между сказкой и чудом

Дверь на чердак была открыта. Должно быть, хозяйка опять копалась в шкафах. Или приводила нового жильца, все еще надеясь сдать какому-нибудь бедолаге возможность спать в старом, развалившемся кресле — вдруг занесло в это захолустье еще хотя бы одного полунищего учителя изящной, будь она проклята, словесности? Симону было наплевать. В его услугах официально больше не нуждались, в карманах звенело как раз на билет куда-нибудь, у бывшего нанимателя удалось перехватить горячий бутерброд, а сердобольная кухарка принесла к черному ходу пару яблок и кусок окорока. Да, хозяйка точно копалась в шкафах. Дверца буфета была открыта, сундук криво захлопнут, кусок ткани торчал из него как пестрый язык меж окованных ржавым железом губ. Симон прошел мимо. Вернулся. Освободил от хлама немного места, сел прямо на пол, скрестив ноги, посмотрел сундуку в прорези для ключей и достал записную книжку. Кусок ткани — очень старый, с виднеющимся пятном от чего-то темного прямо на золотом греческом орнаменте — начал рассказывать ему свою историю, оставалось её только записать. О молодой женщине на берегу синего-синего моря, о долгой дороге, о чудном праздничном платье, которым ткань должна была стать — но не стала, потому что… За шкафом кто-то чихнул. Симон отчаянно втянул в себя воздух. Где-то внутри дернулось, всхрипнуло, на мгновение остановилось — и забилось быстрее, в неровном ритме. Мысль прервалась: юная красавица, что как раз роняла на отрез ткани… что-то… он уже не помнил, что, мысль ушла, и красавица ушла тоже, оставшись сказкой, которую он уже никогда не расскажет. — Кто здесь? — он повернулся, но вскакивать не спешил, сердце колотилось, и в ногах была противная слабость. — Покажись. Вор, что ли? Никто не ответил. Но в наступившей тишине Симон явно слышал чье-то перепуганное дыхание, и это чуть-чуть успокаивало. — Вылезай, говорю. Не бойся. Я не кусаюсь. Из-за шкафа робко выдвинулась смешная вязаная шапка. Такие вяжут из остатков шерсти, не подбирая цвета, как получится: получается обычно тепло, но ужасно нелепо. Такие носят дети из бедных семей, в которых не скривишь нос, или носи что дали, или морозь себе уши. А еще такие отправляют в приюты, чтобы потом гордиться своей благотворительностью. Да, приют, скорее всего: ниже шапочки обнаружилась почти новая куртка не по размеру, едва прикрытые шерстяной юбкой ноги и огромные тяжелые ботинки. Ну и где-то там еще бледная, бескровная мордашка, оттопыренные уши и огромные глаза. — Ну и что ты тут делала? — Симон вздохнул разочарованно, сердце все еще билось неровно, а жизненный опыт подсказывал, что вот где-то сейчас у него начинаются крупные проблемы. — Искала еду, — а голосок-то, голосок, едва слышно. Мышь и та громче пищит. — Нашла? — ответ он, конечно же, знал. Откуда тут еда? Вот и девчонка помахала головой отрицательно, да еще зажмурилась. — Вот и я не нашел. Пришлось идти на поиски. Смотри, — достал одно яблоко. Ух, глаза у девчонки загорелись так, что стало стыдно и больно. Сколько ей, двенадцать? тринадцать? Какая разница. Это голодный ребенок. — Держи, — Симон кинул ей яблоко. Поймала. Так, еще и ручки-веточки. Ну да, девчонка из местного приюта, вот просто все внешние признаки собрались в одном месте. От мира, в котором ребенок может быть доведен до такого, ему было противно, но что поделать… — Ты откуда? Кто за тобой присматривает? Девочка сжалась, словно пытаясь отстраниться, закрыться ладошками, и при этом не выпустить яблоко. — Никто. — Врешь. Сбежала, да? — И не вернусь. Не вернусь! — и глаза заблестели, и губы задрожали. Ох, ну зачем? — Так я тебя вроде и не тащу никуда. Ешь уже, заморыш. Он не тащит. Но память подсовывает разрозненные картинки: полицейский на улице. еще один выходит из дома напротив, и кумушки шепчутся на скамейке, и бросают взгляды… Он думал, что на него. Теперь он слышит тяжелые шаги по лестнице и понимает, что в кои-то веки не был центром внимания. Девочка вскидывает голову. Боится. Сжимается еще сильнее. — Не дергайся. Окно заколочено, выход отсюда один. Лучше доешь свое яблоко. Симон старательно не смотрит ей в глаза. Да, напуганный и плачущий ребенок. А что он может изменить? Броситься наперерез полицейским? — Здесь, — звучит каркающий голос хозяйки дома. — Студент! Вы у себя! — У себя, Магдалина Владимировна, — Симон встает, разминает ноги. — Племянница ваша вот здесь, зашла. Глаза у девочки совершенно квадратные. А что делать? Правду рассказывать, чтобы был скандал на полдня, что он таскает сюда непонятно кого? — Какая племянница? Алиночка и не в городе сейчас, дурья вы башка! — хозяйка показывается на пороге, за ней в самом деле стоят двое полицейских, а Симон как раз уже встал и показывает рукой на неожиданную гостью. — Не она? Ну тогда хорошо, что я вовремя пришел. Представьте, нашел этого ребенка за шкафом. Я-то решил, что эта ваша Алина зашла, а потом меня испугалась. — Дурья башка. С чего хозяйке дома вас бояться? — Магдалина Владимировна раздраженно пожимает плечами, потом поворачивается к полицейским. — Эта девчонка? — Как раз она, — скалится тот, который повыше. — Вы проверьте, не пропало ли чего. А ты, Клара, веди себя хорошо. Сколько можно за тобой бегать. Клара боится. Клара не хочет вести себя хорошо, но огромная ручища сжимается вокруг её запястья, и на попытку не сдвинуться с места полицейский реагирует смехом. Закидывает девочку себе на плечо как мешок и начинает спускаться по лестнице. Второй козыряет хозяйке, демонстративно игнорирует Симона и идет следом. Симон уже открывает рот, чтобы начать предупреждать о своем отъезде, как вдруг глаза Магдалины округляются, она издает полузадушенный стон, а потом с криком: «Мои шелка!» бросается к сундуку. *** Ночь Симон встретил под окнами городского приюта. Наврал Магдалине Владимировне — нет, кто придумывал ей имя, неужели не подумали, как чудовищно звучит сочетание? — что уезжает в НН преподавать. Готовить сыновей местного владельца мясной фабрики к поступлению в столичный университет, юноши умны, но совершенно неграмотны и не знают истории. Поступать им только в следующем году, так что, если повезет, получится в кои-то веки задержаться на одном месте. Может, даже устроиться в местную школу… Магдалина смотрела с глубочайшим чувством собственного превосходства. И верила. Люди любят верить в свою счастливую звезду, в свое превосходство. Люди любят, когда «вот у этого нищего студента в кармане яблоко и билет, но если он будет долго работать, он на шаг приблизится к тому, что у тебя уже есть». И теперь он стоял, как дурак, прятался в ночной тени, прислушивался, ждал. Собирался окончательно переступить грань, которая отделяет просто нищего (украденные яблоки, книги и пару раз лекарства, но это почти не в счет) от нищего неблагонадежного, а возможно что и преследуемого. Пока Маргарита ругалась из-за измятых тряпок, он услышал много нового. Что хозяйка приюта славится тяжелым характером. Что с утра Маргарита пойдет ругаться на девчонку и требовать компенсаций. Что сейчас не пойдет — потому что провинившихся воспитанников на ночь запирают в старом здании больницы, которое отдали детскому дому из-за удачного расположения, но никак не найдут денег на ремонт, и теперь там сквозняки, ветер и темнота. Пусть помучается. Симон никогда не был героем, но думать про запертого в темноте ребенка ему определенно мешала совесть. Охранники ходили раз в полчаса. Пропустив очередного, Симон самой уверенной походкой направился к старой больнице: он давно заметил, что уверенное лицо помогает попасть куда угодно. Кроме того, бежать он все равно бы не смог: сердце не позволяло. Спокойно пройти по дорожке, обойти здание и идти вдоль ряда покосившихся окон. Больницы-то той одно название — большая комната на десять кроватей, кабинет врача и комната медсестер. А вон и Клара, сидит на кровати, голову на коленки положила. Не спит. Вроде и не боится, но не спит. Он постучал в окно. Потом снова, пока девочка не обернулась, вздрогнув. Поймал её взгляд. Улыбнулся. — Пойдем? Через окно наверняка было не слышно, но она поняла. Вскочила, в два больших прыжка пересекла комнату, открыла окно сама — наверняка, детей держал внутри страх наказания, не невозможность побега — и влезла на подоконник. — Ты меня забираешь? Серьезно? — Я тебя ворую. Давай быстрее, времени мало. И они закрыли окно. «Что я делаю, что я делаю, что я делаю», вялый рефрен в голове, пока под ногами приминается трава, пока в заборе не обнаруживается дырка и Клара не выскальзывает на улицу, а Симон за ней — повезло быть нешироким и вечно голодным. Теперь брусчатка, идти спокойно, главное — идти спокойно, не привлекая внимания, это просто ночь, это просто двое людей идут по улице, это не похищение ребенка, что я делаю? Каждый звук разносится слишком хорошо, поэтому он молчит, и она тоже молчит. Воздух давит и кажется, что каждый фонарь смотрит прямо в душу, что вот-вот поднимут тревогу, что должна начаться гроза, смыть их с лица земли, заглушить громом шаги… Грозы нет. Симон проходит мимо поезда на НН (отправление в шесть утра, сонный проводник спит в одном из купе), к товарняку на Столицу. Этот уйдет вот-вот, еще до рассвета, чтобы в шесть десять быть на соседней станции. Вагоны уже осматривают, и Симон стоит у стены, вжавшись в нее всем телом, и Клара стоит рядом с ним. Их не видят. Они здесь никому не интересны. Тощих вроде-как-студентов и страшненьких голодных девочек вообще не очень любят замечать. — Сейчас, — говорит Симон, а потом просто идет вперед так уверенно, что вопросов ни у кого не возникнет. Идет человек, значит так надо. Он подает Кларе руку, помогает ей влезть в только что проверенный вагон, а потом запрыгивает сам. Везут какую-то дрянь вроде мешков с зерном, и это хорошо: ехать будет мягко. — Спи, — говорит он девочке. — Ехать нам часа три. Сердце колотится где-то в горле. *** Уснуть, разумеется, не получается, но к концу первого часа становится спокойней. Сердцебиение возвращается туда, где ему положено быть. Затихает. Симон смотрит в ночное небо и пытается понять, что он вообще сделал. — Тебя как зовут? Девочка лежит рядом. Тоже смотрит в небо. Тоже не спит. Тоже боится. — Симон. — Просто Симон? — Угу. Просто. А ты Клара? — Да. Просто Клара. Небо черное-черное, звезды огромные и яркие, и далеко-далеко на востоке начинает брезжить рассвет. — Слушай, я… В общем, я сам не понял, что это было. У меня нет друзей, у меня нет денег, у меня нет работы, и идти мне тоже некуда. Извини. Тебе было лучше в приюте. — В приюте меня хотели убить. Потому что я ведьма. — Правда ведьма? — Правда. — Ничего себе. У меня окорок есть. И булку у Магдалины спер, будешь? Надо бы как-то более эмоционально, но не хочется. Сил нет, да и тревожно, опять волноваться, опять будет что-то надорванно биться под горлом. Да к черту. — Буду, — говорит «ведьма». — А ты кто? — Я? — Симон прямо на коленке режет окорок, ломает хлеб, запить нечем, но на станции будет вода, это точно. — Я сказочник. Я читаю книги, слушаю истории, а потом рассказываю свои. А чтобы при этом еще и что-то есть, учу избалованных детишек грамоте и языкам. Только спрос на меня невеликий, потому что я самоучка. — То есть, без диплома? — Слова какие знаешь. Да. То есть без диплома. Все сразу не ешь, еды больше нет, и воды тоже. — Ничего, я привыкла. А что дальше? — А дальше мы с тобой на ближайшем повороте аккуратненько сойдем, дотопаем ножками до города часик и сядем на этот же поезд почти официально. У него как раз стоянка почти шесть часов. Доедем до пригорода