелый, почти животный запах — уже их двоих, запах, подтолкнувший его снова перехватить рукой чужой гибкий корпус и толкнуть вперед, на бок, на плащ, падая рядом. Их не потеряют в караване — это точно. Они ушли на охоту и сейчас ее начнут. Идея заниматься среди прекрасно слышащих ведьмаков с отличным зрением и звериным нюхом чем-то серьезнее сна в одной повозке ей категорически не нравилась, а Койон поддержал, здраво рассудив, что его — их — нервов определенно не хватит на все комментарии Кайна и намекающие взгляды чуть более сдержанного в репликах Айдена. Лис тихо фыркнула, выгнула шею, поворачивая голову и слегка сжимая на его трапеции зубы. Острые клыки. Будто предупреждение. Койон отгоняет эти мысли. Ей незачем предупреждать — он не навредит. Цепкие пальцы на секунду оторвались от его плеча, поправляя ее рубашку, натягивая обратно вниз до самых подвздошных косточек. — Что ты прячешь? — А о чем ты думаешь? — Лис улыбнулась, парировав, мелькнули острые клычки, на щеке от самого уголка губ до виска очертилась едва заметно тонкая-тонкая линия. Неудивительно, что он пропустил ее раньше — рана была нанесена не так давно и, видимо, очень узким лезвием, но ее быстро мастерски зашили очень тонкой нитью и позволили зажить без осложнений. Лис закинула одну ногу на бок нависающему над ней ведьмаку, будто хотела протиснуться между ним и плащом, перевернуться и снова усесться сверху. Но не сдвинулась с места — и мысли о странном, показавшемся на секунду шраме вымело из головы Кота. И на шрам, и на что-то, спрятанное под рубашкой, ему быстро стало плевать. Лис была на расстоянии меньше вытянутой руки, настоящая, живая. Он слишком долго думал о том, как ее встретит, что скажет, чтобы думать сейчас о чем-то постороннем. Он слишком долго хотел еще раз коснуться, чтобы взвешивать, не сочтут ли Коты подозрительным их отсутствие на лишние полчаса, не забредет ли кто из них вдруг так далеко в лес, не заметит ли кто характерный запах. Эти мысли были лишними — и Кот отмел их, предпочитая как можно тщательней запомнить каждое чужое движение, глубокие вдохи, запах, дрожь и темные, почти карие, золотистые у расширившегося зрачка кошачьи глаза. Запомнить каждую свою реакцию, контролировать — хотя бы пытаться — напряженные плечи и натянутую спину. Сдерживать странную, знобкую дрожь от цепких пальцев, пробегающихся по ребрам, плечам, шее и затылку. Это хорошо, повторял про себя он. Это пройдет. Это тоже последствия. В конце концов, это была Лис, которую он знал и которую любил — как могло быть иначе?