Призрак

Ему требуется путешествие в мир людей, чтобы снова начать смотреть им в глаза. Рэй сидит в самом уютном кафе, которое он когда-либо видел (хотя видел он не так уж много). Его столик расположен у окна от пола до потолка. Он окружен горшками с зеленью. Раннее утро тихое: его сонное жевание шоколадного торта, звон посуды и быстро удалющееся жужжание проезжающего мимо велосипеда — единственные звуки, наполняющие атмосферу. Гостей мало — те немногие, что приходят, просто заказывают кофе и уходят, сосредоточенные, занятые, жители большого города. Каждый новый гость напоминает ему, что он тоже должен спешить. Вместо этого он вынужден ждать здесь Нормана, будто Рэй его комнатная собачка. Не то чтобы что-то сильно изменилось. Так было всю его жизнь, думает Рэй, и горячий шоколад становится горьким на вкус. Рэй расстегивает сумку с фотоаппаратом и перебирает фотографии, сделанные им в мире людей. Он напечатал их все, даже если они, по его собственным стандартам, не так уж и хороши по качеству. Норман сидит в местном парке у большого дерева (оно так напоминает им всем дерево в приюте), Изабелла играет на гитаре для детей, Норман и Эмма в музее динозавров, Фил и Дон спят в вагоне метро, Норман смотрит прямо в камеру (этот кадр размыт), Эмма в их общежитии громко шлепает Нормана по затылку... Да, это то самое воспоминание. Рэй успел спрятать камеру за спину, когда они подошли к нему. Он рефлекторно пошатнулся, чтобы уйти, но все же Эмма ловко опередила его, перекрыв путь к отступлению. Взгляд Нормана почти ощутим, как дыхание, как угроза, на спине и затылке: этот путь тоже заблокирован. Самодовольная, улыбающаяся, солнце, которое наконец-то нашло свой дождь после долгих лет засухи (она приветствовала рождение радуги) Эмма поклонилась и торжественно произнесла: — Норман хотел бы поговорить с тобой! Рэй подумал, что вот ему бы этого не очень-то хотелось, но все же послушно повернулся, чтобы тут же оказаться пригвозденным взглядом Нормана. Норман снова пытался проникнуть ему в голову, ощущение мучительно, но Рэй по-прежнему стоял глупо, упрямо, словно смотрел в увеличительное стекло, отражающее солнце. — Наедине. Норман победно улыбнулся, безмерно довольный собой, одновременно хваля Рэя. Вот чудак. Он достал из внутреннего кармана пиджака листок бумаги и расчетливым движением положил его на стол рядом. Рэй счел этот жест подозрительным, но потом его осенило. Это для того, чтобы избежать любого физического контакта. Даже случайного. — Все в порядке, если ты не хочешь. — Улыбка все еще звучала в голосе Нормана, небесная трель, когда Рэй читал содержание. — Но мы действительно могли бы поговорить там в безопасности. Знаешь, на случай если... Я снова заставлю тебя чувствовать себя неловко Я снова сделаю что-то идиотское Мысль ударила Рэя сильнее, чем он мог ее сдержать. На его лице мелькнула агония, скрытая как раз вовремя этим жалким клочком бумаги. Когда Рэй снова встретился с глазами Нормана, хитрец уже не улыбался. Его голос — скрежущая сталь, требование, приказ, мольба. — Я не потеряю тебя снова, Рэй. — Ага, да, разбежался. — Рэй из будущего шипит и убирает фотографии обратно в сумку. — Если ты такой решительный гений, то мог бы хотя бы прийти вовремя! Ты пригласил меня, придурок... — Кто тебя так раззадорил в это прекрасное утро? Слова доносятся со стороны отрезанного уха Рэя. Это тревожный сигнал, оповещающий мир об Апокалипсисе. Вместо того чтобы спасать себя, он проверяет, не торчат ли бесконечные фотографии Нормана из его сумки с фотоаппаратом. Когда