Столицы. Прогуляемся, найдем одного моего знакомого. Я попробую найти работу. — А я? — И ты попробуешь найти работу. Засуну тебя в какой-нибудь архив, будешь бумажки перекладывать… Ты читать умеешь? — Неа. — Тогда сначала научу, а потом засуну в какой-нибудь архив. План понятен? — Угу. — Устала? — Угу. — Спи уж. Часа два еще есть. Только один вопрос. — Ммм? — Ты что, на метле летаешь? Или превращаешь врагов в жаб? — Не летаю, — сонно говорит девочка, зевает, трет кулаком глаза. — Лечу. Людей, а не на метле. И она спит. А Симон смотрит в ночное небо, ждет нужного поворота и ничегошеньки не понимает. *** Все проходит так идеально, что где-то должен быть подвох. На повороте с поезда можно сходить, не боясь за свою шкуру: он замедляется так, что почти стоит на месте. Час дороги по чудесному весеннему полю — и они, со сбитыми ногами, уставшие и пошатывающиеся, доходят до городка. Теперь на местный вокзал, напиться и умыться, найти помощника машиниста нужного поезда, обаять и уговорить. Легко. Легко и не в первый раз. Когда человек хочет чуть-чуть поднабить карман, всегда найдется уголок для девочки и её старшего брата. Да, это глупое и неумелое вранье, и это видно, но формальное объяснение дано — и шут бы с подробностями, когда все деньги, что были при себе, отданы. Уже в вагоне — теперь в крытом, но с такими же мешками — Симон прислоняется к стене, засыпает. Он не уверен, что бодрствовал раньше, что он вообще просыпался с того мгновения, как девочка в старой заброшенной больнице подняла голову и встретила его взгляд. Но по крайней мере, теперь он засыпает немного крепче. …человек по имени Карл стоит в старой больнице. Перед ним на кроватях сидят люди, их головы опущены, их страх ощутим почти физически. Они молчат. Он говорит — негромко, глядя на стоящую перед ним полуголую девочку, но обращаясь к женщине за её спиной. — Вы утверждаете, что ожог распространялся от шеи до тазовых костей. Но теперь не видно следов. Женщина кивает и говорит что-то. Получается невнятно. Она протягивает бумаги, повторят, четче — что-то про протокол обследования, про подпись врачей. — Клара положила на меня руки, — девочка говорит без разрешения, голос у нее звонкий, она напугана совершенно бесконечно. — И от её рук было тепло. А потом все шрамы пропали. Я испугалась… Комната удаляется, мигает, возвращается снова. Мужчина все еще стоит там же, в той же позе. Женщина перед ним — бледная до синевы, перепуганная до близкой смерти. Симон чувствует её страх, чувствует её страх в себе, чувствует ускоряющееся сердцебиение, и не может остановить. — Значит, её держали здесь? Ужасные условия. — Мы наказываем детей… — Наказание не должно совмещаться с риском для жизни. Ребенок здесь не может позвать на помощь, не может закричать, не может убежать. Вы же видели отпечатки следов под окном. Быть может, девочка попала в руки ужасного чудовища… Женщина бледнеет еще сильнее. Это её вина. Её тоже накажут… …мужчина идет по улице. Симон видит, как дом Магдалины становится все ближе, ближе, ближе, как прогибаются под весом ступени, как блестит дверная ручка. Карл оборачивается, окидывает взглядом улицу… — Немедленно проснись оттуда! Он еще видит краем глаза, как Карл озирается, словно может их слышать, но сон уже уходит, картинка исчезает, и он лежит на полу, сердце захлебывается и чуть не разрывается, а Клара стоит перед ним на коленях и заносит руку для… Ох — Не надо меня больше бить. Я проснулся. Он надеялся сказать это твердо и уверенно, но голос не слушается, не подчиняется, прерывается в ритм неровно бьющемуся сердцу, воздуха не хватает, и в первый раз за всю свою жизнь Симон чувствует такой чудовищный, разрывающий, сводящий с ума страх. Он может умереть сейчас, потому что его глупое сердце не выдержит. Ему некуда идти. На его шее болтается какая-то странная ведьма. По его следам идет Инквизитор. Ему нечего жрать, у него нет даже воды, снова на вокзале не нашлось ни одной чертовой бутылки, и ему страшно, страшно, страшно. — Ему я нужна, — говорит Клара. — Не ты. Симон кивает. Потом понимает, что нужна была какая-то более объемная реакция, задумывается, прикидывает… — Не бойся, — голос все еще скачет. — Что-нибудь придумаем. Я тебя не для того крал, чтобы отдать этому уроду. *** На Сортировочной они сходят, как и планировали. Ну, как сходят — снова спрыгивают, пока поезд стоит и ожидает разводки путей. Не придется ни с кем объясняться, не придется выбираться тайком, выглядеть неуместными среди рабочих, мелькать у них на глазах. Тут все просто: перелезть через забор (вокруг западной Сортировочной ужасно удобные заборы с горизонтальными прутьями), поплутать немного по ближайшему леску и выйти в обустроенный парк. Столица. Ура. Фонтанчики с питьевой водой, аккуратные гравиевые дорожки даже в пригородном парке, фигура полицейского у входа: все как всегда. Теперь главное — проскочить. — Мне не нравится, как он на нас смотрит, — Клара ежится и посматривает в сторону ворот. Страж порядка стоит, прислонившись к забору, и, похоже, скучает. Взгляда не может отвести от них — ну конечно, вдруг вываливаются невесть откуда двое потрепанных бродяг, наверняка безбилетники, кому еще взяться в этом парке. И морды подозрительные. Морды и в самом деле подозрительные, тут Симон ничего поделать не может. Ему неведомый папаша оставил в наследство смуглую кожу и жесткие черные волосы, которые сейчас валялись свалявшейся паклей, сразу делая из него полное чучело. Клара же обладала типичной для столичного региона внешностью — светлая кожа, русые волосы, среднее телосложение, и конечно, с ним — никакого внешнего сходства. Симон был одет относительно прилично, хотя рубашку не помешало бы поменять, а плащ почистить. Клара… Все та же нелепица, что и вчера, только теперь измятая и с парой пятен мазута на ногах. — Не суетись. Он решит, что мы бродяги. Попробует задержать. Просто не суетись. Вот, отклеился от забора, идет. Если придется бежать, куда как лучше чтобы задержать пытались не в узком месте. — Когда он со мной заговорит, отойди к фонтану. Выпей воды для виду и стой там. Не убегай, но на расстояние вытянутой руки к нему не подходи. Поняла? Клара кивает. — Если он тебя арестует… — Не арестует. И, как и полагается при виде стража порядка, подняться, кивнуть вежливо, к нему повернуться. Руки не прятать. Не отворачиваться. Не нервничать. — Прогуливаетесь? — взгляд понимающий, голос притворно-вежливый, а ожидание так и подрагивает, так и прорывается. — Только с поезда, девятичасового, из НН, — Симон плечи разминает, чуть морщится. — Опять бардак. Сначала отцепляют два спальных вагона, и полноценно оплатившим поездку людям приходится полночи ехать натурально стоя, а потом на этой уникальной стрелке, — он гневно кивает в сторону станции. — В очередной раз что-то ломается, и поезд будет стоять еще часа два, пропуская все товарные составы! Два часа! В вагоне-ресторане нет даже кипятка, у меня в двенадцать лекция, а я выгляжу как абсолютный… — он оглядывает себя, проводит рукой по волосам, вздыхает. — Как абсолютно деклассированный элемент общества. Не подскажете ли, уважаемый, в этот ранний час здесь вообще возможно поймать извозчика? — На соседней улице, — полицейский смотрит чуть озадаченно, но уже без прежней враждебности. А не позволите ли… — Конечно-конечно, — Симон копается во внутреннем кармане, вытягивает несколько корочек, протягивает первую попавшуюся — как раз билет почетного лектора факультета Истории и Языкознания Университета Столицы Марка Рудковского. Полицейский делает вид, что внимательно изучает документ, возвращает его, козыряет, начинает поворачиваться… — А это? — Клара оборачивается от фонтана, умничка какая, глазенки недовольные! — Это не «это», это моя племянница, Алина. Ох, — он со стоном утыкается лицом в ладонь. — Пойдем, дитя, нам же еще нужно обеспечить тебя хотя бы сменой одежды! Наши вещи, — он снова обернулся к полицейскому. — Еще в поезде, разумеется, вместе с моим племянником. Уж он-то никуда не опаздывает, маленький лентяй… Простите нас, офицер. Кажется, мы уже опаздываем, — Симон встает, берет Клару под руку, кивает полицейскому, идет к выходу сам, опережая его. Оборачивается у ворот, уточняет взглядом направление — полицейский машет в нужную сторону, лицо у него расслабленное, даже дружелюбное — и идет куда указали. — Сказки. Клара говорит тихо-тихо и усмехается одними губами. — Сказки, — кивает Симон. — Правда, хорошо получилось? — Ты правда читаешь лекции? — Нет. Я просто купил эту бумажку у одного парня, который давно свалил из Столицы навсегда. Ему здесь теперь, мягко скажем, не рады, а мои деньги помогли ему свалить еще дальше. Все счастливы. — А этот, — Клара попыталась указать глазами назад, не поворачивая головы, получилось как-то очень смешно. — Не будет нас искать? — Зачем? — Ну… Узнает, что ты наврал… — Пойдет после дежурства сам, добровольно, без задания узнавать, в самом ли деле в девятичасовом поезде ехал пан Рудковский? Чего ради? — А если он узнает, что поезд прибыл вовремя? — А он не прибыл. Стоит еще, я видел. И ты видела, такой, с зеленой полосой на боку. И стоял короткий, значит, опять отцепляли вагоны. Отцепляют обычно спальные, потому что уж не знаю, почему. Мне объясняли, что-то в них ломается, но что, я так и не понял. Поворот. Все, теперь офицер уже не увидит, можно выдыхать. — Так ты еще и не врал. Складно, — она недоверчиво усмехается. — Больше врешь — больше риск быть пойманным. Больше смотришь по сторонам — больше знаешь — меньше врешь. Согласна? — Не думала об этом. Далеко нам идти? — Очень. А ты что, уже устала? Кивает. В сторону смотрит, мордашка виноватая, на коленке откуда-то ссадина, ботинки свои тяжеленные еле-еле волочит… — Значит, мы пойдем медленно. А потом даже отдохнем, наверное. *** — Какие люди! — Рыжий широко улыбался, но пускать его в дом не спешил, свинья этакая. — Симон! Решил вернуться в наши края? — Да вот, занесло опять. А ты, значит, все еще чахнешь в своей норе? — В такой норе грех не чахнуть. Ты что пришел? — Долги с тебя трясти пришел. Э, погоди, — успел засунуть ботинок между дверью и стеной, не дал закрыть. — Деньги не нужны. То есть, нужны, но не столько, сколько ты мне реально должен. Помощь нужна. Так жрать хочется, что переночевать негде. — Влип во что-то? — Денег нет. Жить негде. Я не один. Спасай. Ржет, свинья такая. Чтоб ты так ржал, когда у самого все, до последней рубашки сгорело… — Заходи, чего там. А, это с тобой? «Это» отклеивается от стены, опирается Симону на плечо и чуть не падает. Приходится поддерживать, пока Рыжий разбирается с защелками, задвижками и цепочками, впускает, запирает обратно. — Чего стоишь, дорогу забыл, что ли? Прямо и направо. Нора у Рыжего знатная. Когда-то он выиграл в карты целый этаж в доходном доме, дал хозяину осознать ситуацию — и продал их обратно, на вырученные деньги купив три комнаты в другой части города. Их тут же сожгли — тогда Симону и довелось спасать Рыжего от голодной и холодной смерти — но поджигателя нашли, и перед казнью вытряхнули из него достаточно, чтобы Рыжий купил вот эти два квартирки на предпоследнем этаже. Комнаты как клетушки, но мелким служащим сдавать — в самый раз, а одну Рыжий держит для своих. По крайней мере, раньше держал. Клара как упала на кровать плашмя, так и не шевелилась. — Ботинки сними, — Симон не задержался, чтобы помочь ей. Сама справится, когда силы будут, а нет — ну ничего, ну будут утром болеть ноги. От этого еще никто не умирал. Рыжий ждал у соседней двери, смотрел хитро-хитро, с ухмылочкой так. Пришлось ему кивать, оставлять Клару одну и идти объясняться. — Ну и что это? Привет от какой-то красавицы много лет назад? — Чего? Не, это ты перегнул… — Симон привычно плюхается в кресло, вытягивает ноги. Он здесь не раз бывал. Он здесь даже в безопасности, у Рыжего всегда есть и еда, и выход на нужных людей, которые в свою очередь выходят на других нужных людей, и в результате приводят к успешному разрешению проблем. Старый друг, насколько уж такое перекати-поле, как Симон, вообще может называть кого-то другом. — Тогда кто она? Неведомая принцесса, которую ты планируешь вернуть на трон? Наследница несметных богатств? Тайный шпион? — Если и да, то я не в курсе. Просто Клара из детского дома, которую чуть не забили насмерть. Я её украл. — И кому продашь такое богатство? — Никому. Кто возьмет девчонку, которой до совершеннолетия не так много, и которая ничего не умеет? Научу читать-писать, пристрою к какому-нибудь делу, присмотрю… Что? — Симон недовольно попытался отодвинуться от ладони Рыжего, которая сосредоточенно щупала его лоб. Сам Рыжий к ладони прилагался, что тоже было странно, с учетом его привычки вообще шевелиться как можно меньше. — Жара нет. Я бы сказал, острая фаза уже прошла и организм перестал бороться. Рекомендую постельный режим, много еды и здоровый сон. Последний раз, когда ты нес такую ересь, это была лихорадка продолжительностью, напомни, в… — Ты говорил, в два месяца. Я до сих пор считаю, что это вы специально подшутили с календарем. — Симон, ты опять болен? Не делай хорошую мину при плохой игре, я свой, ты же знаешь. — Да нет. Ну, не больше, чем обычно, — он разводит руками, виновато улыбается. — Лучше не будет, ты же знаешь. И отчасти именно поэтому я сейчас здесь. — С девочкой, которую ты украл и собираешься учить. Влюбился, что ли? — Иди ты, сам её видел? Ребенок же еще совсем. А меня просто все задрало. Сделать глубокий вдох, прикрыть глаза, найти взглядом стакан — пустой, потому что кто-то все еще пытается сэкономить — и сделать вид, что это законченная фраза. Пронаблюдать взгляд Рыжего на тот же стакан, его вздох, закрыть глаза совсем, а потом услышать его шаги, стук полки буфета, снова стук и снова шаги, и стук пробки об стол, и плеск чего-то жидкого, почувствовать запах — так, кислятина, но жить можно. — Ты тут спать собрался? — Потом. Пока я думаю. — Спать или не спать? — стакан ему в руку просто всовывают. Старый добрый Рыжий, всегда знает, чем помочь приятелю. — Куда бежать, куда податься. Я не тяну, Влад. Старею. Эта дрянь внутри барахлит все сильнее, и до меня вдруг начало доходить, что лучше не будет. — Через сколько лет? Десяток? два десятка? — Шестнадцать лет, восемь месяцев и три дня с первого приступа, если это вдруг важно. Я прилично так пытался. — Отрицать реальность. — Реальность говорила, что мне пора дохнуть! — он чуть повышает голос, дрянь внутри дергается и заходится, Влад-Рыжий приподнимается из кресла, но Симон останавливает его жестом. Выдыхает. — И она продолжает это говорить. Я дожил до тридцати, но сорока мне не увидеть. Надеялся заработать на лечение, но в моих карманах так же пусто, как когда я был пятнадцатилетним бродягой. — И ты решил вложиться в эту девчонку? — И я решил сделать что-то, что останется. — А твои сказки? Ты и их оставил? — Написал три десятка, не меньше. Последняя сложилась еще в дороге, утром, пока не успел выложить на бумагу. Как мы оба знаем, издавать меня не будут, что делает ситуацию безнадежной. Оставлю их тебе, ситуация «мой покойный друг умер от разрыва сердца, но писал прекрасные сказки» смотрится куда лучше, чем когда автор еще жив. — Ты хоть пытался? — Раз восемь. Не будем об этом, все безнадежно. Он пьет — в самом деле, кислятина, но такова уж прижимистая натура Влада. Хорошее вино где-то в доме есть, но до него еще докопаться надо… вернее, не надо: оно ускоряет биение сердца. Отвратительного куска плоти где-то за ребрами, готового объявить забастовку от любого громкого звука, не задумываясь о том, что у остального Симона могут быть иные планы. — И ты надолго сюда? — Я за помощью. Мне нужна работа. Переводчик, секретарь, архивариус, библиотекарь, что угодно, ты меня знаешь. Деньги на аренду на первое время. Клару я пока буду учить сам, но к совершеннолетию нужно будет отправить её готовиться к экзаменам. Если успею. — Успеешь. Работу я тебе найду, живите пока здесь. Через улицу есть библиотека, ты там наверняка пригодишься. — Я отдам… — начинает Симон, но Влад только отмахивается. — Завянь. И спи здесь. Завтра притащу для твоей девчонки шмотье и матрас. Не пропадем. Остается кивнуть и улыбнуться. Рыжий всегда был хорошим другом — ну, если не пытаться требовать с него долги деньгами. А помочь он и сам рад. Все будет хорошо. *** Он еще долго сидит, не замечая хода времени, потягивая кислое вино и рассказывая. Рыжий роскошно умеет слушать, располагать к себе, вызывать доверие. С ним можно просто говорить, рассказывать ему сказки, а потом снова говорить о жизни, перемешивать одно с другим — он не возражает. Посмеивается в духе «ну ты и хорош врать», подливает вина, слушает, слушает, слушает… Говорить можно было вечно. Про полицейского в парке, про ночевку в открытом вагоне, про дождь и старую больницу, про измятую ткань и про молодую женщину на берегу моря, про двух братьев, которых строгий отец готовит учиться, про женщину с мозолями на руках и два яблока, которые она украла у своих хозяев ради мимохожего студента, про смешной и страшный путь в ночи по главное улице города, про то, как чувствует себя самый настоящий похититель маленьких девочек, про… Он словно налетает на каменную стену. Всегда считал, что это слишком грубая метафора, пока не понял вот теперь, что это не метафора вообще. Стена. Наверное, пощупать можно. Воздух из легких как вышибло. В соседней комнате открыла глаза Клара. Ничего особенного, просто он начал рассказывать, что во второй раз войдя в тот же самый поезд, пристроился в угол и начал видеть самый странный в своей жизни сон. — Симон? ты что? — Влад наклоняется ближе, смотрит встревоженно, хороший и добрый друг, за что ему это безобразие… — Извини. Что-то я споткнулся. На чем… — На том, что ты заснул в поезде. И кажется, собираешься это сделать прямо сейчас. Давно пора. Я тебя заболтал. — Это я тебя заболтал, у меня карма такая. Пойду навещу Клару, а потом спать. Хоть немного надо. — Я тебе пока подушку соображу. Аккуратно, шаг за шагом, ничего лишнего, незачем торопиться. Открыть дверь, выйти, сделать шаг направо, открыть соседнюю, войти. Что-то темное, злое, тянущее ходит рядом, трогает, смотрит, но не бросается из теней. — Не говори о нем, — Клара сидит на кровати, забившись в угол, так и не сняв ботинки. — Никому о нем не говори. Он услышит. Симон вздыхает и закрывает за собой дверь. Садится на ту же кровать — а ладно, чище она уже не станет. Смотрит на свои руки, внезапно чувствует, что вот именно сейчас ему в самом деле нужно просто закрыть глаза и уснуть, это будет самое правильное решение. — Рассказывай, — кивает. — Я тебя уже не брошу в любом случае. Что это за человек, откуда ты его знаешь и почему он за тобой идет? — Я его еще не знаю. Но я знаю, кто он. Видела. Во сне. И он видел меня во сне, в чужих глазах, в чужих следах. Он идет, потому что меня не должно быть. — Он вообще кто, начнем с этого. — Инквизитор. У него нет имени, но сейчас он называет себя Карл. Карл, который идет за Кларой, ему так весело. Потом будет другое имя. — Инквизитор, — Симон позволяет слову упасть на пол, прокатиться тяжелым чугунным шаром, рассыпаться ядовитой пылью. Это могло бы поменять все. Это должно было поменять все. Инквизиторы неподвластны монархам, Инквизиторы обладают абсолютной свободой действий, их магические способности известны всем, они ни перед кем не отчитываются, и вообще непонятно, кому они служат и чего добиваются. Общеизвестно одно — если на тебя упал недовольный взгляд Инквизиции — с твоей стороны будет очень любезно не тянуть за собой других, потому что ты уже проклят, обречен, ты практически мертв. Тут уж точно никакие знакомства не помогут. — Инквизитор, — кивает Клара. — Так что ты, наверное, поторопился с обещанием меня не бросать. Я ведьма и за мной идет Инквизитор. Неважный ты выбрал объект для инвестиций, знаешь ли. — Угу. Один вопрос. Ты в самом деле то, что я вижу? — А что ты видишь? — она склоняет голову и вдруг выглядит как что-то очень странное, что-то древнее, холодное и пахнущее землей. — Девочку. Лет тринадцать. глаза, уши и коленки. Личинка девушки, если повезет — даже симпатичной. Это ты? — Личинка… — девочка опускает голову, чуть встряхивает ей. — Да, это я. А этот человек идет за мной потому, что знает, кем я могу стать. Пока не стала. Верное слово. Личинка. Гусеница. И он хочет прихлопнуть гусеницу, пока она не стала бабочкой. — Что я не могу одобрить. как не смог бы на моем месте любой ценитель прекрасного. бабочки должны летать, — Симон морщится и встает. — Я никому не скажу, ребенок. завтра начнем обустраиваться. Бежать дальше не будем, в Столице спрятаться легче, чем в любом захолустье. Выиграем время. А там посмотрим. И да, ботинки все-таки сними. Инквизитор. Слово вертится в голове, вертится на языке, и все-таки кажется, что надо рассказать, надо предупредить Влада, что за беду они притащили в его дом, но слова не идут. Симон берет подушку с кровати, устраивается в кресле и засыпает — мгновенно, не пытаясь раздеться или даже разуться. В его сне льет дождь, стучат колеса и мерно что-то поскрипывает. *** Он вымыт, хорошо одет, причесан и полон сил. Замечательное состояние — особенно когда к нему прибавляется «снова иметь работу», «снова иметь деньги» и «не думать, где ночевать». Им, разумеется, довольны: ответственный молодой человек — он всегда выглядит младше своих лет, пока не отъестся — хорошо воспитанный, образованный, вежливый, всегда готовый помочь, только ах! — немного нездоров. Не может таскать тяжести, зато в остальном — очень полезное в хозяйстве приобретение. Задержаться получится, а значит, деньги будут. С женщинами он всегда хорошо сходился, они ему нравились, а сейчас старшая носит чудесную брошь из розового камня, о которой он мог бы сложить балладу, а младшая забирает волосы в низкий пучок, не поднимает глаз, и в том, как стучат по паркету её аккуратные каблуки, он мог бы услышать историю целой бури страстей и сказок. Сейчас не до них. Его тихая гавань, его надежное убежище от любых кошмаров, становится ненужным, потому что на него не остается времени и сил. Потому что тратить себя на сказки, когда по пятам идет ночной кошмар, не получается. Внутри расцветает злость. Болезнь — зло не персонализированное, абстрактное, даже формы не имеющее, сливается в его сознании с черной фигурой инквизитора Карла, и обретает личность. Плоть. Становится достижимым, хотя это смешно, достижимый инквизитор — но какая разница? Инквизитор или нет, это существо из плоти и крови, от него можно убежать, его можно — хотя бы попытаться — ударить, его можно обмануть. Симон создает сказку вокруг себя: сказку, в которой есть девочка-колдунья, коварный преследователь, и он — видимо, в кои-то веки не безымянный сказочник, а вполне себе главный герой. В этой сказке ему не нужны помехи — ни сама Клара, ни Влад, ни какие-то там люди, с которыми он работает рядом каждый день. Как обычно он сплетал в полотно слова, так сейчас сплетает дни и усилия: купить Кларе одежду, учебники. Поработать подольше, чтобы побольше отложить. Отдать Владу за аренду. Бытовые мелочи, много-много