Норман вместо ощетинившегося приветствия получает параноидальную, бледную, напряженную настороженность, он просто пожимает плечами, пересаживаясь на противоположный край стола. Когда первоначальный шок проходит, Рэй замечает что-то неладное. На самом деле, сам Норман... тревожно изменился. Даже намеренное дистанцирование не так сильно его беспокоит. Рэй привык, что Норман носит чопорные, строгие, официальные наряды. Подвязки на рукавах, пиджаки, все подогнано и выглажено, прямая осанка. От него всегда исходит подавляющая внутренняя уверенность, которая будто делает его выше Рэя, даже если сейчас они одного роста. Вот почему, когда Норман садится, скрещивает свои длинные ноги в черных узких джинсах, почти напоказ, опускает плечи в белой рубашке с длинными свободными рукавами и кладет голову на тыльную сторону ладони, Рэй немеет и заново влюбляется. Норман так непринужденно грациозен и лишен своей обычной надменности, он похож... не на принца, а на прекраснейшего, чистейшего белого коня, которого Рэй когда-либо видел. Образ настолько другой, настолько ниоткуда, что Рэй едва замечает высокий воротник Нормана, который полностью скрывает его клеймо. То, чего нужно стыдиться. Это естественный жест; большинство детей делают это почти инстинктивно. Однако в том, что Норман прячет цифры, есть определенный подтекст, который окрашивает всю встречу в странные тона. Рэй разбивает эту мысль и все сопутствующие ей чувства в пух и прах. — Так, что это за наряд? Я не видел тебя в таком, — нерешительно спрашивает Рэй. Он не уверен, хочет ли он ту же рубашку, или он просто готов вечно смотреть на Нормана в ней. — Ты теперь охраняешь мой шкаф, это теперь твоя работа? — Норман добродушно усмехается, и Рэю кажется, что он упускает какую-то шутку. — Я купил его для особого случая. Например, для сегодня. ...и что это значит? Норман встает, игнорируя вопрос в глазах Рэя, подходит к стойке и быстро, плавно, с привычной непринужденностью (Рэю кажется, что Норман здесь частый гость) заказывает эспрессо. Рэй собирает в бутылку чувство отвращения внутри себя и встряхивает ее, чтобы превратить в саркастичное замечание. Когда Норман возвращается с чашкой, Рэй тут же выстреливает: — Не слишком ли просто для тебя? Норман смотрит ему в глаза, совершенно не впечатленный, поднимает брови и, кажется, выбирает в уме, что лучше сказать. — Ага, Рэй. Уморительно. Я мог бы заказать двойной, знаешь ли. — Наконец он говорит, а затем смотрит на то, что заказал Рэй и уже почти закончил. — Ну, а ты? Шоколадный торт с чашкой горячего шоколада? Вау. Кто бы говорил. Постыдись. Они одновременно улыбаются, тихие смешки, и с ним становится легче дышать. Норман не упускает момент и всем телом наклоняется ближе к Рэю. — Как твои занятия фотографией? — Я только учусь. Снимков много, но пока как-то неловко их кому-то показывать. — Рэй отвечает небрежно и оберегающе сжимает ремень сумки с фотоаппаратом на плече. — Хорошо. Что же ты фотографируешь? — Людей. — Рэй отвечает отрывисто и имеет в виду тебя. Норман, кажется, удовлетворен ответом, отпивает кофе и, повернувшись, смотрит в окно, застыв на месте. Тишина по-домашнему уютна, прежде чем осознание того, почему именно он здесь, обрушивается на Рэя с грубой силой, и безмолвие мгновенно превращается во что-то глубокое и липкое. Это, конечно, воображение Рэя, но это ощущение так реально, так неожиданно, что они — два незнакомца, которые когда-то делили друг с другом души, но теперь все это исчезло, словно все это было ложью, и виноват в этом только Рэй. Чувство вины гложет его каждый раз, когда он смотрит на Нормана. Демоны были гораздо милосерднее; по крайней мере, они убивали мгновенно, и он бы не страдал так сильно. Должен ли он извиниться? Как он должен это объяснить? Как в этом замешана Эмма? Простит ли его Норман? Хочет ли Рэй вообще знать? Он выбирает вопрос, который ответит на все дилеммы в его голове. Ответ на главный вопрос жизни, вселенной и всего такого, он едва слышно усмехается себе под нос, прежде чем выстрелить себе в грудь. — Итак. Ты любишь Эмму? Норман моргает один раз. Рэй узнает эту неподвижность: это мгновение перед ударом молнии в дерево, под которым он сидит. — Люблю. Дерево стремительно сминает его, ломает кости, и он не может пошевелиться. Он не кричит о помощи. Это бесполезно. У него больше нет желания пытаться. — Ну, что ж, — говорит Рэй через некоторое время, и это звучит как вердикт для его собственного смертного приговора. — Тогда больше не о чем говорить. Поторопись. Убегай. Не сломайся перед ним. Ты не заслуживаешь его жалости. — Я бы хотел уйти. Кстати, милое местечко. Он больше никогда сюда не придет. Его стратегическое отступление прерывается замешательством и невинностью в голосе Нормана. — Но ты ведь тоже ее любишь. — Разумеется, — опрометчиво выпаливает Рэй, говоря чистую правду, поправляя шарф на шее быстрее, беспорядочнее. Норман произносит следующие слова самым слабым голосом, который Рэй когда-либо слышал от него. Рэй хочет подбежать к нему и разгадать его целиком, но все кончено. Теперь все ясно. — Я не понимаю. Рэй тоже не понимает. — Послушай, — скорее молит, чем говорит Рэй, накидывая куртку на плечи и поворачиваясь к выходу. — Я хочу уйти. Пожалуйста. Мы можем просто забыть об этом... Молния снова ударяет: Норман ахает так громко, что персонал бросает на него взгляды, и это останавливает Рэя на полпути. — Но Рэй, я… Он встает и направляется к Рэю. Протянутая рука Рэя, ладонью вверх, не дает ему приблизиться. — Я не хочу забывать об этом. ... Рука Рэя леденеет, ладонь мучительно медленно опускается вниз. Ладно. Это утверждение не совсем вписывается в общую картину. Они остаются на месте, парализованные, пока Рэй не подталкивает Нормана снова сесть, на расстоянии, метафорически, своими ладонями. Норман садится послушно, без лишних вопросов; все для того, чтобы снова не потерять Рэя. Рэй тоже садится, но по другой причине. Ему кажется, что если он сейчас не сядет, то просто упадет на пол. — Это… — беспокойно начинает Рэй, складывая ладони вместе. — Это как травмирующее воспоминание, которое помогает тебе расти?.. Или что, блять. Норман повторяет его позу и пристально смотрит, вместо того чтобы дать ответ. Становится неловко. Снова. — Во-первых, это было грубо. — Норман выдыхает, закрывает глаза и снова открывает их, не совсем справляясь с раздражением во взгляде и голосе. Его фразы отрывисты и неестественны. — Забери назад свой вопрос. Во-вторых, нет, ты ошибаешься. В-третьих, я, честно говоря, не понимаю твоей точки зрения. Не мог бы ты объяснить, что ты тогда чувствовал. Вот так, Рэй не дает Норману удовольствия видеть, как он ломается прямо здесь и сейчас. Используя тот же холодный тон и структуру предложений, он описывает свое унижение такими словами, как "тошнотворно", "я отвратителен", "предал", "надругался", "не заслуживаю вас обоих", "это пиздец", и ни одна эмоция не отражается на его лице. Он надеется. — Ну. Когда ты так говоришь, это правда звучит как… — Норман морщится, вспоминая ругательство, и Рэй бы рассмеялся, если бы не хотел умереть. — Кошмар. Но, Рэй, Рэй. — Он ищет его взгляда и не находит. — Дело было не в этом. — ...