бытовых мелочей, из которых он складывает что-то совсем новое. Как всегда, уходя в избранное дело с головой, он чуть не забывает, что вокруг живые люди. Клара чем-то там занимается — в то время, которое он не проводит рядом с ней, обучая её по давно составленной программе основам языка, математики и истории, он чаще всего вообще не знает, где она и что с ней. Что она в безопасности — факт, а так… День идет за днем, удар сердца катится за ударом сердца, страшная сказка рассказывает себя где-то там, а Клара — живая, настоящая — она здесь, рядом, и скрывать её все равно не получится, так лучше и не начинать пытаться. Одетая как положено, подстриженная — стригла подруга Рыжего, которая умеет делать из людей ужасные вещи так, что в зеркало смотреться не хочется, и только чудом не сделала девочку еще несчастнее и бледнее, чем та была раньше — и отмытая, Клара стала чуть больше походить на ребенка из приличной семьи. Больного, бледного, забитого ребенка из приличной семьи, у которого то и дело стекленели глаза. Неграмотного, к тому же. Объяснить её оказалось тяжело — наверное, тяжелее всего, что он раньше делал в жизни, история должна была быть простой, достоверной и чуть-чуть, самую малость отталкивающей. Не настолько, чтобы люди отказывались оказать ей помощь — даже так, чтобы хотели помочь, но не хотели присматриваться, чувствовали вину… Будь она хоть немного схожа с ним хотя бы какой-то чертой лица все было бы проще! Оговорками, шаг за шагом, для женщин в своем окружении он складывал историю. О жестокости взрослых — младшая из женщин в архиве все еще страдает от того, как семья заперла её в клетку из правил и заботы; о жестокости мужчин — старшая уже научилась бояться, чужие истории, рассказанные из лучших побуждений, колючей проволокой обмотались вокруг сердца, мешали ему биться в полную силу. Даже самые любящие люди своими речами определяют пути других, не со зла — но неизбежно… Сказать ровно столько, чтобы чужие сердца подхватили историю, рассказали её сами, ярче и более живой, чем он когда-нибудь мог бы справиться. Отвести глаза в нужный момент куда легче, чем потратить долгие часы на объяснения. Клара с ним, потому что он просто не смог выносить ту жестокость, с которой к ней относился мир. Абсолютная правда. Она учится — с освоением грамоты возникли проблемы, но тут уж надо шаг за шагом. Сначала — не дергаться от людей, не плакать от чужих голосов. С женщинами проблемы — раньше Клара знала только женщин из приюта, и по первости шарахается от них так, словно в каждом из слов слышит окрик. Только время и любовь исцелят такого ребенка — Симон не говорит, ждет, пока это скажут за него, и естественно, ожидания оправдываются. С женщинами у него всегда хорошо получалось, и подтолкнуть женщин заботиться о женщине — это естественно, это несложно. Получается почти три месяца жить несложно, без тревог и приступов боли под ребрами. Он даже чуть-чуть набирает вес, а Клара по вечерам сидит над прописями, пачкает пальцы в чернилах, тренируется — «мама», «небо»… Почти три месяца, он сам так уютно устраивается в своей сказке, ненадолго забывает, что украл ведьму — разум любезно подсовывает сто тысяч объяснений того, что было на самом деле, а «ведьма» не пытается выйти в окно в полнолуние, учится носить платья и даже сама одна первый раз идет в магазин. Он успевает поверить — а потом в его сне старина Марк Рудковский, бледный и дрожащий, стоит в одиноком круге света. «Не тот», — говорит человек в форме, тот самый полицейский из парка, теперь тоже бледный до зелени. — «Тот был чернявый, тощий, а этот поперек себя шире». И лицо Марка на мгновение искажается обидой, он вовсе-то не настолько толст, и он старается же, старается! Инквизитор бьет его сам — в лицо, разбивая нос, заставляя согнуться. «Кто он?» — вопрос оглушает, во сне почему-то тихо и Марк молчит, и кровь капает на пол в тишине. Симон знает, что сейчас услышит свое собственное имя, и сказка пойдет иначе, потому что если уж Инквизитор его узнает, дальше все будет проще… Только старина Марк не помнит, это было давно, это было в спешке, в темноте, и имя, которое звучит во сне — имя Влада, Рыжего. А потом, когда звук следующего удара ещё отдается в ушах, Симон просыпается. Клара сидит на полу, обнимает себя за коленки, почему-то снова одетая в те самые нелепые вещи из приюта. Шапочка. Тяжёлые ботинки. — Знаешь, его не пожалеют, — она смотрит прямо, и почему-то совсем не выглядит как человек. Так, подобие. Сделанное со старанием, аккуратное, симпатичное даже местами подобие человека. Слеплена из земли и крови, скреплена верой в чудо, страхом, а теперь вот и сказками его — тем, что на их месте осталось. За все время, с самого первого вечера в столице, он не написал ни слова. — Его надо предупредить. — Не надо. Она протягивает руку, берет со стола свечу. — Его не простят, что бы он ни сказал. Ты же знаешь. Ты привел меня сюда, запер свою судьбу, его судьбу и мою. Внутри, под ребрами, замирает дёргается и снова бьётся сердце, и каждый вдох отзывается пустотой, гулкостью, беззвучным звоном. Он был бродягой, мошенничал по мелочи, рассказывал самые разные истории о подлости, злости и боли людей — но сам раньше не был подлым, не передавал. Раньше. — Тогда я останусь с ним. Если они получат меня, он нужен не будет. — Он, ты, сестры из архива, молочник, зеленщик, даже хозяин магазина с книгами — все будут им нужны, — Клара грустно улыбнулась. — Я же говорила. Я правда ведьма. — И за тобой идёт Инквизитор, — Симон заставил себя сесть. — И свечку ты не просто так в руках вертишь. Здесь будет пожар, мы ускользнем, этот твой Карл поймет, что мы знаем, что он идёт за нами… А что Рыжий? — А как ты его спасёшь? Расскажешь сказку? Злость полыхает внутри, обжигает там, где и без нее жарко, больно, пусто. Никак. Никак он не спасет, и Клара об этом знает — не спасет, а потом будет видеть во сне, как заикается от страха Рыжий, как сдает одного за другим своих дружков, как его бьют, калечат, убивают. Если Инквизитор поймет, что его действия им известны, что увидит Симон в своем следующем сне? Кого? — Расскажу, — он кивает со злостью. — Поставь свечу. Который час? — Трёх нет. Ещё не рассвело. Но если за домом не следят, Карл точно себе изменил. Твоего Марка допрашивали в Столице, если хочешь знать. — Хочу. Значит, если увидят дым, сразу все поймут. Поставь свечу, неразумное создание, и послушай меня. Как, как выбраться из дома, за которым следят? Из квартала, из города? Столица безопасна, пока тебя не вычислили — а потом преимущество переходит к местным. Как удрать по вечно меняющемуся лабиринту улиц от Инквизиции и городской полиции? Думай, сказочник, ещё раз, хотя бы разочек, думай, не отвлекайся на ноющую тревогу в груди… Пожар в самом деле решил бы проблему. Не для Влада — но может быть, с крошечным шансом, хотя бы для них… Он встал. Забрал у Клары из рук свечу. Загасил. Взял с кресла свое пальто. — Как мы уйдем? — она смотрела недоверчиво, искоса. — Ты же сам сказал, у дверей нас ждут. — Мы? — он улыбнулся, широко и неожиданно для себя искренне. — Мы не уйдем никак. Жди здесь. Влад дрых крепко, как только может дрыхнуть человек с кристально чистой совестью. Сложно было бы и предположить, что за его невинной мордой и чистыми глазами может крыться что-то хоть немного темное, но когда Симон аккуратно, тихонько шепнул «у тебя внизу трое шпиков», глаза Влад открыл моментально и сна в них как ни бывало. — Тебя видели? — спросил он хрипло, садясь в кровати. — Откуда узнал. — Наверное. Я у окна стоял. Не спалось. Заметил не сразу. Ответом был раздраженный вздох — в нем внезапно легко читалось раздражение, понятное и естественное раздражение на дурака, который дал себя увидеть, который показал, что в доме кто-то есть, ну как с таким можно вести дела… — Ты что и кому умудрился… — он осекся, лицо Влада стало еще более раздраженным. — Не лезь. И так живешь в моем доме на моих харчах, так не спрашивай, откуда я их взял. Что делать-то теперь? Мир гудел, звенел, переливался, Симон решительно вздохнул — и протянул Владу свое пальто. — Это что? — Они меня видели. Скорее всего, поняли, что я их тоже. Свет мы с тобой не зажигали. Есть вопросы? — Типа ты их увидел и аккуратно так свалил? — Влад ухмыльнулся. — Умный ты, сказочник, но такой дурачина иногда. Тебя тоже возьмут под руки на выходе, а как поймут, что это не ты, так я уже точно не оправдаюсь. Не так надо… Злость и раздражение Влада меняют объект, но не слабеют. В самом деле продал что-то не то кому-то не тому, в самом деле… Надо же. Или даже не продал, а регулярно продавал. — Ты отобьешься, — говорит он, и чувствует, как слова накидывают петлю на… судьбу? — От одного или двоих отобьешься. И ты вооружен. Я знаю. — Их там внизу не двое, — начинает Влад, и осекается. — Или ты… затеял что? Жить хочется, отчаянно жить хочется, свободы хочется, он такой простой, такой понятный. Интересно, что будет, когда он поймет, за что именно к нему пришли сегодня… — Останусь здесь. Зажгу огонь. Повалит дым. Когда сюда придут, я буду лежать в припадке. Скажу, что почувствовал себя плохо, был невменяем и уронил свечу, пытаясь её зажечь. Отболтаюсь. Ты же знаешь. Влад расслабляется. Верит. Да, это может сработать — сюда побегут с улицы, он останется там, внизу, с минимальной охраной… Это может сработать. Понимает, конечно, что отболтаться от облавы у Симона на самом деле шансов нет — но ведь всегда лучше пожертвовать одним, чем всеми. Тем более кем-то, кто бежать не сможет точно. Да, самый тот момент для некоторого благородства. — А девчонка твоя? — А вот её бы вытащить. Я её, знаешь ли, в самом деле украл. Одна останется. Нехорошо. Оговорка к месту и вовремя — дать Владу понять, что Симон и сам прекрасно понимает настоящие риски. Небольшая манипуляция, слишком грубая и очевидная, чтобы вызывать недовольство. — Бегать быстро может? — Может. — Тогда пусть со мной выходит. Покажу на первом этаже где спрятаться, как шпики пройдут мимо, пусть бежит ко мне… А, вот она уже и слушает. Поняла, дева? Симон опасается — на мгновение — что Клара начнет показывать недовольство, спорить, возражать, но она только смотрит ему в глаза. В комнате пахнет болотом, землей и холодом. — Мы встретимся в том парке. После рассвета. Не улыбается, не боится, глаза спокойные-спокойные, и Симон хочет улыбнуться ей, сказать пару слов поддержки… Объяснить, наконец, почему точно не сможет с ней встретиться. И знает — внезапно — что сможет. Рыжий возводит глаза к потолку, а потом мечется по комнате, собирая вещи, деньги, револьвер… Да, он, пожалуй, отобъется… — Начинай запаливать как только мы выйдем. Шторы мокрые, загорятся не сразу. В столе полно бумаги, её можно жечь всю… Спички… где проклятые спички? — Здесь, — Клара вкладывает коробок Симону в руку, не пытается сжать его пальцы или сделать еще что-то подобным образом романтично-нелепое. Она точно знает, что скоро снова его встретит. Она не оборачивается, пока идет за Рыжим прочь из комнаты, дверь не захлопывается — закрывается тихонько… Бумага горит хорошо. Выше только один этаж, там мансарды, в них живут люди — бедные студенты, у которых даже на комнаты Рыжего денег не хватило — и если начнется серьезный пожар, им будет некуда деваться. Лестница одна, и когда повалит дым, по ней будет сложно выбираться. Но он же не будет устраивать серьезный пожар, верно? Это всего лишь шторы. Они занимаются быстро — возможно, даже слишком быстро, но разве это не… хорошо? Он опрокидывает на них чернильницу, потом находит у кровати бутылку вина и тоже опрокидывает — дым становится гуще, темнее, в голове бьется мысль, что это все глупости — что само собой, перед тем, как бежать сюда, Рыжего и Клару скрутят. Что его сейчас арестуют за поджог. Что по уму, надо бы прислушаться к топоту — так быстро! — ног по лестнице… У этой сказки не будет хорошего конца, главный герой умрет быстро и глупо, оставит после себя пятно сажи на потолке. Так вот бывает. «Пожар» в самом деле орут сверху. И топот — вот повезло — оказывается, тоже идет не с нижних этажей. Кто-то стучит в дверь, чуть не выбивает её, и тут главное не мешать. В квартире есть еще какой-то жилец, он откроет, а Симон не будет притворяться припадочным, нет. Он схватит одеяло и начнет эту проклятую штору тушить — чтобы когда эти двое войдут, заорать «воды! скорее!». И это сработает. После этого бросит начавшее тлеть одеяло, повернутся, выйдет через открытую дверь, поднимется наверх на один лестничный пролет. Вот теперь снизу уже топают те, кто надо, но они еще не знают, что опоздали. Здесь все просто — снова кричать про пожар, звать на помощь, и кто-то бежит помогать, а кто-то бежит спасать вещи, а он не бежит — спокойно берет с тумбочки в прихожей кепи, куртку, сейчас здесь не до него, сейчас здесь более важные дела — хватает несколько листов ватмана и бросается вниз. Налетает на одного из шпиков, смотрит ошалело, глазами с ним встречается — екает внутри «все пропало» — но тут снизу доносится выстрел. Шпик сам отталкивает его. Ватман рвет. Убил бы… Кто-то бежит наверх, кто-то бежит вниз, Симон идет спокойно, ему ни к чему бежать. Инквизитор Карл выходит из машины. Кто-то кричит. Кто-то стреляет снова. Симон прибивается к парочке бегущих студентов — знает, что на самом деле смысла бежать нет, их все равно загонят, их все равно поймают — но инстинкты не обманешь. Шаг, еще шаг, эти оборачиваются, видят незнакомое лицо… А потом мир трясется, дрожит, его бросает вперед, на этих двоих, сердце подрывается внезапной пустотой — и замирает. *** Когда он приходит в себя, мир вокруг покачивается, кружится и пахнет гарью. Люди орут, но слышно их как через вату. Его куда-то тащат на волокуше, очень болит затылок и спина, и жарко — почему-то невыносимо жарко. Он пытается сказать — могу встать, все в порядке, не надо — но губы слушаются с трудом, и кажется, его вовсе не слышат. Острый запах бензина и гари бьет в нос, над головой мелькают звёзды, а потом почему-то сразу потолок, низкий и грязный. Рядом кто-то стонет, кто-то ругается, их везут, точно, это медицинский фургон. Сознание мутится, но с каждой минутой становится лучше и лучше. Он в медицинском фургоне, рядом ещё несколько таких же — обожженных, израненных, напуганных людей, медик только один… наверняка, фургон с дежурной станции, и наверняка, не были готовы к тревоге. Интересно, куда везут — в пятую или в седьмую больницу? Эх, нет окон… Что ж, пока что он жив. Инквизитор был к дому куда ближе, когда — когда произошёл взрыв. Да, что-то взорвалось. Сильно. В их доме, в комнатах Рыжего. Интересно… Нет, совсем не интересно. Интересно — как выбираться теперь из этой труповозки, желательно — до попадания за стены больницы, позже будет слишком тяжело выбираться. Интересно — как найти теперь Клару. На самом деле, он точно знает, что встретится с ней в том самом парке после рассвета — интересно, рассвета какого дня? Какого черта он всерьёз верит — нет, точно знает — что сможет туда добраться? Рядом кто-то стонет громче, ругается, фельдшер прикрикивает «тише», начинает вставать, бьется головой об потолок — машину подбрасывает, она начинает крениться набок. На Симона наваливается кто-то тяжелый, а потом машину подбрасывает снова и фельдшер все-таки падает. Голова болит невыносимо, под щекой мокрое, внутри странная ноющая пустота на месте сердца, оно бьется неправильно с самого момента взрыва, слишком поверхностно и неровно, если не принять лекарства и не поспать, он не протянет долго. Но это бред, он встретит Клару после рассвета в парке, для этого надо быть живым… ведь надо же? Двери фургона открываются. «Живые есть?» — спрашивает странный мужчина в чёрной куртке, огромный на фоне рассветного неба. — «Выметайтесь, нужно облегчить кузов». Фельдшер все ещё валяется без сознания, но Симон и ещё двое не так сильно раненых встают — как могут — и выбираются, отпихивая бессознательные тела. «Этих помогите тащить» — говорит водитель, но на самом деле Симон сейчас точно не сможет никого и ничего тащить, от свежего воздуха голова начинает кружиться сильнее, небо такое пронзительно-синее, а на его пальцах почему-то темные пятна. Он ерошит себе волосы, пытаясь прогнать боль из затылка, и почему-то темного становится больше. Кровь? — Я… Мы ведь рядом с пятой больницей? — он озадаченно рассматривает кровь на своих руках. Водитель кивает — мол, туда и ехали — и Симон поворачивается в нужном направлении. Чем ждать, пока починят машину, лучше дойти самому, раз уж он все равно не сможет помочь. Все правильно. Все логично. Кровь на ладонях мокрая, липкая и пахнет солью. Если не свернуть сейчас, он правда попадёт в пятую городскую больницу. Конечно, там его завтра же найдёт Инквизитор, но зато эти несколько часов, может быть, помогут не подохнуть. Нужно просто идти прямо, это как раз логично и даёт шанс выжить. Он сворачивает налево. Небольшая подворотня, узкая и темная, укрывает от взглядов, и кажется, он оставляет на стенах кровавые отпечатки ладоней, но это не важно — кто здесь увидит, в конце концов… Разве что будут его искать — потом, когда Инквизитор поймёт, что нужный ему человек до больницы не добрался. Но это потом. Сейчас подворотня выводит как раз на третью парковую улицу, по которой можно быстро и не привлекая внимания, добраться до парка Справедливости, того самого, где, вопреки здравому смыслу должна ждать Клара. — Чтоб меня, — выдыхает Рыжий, подхватывая его под руку. — Пришел. Симон кивает. Зря, голову ведет, мир начинает крутиться перед глазами, земля летит в лицо — Рыжий успевает подхватить его под руку, но падение не останавливается совсем, только чуть-чуть замедляется. — Сюда, — голос Клары невыносимо режет уши, слишком звонкий, отзывающийся в каждом камне, в каждом биении надорванного сердца. — Скорее. Вас не должны увидеть. Рыжий ворчит. Вблизи хорошо слышно, и про «командует тут», и про «подохнет», но он все-таки за руку тащит, и Симон переставляет ноги одну за одной — это тяжеловато, но двигаться легче, чем не двигаться. Неровное биение сердца отзывается в ушах, и чей голос говорит «всё» — он уже не понимает, все сходится в один фон, бьется, быстрее, надрывно, панически, и почему-то совсем не страшно. Просто там, за следующим вздохом, скалится и распахивает руки пустота, и Клара накрывает его руку своей. Все кончается. Все кончится. Сейчас. — Какого… — Рыжий осекается, вздыхает, грязно ругается, и башка от него просто раскалывается. — Ты помолчать можешь? — Симон садится, со стоном накрывает рукой свой затылок, ощупывает. Ничего. Мокро, кровь пачкает пальцы, но ничего нет, даже шишки. — Разорался. Что это было? — Сосед. Отворачивается, челюсти сжимает, дышит тяжело, неровно, зло. Клара придвигается к Симону ближе, мордашка бледная, совершенно человеческая. Обычная перепуганная девочка… «Клара возложила на меня руки», старый сон, который вовсе не сон. Симон берет её за руку, чуть сжимает пальцы, она едва возвращает пожатие. — Сосед снизу, — Рыжий продолжает, слова вырываются скупо, с трудом. — Я должен был вспомнить, что у него, говорят, дела с подпольщиками. Полыхнуло из его окна, я такого никогда не видел… — У дома просто упала стена, — Клара не звучит напуганно, но пальцы у нее дрожат. — Камни летели во все стороны, несколько человек убило на месте. Тебе в затылок прилетел один… — Да ты там попросту сдохнуть должен был! — Рыжий резко отмахивается. — Сразу. Перелом шейных, все, с такими травмами не встают и не ходят. Я думал, все, хотел вытаскивать девчонку, но она уперлась. Говорит, сюда или никуда. А мне теперь… Он стрелял в полицейского. Точно он, Клара бы не справилась с револьвером. Теперь про «ах, пострадал от неразумных поступков соседа снизу, а пожар вообще начал жилец» речи не может и быть. Самое большее — получится затеряться в толпе, но спокойная жизнь столичного рантье, приторговывающего из-под полы и сводящего нужных людей с другими нужными людьми, кончена сразу и навсегда. Вот гадает, зачем к нему явились… — Кого ты разозлил? — Симон отпускает руку Клары и начинает аккуратно, потихоньку пытаться встать. — Да так, что валить пришлось? — Сам не знаю. Когда меня брали, спросили только, знаю ли я Рудковского. Помнишь его? — о, осекается. Вспоминает, что да, помнит. Вспоминает, при каких обстоятельствах помнит… Сейчас нужно просто не дать воли его фантазии. — Пользовался его документами в день, когда вернулся в столицу, — Симон кивает. — Тогда его не искали. Потом жил под другими, Рудковский лежал в столе… Его, его, Рыжий. Его. И искали — его. — Когда вернулся, — о, не получилось. Умный, собака… — Это как же ты вернулся, Симон, что за тобой такие толпы посылают? Поворачивается, плечи расправляет, видно по лицу — все понял. Почему за тобой пришла такая толпа? А все очень просто — она не за тобой, она за твоим приятелем, сказочником, бесполезным сочинителем и его девицей… Сейчас начнет орать. Видно по плечам, по торсу, по шее. Сейчас начнет орать, а совсем недалеко есть тот самый пост полиции. Клара протягивает к нему руку — тонкая ладошка, бледная такая, дрожит. Рыжий отшвыривает её движением руки. Нет. Рыжий начинает отшвыривать, его рука касается ладони Клары, а потом он останавливается. Бледнеет. Падает. Все происходит за пару мгновений — только что он готовился заорать, и все в его теле было только об этом — и вот, лежит на гравиевой дорожке, безжизненный, холодный. Окончательно и безнадежно мертвый. Клара смотрит, в её глазах плещется что-то белое, страшное, горячее. — Я, — начинает она, подносит руку к губам, пытаясь задавить крик, отдергивает, осматривает ладонь словно ищет на ней кровавые пятна. — Я не хотела. Не хотела… Такой голос ни с чем не перепутать: сейчас будет истерика. Крик, визг, стоны, что угодно, а Столица стремительно, неотвратимо просыпается… — Клара, — Симон выдыхает и решительно встаёт. — Сейчас некогда. Соберись. Нам надо уходить, пока его не нашли. Он стаскивает свою куртку, с трудом запихивает руки Рыжего в рукава — тот шире в плечах, они налезают с трудом. На дорожке рядом кровавое пятно — кажется, натекло с его собственных волос — и к нему Симон тело и подталкивает. Пусть хотя бы на первый взгляд… Нет. Нужен ещё один штрих. Он берет крупный камень, поворачивает Рыжего и бьёт в затылок. Что-то хрустит, что — непонятно, кровь едва сочится, но для формального соответствия сойдёт. Камень выкидывает в кусты. Найдут. Но немного времени получится выиграть. Теперь документы Рудковского ему в карман — и вперёд. Клара встаёт, повинуясь его жесту — бледная, напуганная, на грани истерики, зажимает рот ладонью — той самой, которой только что убила здоровенного мужика. Об этом можно подумать потом, сейчас Симон помогает ей идти. Наследят они точно, по следу можно будет их найти, за ними точно отправят собак — но это будет чуть-чуть попозже. Пока что — срезать под деревьями, перелезть через забор, пройти по каменной насыпи у путей… Поезд идёт — это утренний товарняк, который уходит с проверками, инспекциями и дотошным пересчетом груза, к нему лезть не надо. Пропустить. Идти вперёд по шпалам, сердце не ноет, но ощущается, Клара тихо плачет и никак не убирает руку от рта. — Сейчас, — говорит Симон, осматриваясь. — Ещё немножко и здесь пойдет состав на восточные лесозаготовки. Сегодня же пятница, да? — Пятница, — Клара всхлипывает. — Я не хотела его убивать, правда. Только остановить. Хотела, чтобы он перестал… остановился… — И он определенно остановился, — Симон привычным жестом перехватывает её за руку, отводя от путей. Смотрит на эту самую руку. Смотрит на Клару. Вроде бы, не умирает. Клара резким движением отнимает руку, прячет в рукав. — Не надо. Я… если ещё и ты… — она мотает головой, жмуриться, слезы всё ещё текут. Воспоминание приходит как из тумана — её ладонь, тепло в шее, внезапное спокойствие, сменившее боль. — Ты уже касалась меня, верно? — он снова запускает руку себе в волосы, ощупывает затылок. — И я был ранен, а теперь цел. Ты правда умеешь… Бледное лицо Рыжего встаёт перед глазами. Что-то она умеет, да. Что-то. За спиной — пока что достаточно далеко — звенит сигнальный колокольчик и переводят стрелку. — За тот камень, на землю. Быстро! Это лёгкий маршрут. Восточные лесозаготовки не требуют больших поставок из столицы, к ним уходят полупустые поезда, загруженные всем, что не влезает в утренние товарняки. Хвост почти всегда пустой, и если пропустить первый десяток вагонов, то потом легко — чуть-чуть пробежавшись — зацепиться за открытый, влезть на платформу и пройти до ближайшего крытого вагона. Поезд не будут досматривать больше, это уже сделано перед отправлением. Да, этой дорогой Столицу легко покинуть, об этом знают все, кому надо знать, но обычно этот поезд не досматривают лишний раз: он идёт почти без остановок, очень быстро, лишний раз не сбавляя скорость. Он нужен только если ты готов рискнуть — уехать очень далеко, рискуя быть обнаруженным и скрученным охраной. Про этот поезд знают, и его могли бы попытаться задержать — если бы вовремя обнаружили Рыжего на дорожке в парке, опознали, поняли… Но вот, позади остаётся дальняя Сортировочная, поезд окончательно набирает скорость, Симон закрывает дверь вагона, да ещё и ящиком каким-то изнутри подпирает. Если вдруг пойдет проверка — решат, что дверь заклинило. — Два часа, — говорит он, и голос звучит, отдаваясь эхом в почти пустом вагоне. — Потом будем прыгать. Или раньше, если пойдут проверять. Не бывает такого, чтобы всю дорогу поезда не сбавляли скорость совсем. Скоростные железные дороги так и остаются мечтой, а сейчас, в настоящем мире, все ещё есть ржавчина, животные, деревья. Что-нибудь обязательно случится. Не бывает так, чтобы не случилось. — А потом? — Клара всё ещё плачет, кажется. — Что потом? Он идёт по следу, ты сам видел, он видит нас. — А мы видим его. Переоденем тебя, выкрасим… — он прекрасно понимает, что проблема не в одежде и не в краске. И не столько уж в Кларе, откровенно говоря. Клара хотя бы выглядит как типичная уроженка всего столичного региона сразу. А вот он, с его смуглой кожей, с темными глазами — он привлекает внимание везде. У Инквизиции есть описание, есть настоящее имя, и теперь спрятаться не получится нигде. — Будем выбираться. На север, северо-запад и дальше. Там сначала степи, а потом граница. Инквизиция не по всему миру протянула свои лапы… Выберемся. С твоими умениями… — Нет никаких умений, — она уже не плачет. Голос надтреснутый, сухой. — Я не хочу больше убивать. Это был последний раз, больше я никогда, никого не буду касаться. Прости. С тобой едет неграмотная дуреха, которую даже под мужика не положишь, слишком страшная. — Так, а это откуда, — он чуть хмурится, пытаясь понять, откуда такое вообще могло взяться. — Кто тебе наговорил этот бред? Только наговорил — или? — Этот. Пока мы тебя ждали, — Клара хмурится, это даже в темноте ощущается. — Лапать ещё полез, урод. Нашёл время. И теперь этого ублюдка хочется еще поднять и морду его поганую набить. Нашел время… …глаза Рыжего, пустые, глаза человека, который потерял все и теперь уже не поднимется, губы искривлены в улыбке, мысли мечутся — как вернуться? Как исправить? Как восстановить ну хотя бы что-нибудь, ну хоть что-то?! Симон смотрит словно со стороны, это прошлое — прошлое, в котором нет инквизитора Карла, а сон почему-то все еще есть… — Он мертв. И если кто-то еще попытается тебя обидеть, ты сможешь защититься, — он устало трет глаза. — Сможешь ведь? — Нет никаких способностей, — повторяет Клара, но уже менее уверенно. — Ничего я не могу. Ну не может и не может. Поток событий давно подхватил его и понес как щепку, и надо бы что-то делать, но Симон не может: кажется, с каждым прожитым часом он просто тонет все безнадежнее, и события происходят словно сами собой. Поезд в конце концов покидает пределы столицы, в соседних вагонах стучат чьи-то шаги, но беды не случается. Инквизиция потратит хотя бы несколько часов просто на разъезды по больницам в поисках смертельно раненого в голову человека. Но тело в парке должны были уже найти. И значит, проследить путь двоих людей до насыпи… Могли бы, если бы не то, что этим путем каждое утро ходят десятки тех, кто пытается сэкономить на билете до ближайшей станции. На каком из поездов они уехали, сразу понять не получится, а останавливать все столичное движение… О, если Инквизиция может и такое, то Симон определенно раньше чего-то не знал. Они едут весь день. Пить к вечеру хочется совершенно неистово, но Симон не хочет шататься и привлекать внимание. Скоро начнет темнеть, но еще не начало — и еще засветло будет перегон между двумя небольшими городками, и там можно будет выпрыгнуть. Рискованно, конечно, но именно здесь поезда обычно притормаживают: здоровенные поля, в которых тут и там пасется всякое, отбивается от стад, выходит на рельсы, провоцирует аварии. Тут чтобы приехать быстрее, надо притормозить — и тут же один путешественник с сопровождающей его молодой дамой могут сойти с поезда и скрыться в густой траве прежде, чем кому-то придет в голову обратить на них внимание. Даже если кто-то из команды и заметит, останавливать поезд и искать уже ускакавшего зайца в густой траве… Самое большее — скажут на ближайшей остановке, и уж в совсем худшем варианте те передадут дальше по телеграфу. Ну и что? — Сейчас он уже знает, что мы сбежали, — Клара вот никак уверенности не добавляет. — И он знает, что найдет нас снова. Один раз же нашел. — Найдет, — Симон кивает, отчаянно желая казаться большим, опытным и спокойным. Или хотя бы просто спокойным. — И мы снова от него убежим. Поняла? Клара вздыхает, а потом аккуратно, робко берет его под руку. — Почему ты мне помогаешь? — спрашивает мягко, тихо, и её голосу вторит что-то в воздухе, её словами шепчут травы. — Зачем? Хочешь моей власти? — Сказала же: нет никаких способностей, — Симон улыбается, и улыбкой пытается закрыть себя от подозрительности во взгляде того, что смотрит из земли. — А если их нет, то и власти нет. — Нет, — Клара кивает. — А ты стоишь здесь и врешь так складно, что можно снова поверить. Хочешь, чтобы мои силы спасли твое сердце от неизбежного? Внутри дергается — тоненько и противно, как каждый раз, когда напоминают о болезни. Поет, дергается струна натянутая. Нет, ну нашла время! — Ты мне жизнь уже спасла, глупая. Забыла? — Отвечай. Хочешь, чтобы я тебя исцелила? Для этого меня за собой тащишь? Для этого?! Сердится. Глаза светлые-светлые, и небо вокруг такое же светлое, вечер совсем скоро, скоро светлое сменится алым, скоро надо будет — уже совсем надо будет — лечь и уснуть, пока это еще можно сделать своей волей. Не повредило бы сейчас здоровое тело, что скрывать. — Хочу? Хочу. Дурак я что ли, передо мной такое чудо и шанс прожить подольше. Кто бы не захотел? Только о том, что ты не байки травишь, а правда исцеляешь, я этим утром узнал. И думал всю дорогу, что пока ты мне голову чинила, заодно и между ребер тоже залатала. Нет? — Нет, — Клара опускает голову и там, где мгновение назад стояла стихия, колдовство, смерть, теперь остается лишь нелепая девочка-подросток. — Я забыла. Увидела кровь и забыла. Думала, что тебя спасти надо, чтобы ты не умер от этой раны. А теперь я больше никогда не буду такое делать, потому что могу тебя случайно убить. Извини. Я правда не хотела. — Ну замечательно, — Симон вздыхает. — Ладно. Лучше с дыркой в сердце, чем с пробитой башкой. Привычнее. Спасибо тебе. Дальше разберемся по ходу… Знать бы еще, куда… — Туда, — Клара кивает обратно по путям. — А потом немного на север. Там есть маленькая деревня, в ней мы сможем остановиться, в ней не спросят. Переждем. Она тоже знает, что выбраться не получится — понимает Симон со странной отчетливостью. Инквизитор будет идти за ними до конца, и внутри страны он сможет выследить их в любом случае, а к границе пробиться — не с его связями, не с его здоровьем, не с приметной девчонкой на руках… — Откуда ты знаешь? — спрашивает он, не подвергая, впрочем, сомнению слова. Отходит вслед за Кларой в сторону от путей, потом еще немного в сторону, а потом под ноги ложится хорошая, утоптанная тропинка. — Все степи — одна Степь, — Клара идет вперед, и это снова голос чего-то древнего, но сейчас хотя бы не злого. — Моя Степь отсюда на север, далеко на север. Однажды ты захочешь её увидеть, и она принесет тебе смерть. Но это будет нескоро. — Нескоро? — он идет, и сам удивляется тому, что под ногами нет кочек и корней, ничто не мешает. И солнце… Почему-то солнце все там же. — Как у меня может что-то быть нескоро, если ты мое сердце не вылечишь? Не сходится. — Не сходится. И не должно. — Понял. А нам не нужно отойти подальше? Если наш приятель отправит за нами поиски, если мимо проедет еще какой-то поезд… — Мимо? — это уже вовсе не голос Клары, это голос Степи, это голос трав, это голос земли, темный, сырой, вязкий. — А ты как думаешь, ты собственно, где? Он вздергивает голову, осматривается, но солнце светит все так же ярко, но трава вокруг золотая и пахнет пьяняще, но от нее голова кружится, а Клара идет впереди по дорожке, идет и идет, и не жарко ей в этой смешной шапочке… *** — Не трогай его, пусть поспит, — голос пробивается в сознание, обычный человеческий голос обычной человеческой девочки, и Симон пытается немедленно вскочить. Виски пронзает острая боль, отзывается в сердце, заставляет повалиться обратно. — Куда? — Клара тут же оказывается рядом, давит на плечи, заставляет лечь. — С ума сошел вскакивать? Я тебя на себе больше не потащу! — Да уж пожалуйста, — он начинает смеяться, представляя себе картину, но быстро осекается. — Где мы? — У друзей. Лежи пожалуйста, хорошо? Он лежит, конечно. Но оглядываться-то никто не запрещал! Комната выглядит ухоженной, чистой, в окно светит солнце. Пахнет хлебом. Хорошо. Идеально, пасторально хорошо. — У тебя все это время были друзья в полудне езды от Столицы, и ты молчала? — он даже не злится, слишком велико удивление — и вместе с ним ощущение полной нереальности происходящего. Все слишком аккуратно, красиво и пасторально, и салфетка эта на столике дурацкая… Розовая… — Нет. У меня никогда не было друзей. До тебя. Клара садится на пол, обнимает себя за колени, вздыхает. Опять что-то натворила. То есть, наколдовала. То есть как она это делает вообще? — Я сказала, что здесь мы сможем остановиться. Что здесь не спросят. И стало так. Понимаешь? — Не очень. — Я не могу врать. Если я что-то скажу, это будет правда. Я еще тогда поняла, еще до… до тебя, — она отряхивается. — Когда я первый раз соврала, у дом провалилась крыша. Начался пожар. Одну девочку жутко обожгло, я пыталась помочь… Что было дальше, ты сам видел. — То есть, если ты сейчас скажешь… Не знаю, что мое сердце не остановится — то что будет? — Не знаю, — плечами пожимает. — Но твое сердце не остановится. Может быть, никогда. Может быть, оно не останется в твоем теле, или начнет биться быстро, быстро, пока не разорвется, или с тобой всем что-то случится, но твое сердце не остановится. Хочешь попробовать? — Знаешь, как-то наверное не сегодня, — он улыбается и осторожно садится. Упомянутое сердце в самом деле колотится, но как-то терпимо. Привычно даже. Как обычно. — А что местные хозяева? Скоро очнутся от твоих чар? — Не знаю. Наверное, никогда, — Клара снова пожимает плечами. — В их мире я была их другом… Всегда. Мы можем остаться здесь. — А помочь нам выбраться из страны они не смогут? Вместе с сознанием возвращается желание жить. Острое, не притупленное ничем вообще, даже злое какое-то. Он ведь уже сто раз смирился с неотвратимо близкой смертью — от голода, от сердца, от чего угодно, у него сто раз уже были все риски умереть, но нет. Нет. — Ты не отчаиваешься, — Клара смотрела снизу вверх с удивлением. От нее вот надеждой и энтузиазмом совсем не веяло. — Даже теперь? Не опустил руки? — Зачем их опускать, — Симон встал, подошел к столу и сложил неестественно пасторальную салфетку. Лён. Вышивка грубая, явный самодел. Неужели настоящая, не из созданной Кларой сказки — вещь из своей собственной истории… — Зачем трогаешь? Не твое, — она смотрела недовольно, но какая уже разница, когда вещь перестает быть просто вещью и за ней появляется — лицо, судьба, исколотые пальцы, неловкие — взрослые. Эту салфетку вышивала женщина, которая переехала из столицы уже в зрелом возрасте и совершенно не умела шить… Сам не замечает, как бормочет вслух, да? — Ты же не знаешь, — говорит Клара, смотрит снизу вверх, брови поднимает. — Зачем придумывать, когда не знаешь? Если скажешь ты, это не станет правдой. — Понимаешь, у нее был чемодан и три рыжих кота, — Симон улыбается от уха до уха. — И больше ничего. Она уехала сюда, чтобы никогда не возвращаться, потому что там… — …ей разбили сердце? — подхватывает Клара, и сам бы он, конечно, сказал про другое, про ссоры с наследством, кота в сапогах, сказку у изголовья и доброго старого профессора, но мир вздрагивает, звенит, и где-то там немолодой смешной рыжей женщине кто-то уже правда разбил сердце. Клара все понимает. Осекается. Опускает голову. Рыжая женщина заходит в комнату, не стучась — это её дом, зачем стучаться, пусть даже и к добрым гостям? Сердце она спрятала в шкатулке за пятью замками, из рыжих котов остался один — самый младший, теперь ободранный и лишенный обоих ушей, но не побеждённый. Женщине неудобно — не из-за того, что она могла бы и постучать, а из-за того, что её наперегонки взялись выдумывать два сказочника, и один только шутит, а вторая шутить не умеет и все слишком на самом деле. Придуманный рыжий кот трется у её ног, подмигивает, смотрит с истинно кошачьим презрением. Клара говорит — мы скоро уйдем, не тревожься. Женщина машет руками. смеется, смотрит на Симона с подозрением, но расслабляется быстро, она верит Кларе, она знает Клару… Ткань мироздания преломляется, и где-то там инквизитор не мог их не учуять, он же не слепой, не глухой в конце концов. Даже сам Симон понимает, насколько неестественно происходящее. — Мы уйдем на рассвете, — говорит он, надеясь, что завтрашнее утро по меркам Клары — это «скоро», и у неведомых мистических сил не возникнет вопросов. — Сначала нам нужно восстановить силы. И, если можно, поесть. Если кое-кто твердо намерен не использовать свои волшебные ручки для исцеления, надо позаботиться хотя бы о том, чтобы не умереть от голода. Клара говорит — иди. И женщина уходит. — Прямо так? — Симон приподнимает бровь. — Почему ты не сказала своим надзирателям в интернате «Отпустите» или что-то такое? Он пытается вспомнить, в первую встречу просила ли она отпустить, когда её возвращали обратно? Сопротивлялась ли? Нет, молчала. Тогда, помнится, он решил, что она просто забитая девочка, но со всем, что знает теперь… — Я попросила. Попросила, а не сказала, что так будет. Она просто… ну… Вежливая. Вежливость во всей этой ситуации в самом деле ощущается немного неестественно. Тебе отдает команду высшая сила, а ты исполняешь её не по воле фатума, рока и судьбы, а из… вежливости? — А ты перед собой теперь тоже видишь только колдовской голос? Руки, дарующие бессмертие? — Ты опять? — он закатил глаза. — Я вижу перед собой Клару. Которую спас, и которую продолжу спасать, и которой никто не причинит вред, пока я жив. Я сказал. Воздух не дрожит, ничего не меняется, он все еще не какой-то там колдун, и за его словами — только его собственная сила воли и сбоящее сердце. — Почему? — спрашивает Клара. — Почему? — спрашивает рыжая женщина. — Почему? — спрашивает Инквизитор. Его здесь, конечно же, нет. Он еще в пути. Просто с миром творится что-то не то, расстояния немножко потеряли смысл и привычное место, и купе небольшого поезда, соседняя комната и эта кровать почему-то находятся слишком близко. — Потому что все, что я после себя оставлю — это сказки, — отвечает он невпопад. — Тогда после тебя не останется ничего, — кивает Инквизитор, а потом жестом отсылает его прочь как надоевшее видение. Он только едет сюда, он будет здесь скоро, и по уму надо бежать… Симон сам знает, что они сейчас никуда не убегут. Клара меняет мир, слишком сильно меняла мир, чтобы выбраться из Столицы, чтобы спасти его. Вот так фокус — обещал защищать, а в результате только обузой и стал. А ведь и в самом деле. — Я придумал, — он широко улыбается, готовый начать рассказывать свою лучшую сказку. — Если ты будешь жить, значит, я смогу оставить что-то настоящее. Я хотел свои сказки издать, но так уж получилось, что столичная публика их не приняла. Значит, будем оставлять не сказки, а настоящие чудеса, живыми и бегающими на свободе. Если ты меня оставишь, а сама направишься к границе, шансов будет больше. — Каких шансов? Я же никого не знаю… Меня схватят в первом же городе, я не умею жить в этой вашей человеческой жизни, ты сам видел, у меня не получилось. — Все у тебя получилось. Тебе поверили в Столице — поверят и здесь. Выкрасить тебе волосы, переодеть и довезти даже не до границы — до ближайшей линии фронта… — мысли толпятся, толкаются, напрыгивают друг на друга. — И все, ты сойдешь за беженку. Понимаешь? Западные границы — это наша ошибка, там тебя как раз будут искать, но вот если ты поедешь к фронту, то потерявшийся ребенок, который никого не знает и всех боится, не вызовет вопросов… — Почему ты не поедешь со мной? Скажи слово, и мы к утру… — Клара, — Симон поднимает руку. — Это у тебя лицо девочки из столицы. Это ты в одиночестве сможешь затеряться в любой толпе. А я приметный. Сама видишь. Приметный и больной. Поэтому я останусь здесь. — Сюда едет… этот, — она обнимает себя за плечи руками. — Тебе нельзя. Он вынет из тебя всю правду. И вот это действительно «нельзя». Если инквизиция начнет перелопачивать всех беженцев, рано или поздно она Клару достанут. Уходить с ней нельзя. Это факт. Уходить без нее… Сердце ворочается, дергается и ноет. Ага. Один, непонятно где, без знакомых, без помощи. Уходить он собрался. Можно сказать, разбежался… Как же, как же, не забыл часом, кто уже столько лет хозяйничает над этим телом? — Я останусь, — повторяет он. — Я совру. Этот… Этот думает, что ты меня исцелила. Думает, что я в порядке. «Я умру быстрее, чем выдам» он не произносит, эти слова кажутся в самом деле нелепыми и излишне пафосными. Им место в эпосе, или в сказке. Он сам не понимает, что на него нашло. Никогда не был благородным. Никогда не тянулся к людям. В жизни никого не защищал, а тут вот пожалуйста — собрался отдавать жизнь за практически незнакомое чудо. В дурацкой шапочке и куртке не по размеру. — А если он тебя не убьет? Если будет осторожен? — Клара смотрит с таким явным скепсисом… — Он умный. — То я его испугаюсь и умру. Столько лет учился не волноваться, успокаиваться, сопротивляться страху именно затем, чтобы в решающий момент суметь испугаться как следует. Мне и так недолго осталось, Клара, — он разводит руками. — И даже ты не можешь меня исцелить. Значит… Что значит — он договорить не успевает потому что на смену уверенной, даже скептичной Кларе вдруг приходит другая — Клара растерянная, всхлипывающая, с дрожащими губами и совершенно человеческим страхом в глазах. — Я хочу тебя вылечить, — она тянет к нему руки, но осекается. — Просто… Просто если я… — Просто ты не знаешь, вылечишь или убьешь, — Симон протягивает ей руку сам. Не встречает взаимности, встает, садится рядом — прямо на пол. Клара всхлипывает, и вдруг обнимает его за плечи. Её скачки настроения из ведьмы в напуганного ребенка были раньше мягкими, и он не придавал им значения: думал, что девочка просто не может освоиться в мире. Но сейчас становилось ясно, что в первую очередь девочка не могла освоиться в себе. В самой себе. В самих себе. — Ты кого из нас хочешь спасти? — Клара всхлипнула. — Я не понимаю. — Да я тоже только что понял, что тебя там не одна. Не обращай внимания. Пойдете обе… Только сначала обе скажете, что ничего о твоем расположении от меня инквизитор не узнает. Всхлипы кончились — как отрезало. — Ты же понимаешь, что если я такое скажу, ты скорее всего… — слово «умрешь» она не сказала, но оно подразумевалось, дрожало в воздухе. Ну да, если скажет, может быть, факт будет фактом… — Ну а я тебе о чем несколько минут назад говорил, глупый ты ребенок? Я готов. А если от меня ничего не узнают, больше и узнавать не от кого будет, верно? — Хорошо, — она кивнула. — Инквизитор ничего от тебя не узнает о том, где я. О моих планах. О моих мыслях. Ничего обо мне. Сердце дернуло неприятной, тянущей болью. Симон вздохнул. Выдохнул. Подумал, что это, наверное, не самый плохой исход: пусть умереть — но умереть, обведя Инквизицию вокруг пальца и отпустив на свободу чудо. Сколько людей не могли сделать и того — просто умирали, не оставив в мире и следа? — Договорились, — он улыбнулся и погладил Клару по щеке. Время внезапно свернулось в кольцо, развернулось, времени внезапно больше не было — или он оказался где-то вне, где-то в ненастоящем пространстве, уже скованном чужой волей? — А сейчас ты должна идти. Прежде чем он сможет взять твой след… Хотя кажется, у него нет с собой собак. — Они ему не нужны, он сам как пес, — Клара поднялась на ноги. Пахнуло землей, жухлыми листьями, глиной. — Ты уверен? Отдаешь свою жизнь за непонятно кого, кто тебя не вспомнит, не обессмертит твое имя, не бросит к твоим ногам вечность и не исцелит твое тело в награду за правильный, добрый выбор? — Было бы что отдавать, — Симон безразлично пожал плечами. — Ты главное живи, Клара. Когда умирают люди — это обидно, но когда умирают сказки — это вообще никуда не годится. Девочка с грустными серыми глазами посмотрела на него сверху вниз, улыбнулась и пожала плечами. Клара-девочка, напуганная своими способностями, напуганная своей непонятной судьбой, не знающая, к кому идти и где искать помощи, обретшая друга там, где казалось, её ждет лишь боль и безнадежность… Девочка, которую он бы спасал все равно. Девочка, которую он бы не спас, потому что всех её сил хватило бы только на то, чтобы накричать на Инквизитора, когда тот бы приехал. Хорошо, что Клара намного больше, чем этот ребенок. — Иди, — он улыбнулся снизу вверх. — Я еще немного посижу. Устал сегодня. Не успел пока отдохнуть. Ты не переживай… Шаги Клары отдавались легким скрипом в доках пола. Дверь открылась и закрылась. Симон прикрыл глаза — хотелось придумать еще что-нибудь, сказку про этот дом, про дерево, лес и доброго духа, который всегда жил в березе… сосне? Это из кого доска? А, неважно. Добрый дух-покровитель сосны отзывался прикосновению пальцев — дерево было мягким, теплым, хорошо оструганным, уютным. И дом был уютным, и все вокруг было хорошо, но самую малость неправильно. Ладно, выяснили уже, Клара решила, что у нее здесь друзья — и у нее здесь друзья, а что там было до этих слов и обсуждать не стоит. Кончено. Незачем поминать мертвых в их собственном доме. *** Он провел день спокойно, без суеты и — на удивление — без мыслей о грядущем. Клара ушла, сейчас она должна была уже двигаться к линии фронта, ведомая своими силами. У «друзей» они спрашивали другое, конечно же — все еще пусть к Западной границе, все еще официальную версию, которой он будет придерживаться до последнего вздоха. Сегодня, завтра, через неделю — внутри была какая-то спокойная, меланхоличная легкость. Все умирают. И он умрет. Делов-то. Инквизитор Карл прибыл к их уютному домику на закате. У дверей что-то стучало, звучали голоса, потом выстрел — Симон вздохнул, прислушиваясь. Женский крик все еще звенел, не полнился мукой умирания, и Симон решил прийти к закономерному выводу, что стреляли в воздух. А следовательно — что пора прекратить подводить хозяев дома и выйти к Инквизитору. Поприветствовать его, в конце концов. Сад был хорош в лучах заката. Какие-то поздние цветы, и рядом уже голые ветки маленького дерева, и воздух — упоительно-густой воздух близкого леса. Приятное место. Жалко, что придуманное. — Вы. Инквизитор наводил пистолет ему на грудь, и это могло бы быть страшно, если бы он не решил, что умрет — не решил это сам, доброй и осознанной волей. — Я, — он кивнул. И улыбнулся. Даже искренне. — Решил вас дождаться. А то все никак не встретимся, уже невежливо получается, нехорошо. — Вы мне живым не нужны. Я знаю, где она. И знаю, что теперь она придет сюда. Довольно. Это было почти не больно и совсем не страшно. Голос был ровным, прикосновения невидимой силы к сердцу — плавными и даже приятными, успокаивающими, и Симон падал на колени, точно зная, что все. Вот сейчас. Все. Краем взгляда он видел Клару, как через вату слышал её голос, и ему было почти что все равно. Нет, глупости: Клары здесь не было. Она уходила вот прямо сейчас, уходила далеко, и на прощание он мог помнить, что она будет в безопасности… — Соберись. В безопасности — чужая воля давила изнутри, на разум, на сердце, и этот глупый сгусток мышц и крови бился неровно, болезненно, срываясь. …Клара будет в безопасности… …где… А. Он даже вздохнул от облегчения, и мысль пришла сама — мысль о тоненькой фигурке, об огромной мужчине в сером, о переданном ей поддельном паспорте, о прошептанном тайном словце, с которым в одном из ближайших городов её почти официально посадят в поезд на запад. Мысль о собственном сердце, бьющемся, надорванном, мешающем, о страхе, о ночном побеге через лес, до сих пор отдающаяся во всем теле боль от прыжка с поезда… — Довольно, — давление отступило. В этой тишине, в этом облегчении так легко было бы расслабиться. Возликовать — поверил, поверил! — и отпустить себя, но Симон никогда не относился к своим сказкам как ко лжи. Клара сейчас, вот прямо сейчас направлялась к западной границе, и делала это уже несколько часов. Если Инквизитор поторопится, возможно, еще успеет её перехватить. — А любопытно, — Карл ухмыльнулся и убрал пистолет. — У вас могло получиться. Если бы кто-то из вас двоих не придумал эту рыжую дуреху именно такой: одинокой, запуганной, жаждущей жизни. Подслушивающей даже за самыми близкими друзьями. Нужно же знать, зачем такая хорошая девочка собирается на фронт, верно? Придуманная ими походя и случайно, рыжая сказка подняла голову и всхлипнула. Вполне искренне, как человек, который по случайности выдал своих друзей врагу. — А что, мы не знали по-твоему, что придумали её именно такой? — Симон ухмыльнулся. — Эх, Инквизитор. Как там тебя зовут… Имя вертелось на кончике языка — не «Карл», другое имя, имя мальчика из хорошей школы, мальчика с большими глазами и серым потрфелем, не злого, не знавшего голода и боли. Идейного такого мальчика, который поступил на государственную службу с самыми искренними намерениями. Сапог влетел под ребра, дышать стало больно и очень противно. — Не смей! — в его голосе в самом деле звучал… страх? гнев? Симон недоуменно встряхнул головой. — Не смей этим заниматься, или умирать будешь так долго, что забудешь и что такое время, и что такое воздух. На пожизненное ты уже наколдовал. Я бы тебя казнил да и дело с концом, но хочу разобраться, во что она тебя превратила. …что сделала? Симон встряхнулся снова, голова шла кругом. Все было… Понятно? Кларе понравились его сказки, она поверила, что он умеет вытаскивать из беды и решила, что он теперь тоже умеет творить чудеса? Не сходится. Они о сказках его до этого дня и не говорили толком, она скорее всего и в курсе не была. Что он лжет как дышит и недоговорки придумывает на лету — это да, но при ней его ложь всегда помогала выпутаться из беды, не создать что-то новое. Он создавать же не умеет, его творения — слова, пыль сожженных страниц, забытые в парках по всей Империи тетради… — Ты не бойся, — он улыбнулся. — Я от тебя не побегу. Я тебя научу, расскажу свои сказки, покажу, что такое, но Клару ты не получишь, пока я жив. Инквизитор смотрел сверху вниз, теперь почти без гнева или раздражения. И даже не удивленно. — Глупо. Люди с такими предрасположенностями, как у тебя, тянутся к таким тварям, как она. Считаешь её прекрасной, верно? Всемогущей? Считаешь, что ей суждено править миром и повергнуть Закон? Симон едва сдержал смех — попытался сесть. Тут же получил еще пинок, упал обратно, ребра болели и за ними болело тоже. — Кому нужен Закон, — он болезненно поморщился. — Когда можно рассказать сказку, она расцветет цветком, и даже такие серые, железные и неуязвимые как ты, почувствуют его запах? Кому нужен Закон, кроме тех, кто и без него не может творить чудеса? — Ей. Рыжая все еще смотрела виновато. Все еще помнила, что выдала своих друзей, но их слова сейчас словно бы заставляли её задумываться. Вспоминать? Сомневаться? — Ей и таким как она. Детям из приюта, на которых Клара кричала «ты здесь сдохнешь», охраннику — «чтоб у тебя руки усохли», и даже вашему другу, которого вы оставили с расколотым черепом в кустах на пути к чудесам. Что такое один человек, простой, неспособный на магию, когда впереди открывается целый горизонт? Верно? Это могло бы быть жестоким обвинением, но Симон прикрыл глаза, прислушался к себе — и не нашел внутри себя ни слова против. — Он напал. Мы защищались. Магия или нет — неважно. Если бы я прятал издателя подпольных газет, беглого преступника или кого-то подобного, судьба Рыжего была бы той же. Магия здесь не при чем. Если бы Клара не убила его руками, я бы сделал это самым обычным камнем. — Или он убил бы вас. Вы живы из-за преимущества, которое дала вам мистическая сила этой… Клары. Сами же это понимаете. — А это плохо? Или когда ты взглядом заставляешь меня падать в обморок, это преимуществом не считается? — Меня ведет Закон. На пути, которым он ведет, я имею право на многое. А ты, червь, не имеешь права ни на что, и сейчас умрешь. Потому что ты сделал то, что мне было нужно, твоя сказка создала мир, в котором Клара, вопреки вашему уговору, здравому смыслу и своей природе, направилась с границе. В твоих руках, глазах, голосе еще остается отпечаток её силы, и именно поэтому ты умрешь сейчас. Жаль, что не будет исследований, но я не хочу знать, что еще ты можешь наплести. Ты ведь понимаешь, что мог попросить все, что захотел бы? Здоровья? Жизни? Быть услышанным — высшее благо из всех возможных. Быть услышанным, отозваться в чужих сердцах, в чужих разумах, стать частью большего, через это обрести бессмертие. Бессмертие поэтов, чьи слова трогают души даже сейчас, когда и кости их обратились в прах. Бессмертие ученых, спорящих, доказывающих, убеждающих в чем-то людей, которые никогда их не видели, не слышали и не знали. Бессмертие мечты и вечно дрожащего в воздухе слова. Он не желал жизни. Не желал длить дни, когда сможет делать вдох за вдохом, ожидая ежеминутно, что со дня на день глупое сердце обязательно надорвется. Наверное, не желал даже жизни здоровой и полной: люди хрупки, в любой миг могут надорваться, сломаться, упасть и разбить себе голову. Нет, Симон не желал жизни. Только бессмертия. Под взглядом Инквизитора не получалось даже сделать вдох. Да уж, это не глупый злодей из романтической истории, который расскажет герою, как именно тот может спастись, а потом даст возможностью ускользнуть. Тут все всерьез. И все-таки, интересно, где Клара. Западная граница, как он говорил — или линия фронта, как он хотел, и как говорил ей? Ушла ли она достаточно далеко… — Ты его не убьешь. Он даже подпрыгнул. Хватка на горле не исчезла — но и не разжалась до конца, воздух врывался в легкие короткими, скупыми порциями, и перед глазами все плыло. Он был готов умереть. Он не хотел, правда не хотел, чтобы этот глупый ребенок пришел сюда и спасал его ценой собственной свободы. Чудеса должны жить. — Он будет жить, — сказала Клара, и слова падали как камни в воду. Серебряные камни, красивые… — Он будет жить, ты ничего больше не сделаешь. Инквизитор поднимал руку с заряженным револьвером, но Симон чувствовал, как каждое усилие дается ему все тяжелее и тяжелее. Держать Симона, защищаться от сил Клары, двигаться… Воздух прорывался в легкие, думать было тяжело, перед глазами все плыло, плыло, и когда Инквизитор Карл сказал «замолчи, или он умрет», это было даже смешно. Он же уже умирал, это было нельзя остановить… — Клара, — поскрипел Симон, и сам трижды проклял себя. Надо было приказывать. Менять мир. Спасать. Но разум мутился… — Не надо... — Я не буду, — начала говорить Клара, и еще один камень, сияющий и светлый, начал падать в воду, и что именно она не будет, Симон хотел услышать, но в ушах все слилось — грохот выстрела, крик и звон разбивающихся камней. Нет. Звезд. Прекрасных серых звезд. *** Когда он открыл глаза, небо было далеким и черным. Человек по имени Карл стоял над ним, не двигаясь — Симон поднялся, не обращая никакого внимания на мертвую статую. Какие бы силы ни встретились здесь, человек по имени Карл не пережил их столкновения. «Ты ничего больше не сделаешь» — отозвалось в памяти странно далеким эхом. Симон вздохнул. Дышалось хорошо. Сердце не билось. Сердца не было. Что-то яркое, светлое, сильное горело вместо него, вливая силы в кровь, заставляя кровь бежать без глупых ударов и напряжения. Он стоял один — и вокруг него мир звенел, соприкасался, смеялся, радовался, и он видел невесомые, тончайшие струны, натянутые повсюду. Рыжая женщина, с чьей судьбой они так жестоко поиграли, куда-то делась — наверное, вернулась в дом. Клары тоже не было рядом, но почему-то это не так тревожило. «Я не буду» — отозвались струны мироздания. — «Он будет жить». Слова стали правдой, пусть жутковатой, пусть неестественной, но правдой. Надо было чувствовать что-то, тоску, вину, страх — но не получалось. «Я не буду». Чудовищный выбор. Будь у него время рядом с ней — по-настоящему рядом с ней, в открытую и честно — он бы научил её в самом деле хорошо выбирать слова. Сейчас отголосок чужой силы угасал, уходил, оставляя лишь воспоминание о себе. Больше его слова не изменят мир напрямую — но ведь так было примерно всегда. — Жить… — Симон усмехнулся и щелкнул неподвижного Карла по носу. — Что ж. Будем жить.