тогда в чем же дело?— Рэй задает самый бессмысленный и пустой вопрос в своей жизни. — Дело в том, Рэй. — Он переплетает их пальцы на столе, ловит взгляд Рэя более чем на секунду (наконец-то) и улыбается ему, словно только что нашел дом, который покинул много-много лет назад. Улыбка печальная, болезненная, искажающая его черты, и такая нежная, что Рэю хочется сфотографировать ее и тайком целовать перед сном, под блеском звезд и простором неба. Его неба. Его Нормана. — Я думаю… — Слова Нормана и мысли Рэя сливаются воедино. Я могу быть влюблен в тебя ...так вот что чувствуют люди, которых похоронили заживо. Наступает жуткая тишина; Рэй хочет стряхнуть ее, чтобы это обнадеживающее, но в конечном счете ложное утверждение не повисло в воздухе. — Ну, да, взаимно, Я ИМЕЮ В ВИДУ, уфф… Просто заткнись. Никогда больше не говори. Норман смеется со скрытым облегчением и держит руку Рэя в стальной хватке, контролируя, кандалы “на всякий случай”. — Я в курсе. Ладно, думает Рэй, украдкой пытаясь освободить свою руку из клетки с дикими животными. Он привел с собой целый цирк, и это совсем не смешно. — Хватит издеваться надо мной, — шипит Рэй и бросает все попытки незаметно освободиться. Он дергает руку с такой силой, что у него болят суставы, и Норман отпускает его, легкое, сдержанное сомнение и беспокойство появляются в его глазах и так же быстро исчезают. — Это был не твой выбор. Хватит мне врать. Просто прекрати, хватит уже. Эмма убедила тебя, не так ли... — Ты предполагаешь, что Эмма тем или иным образом манипулировала мной? Тебе не кажется, что я слишком умен для этого? — Норман резко прерывает его. Рэй просто предпочитает считать это как риторический вопрос. И проигнорировать его. Он решает зайти с другой стороны. — Ты безрассуден, ты пожертвовал собой ради нее, ты убил ради идеи, ты чувствуешь себя виноватым, и ты сказал "нет", это имеет смысл, и я… — Рэй бушует, он не хотел говорить последнюю часть. Он — марионетка, у которой оборвали ниточки. Ничто больше не имеет смысла. Рэй, как обычно, ожидает от Нормана раздражающе умных слов, но его встречает самая грубая эмоция, которую он когда-либо видел от Нормана: шок. Кажется, он был готов к любой ситуации, кроме этой. — Я так сказал? А... Я. Я имел в виду. Не останавливайся. — Произносить эти слова явно нелегко, учитывая, что на каждое у Нормана уходит по пять секунд. Рэю хочется кричать в промежутках. — Мне очень жаль. Кажется, тогда произошло какое-то серьезное недопонимание. Я пожертвовал собой ради всех вас, Рэй, и если ты хочешь предполагать, то не надо. Вот твоя правда: Эмма влюблена в Гильду. А я... влюблен в тебя. Конец. Рэй отчетливо слышит в голосе Нормана нотки отрепетированной речи. Странное дело: как прирожденный лидер, Норман должен быть привычен произносить грандиозные и убедительные речи, и эта актерская игра отталкивает Рэя. И все же... он так устал от постоянных сомнений, внутренней ненависти, горечи, неловких ситуаций, самобичевания, непонимания, что просто хочет... хоть раз стать частью тех фотографий, которые сам снимает. — Я хочу верить тебе, Норман. Я хочу верить тебе, — повторяет Рэй, и это тоже звучит отрепетированно. — Это так легко, и нам никогда не было легко, и это похоже на ловушку. Ты сказал мне, что любишь ее. Надеюсь, ты не забыл это. Потому что, как бы Рэй ни хотел, он никогда по-настоящему не забывал. — Рэй. — Норман вздыхает. Имя на его губах звучит решительно и измученно. — Для начала, мне было одиннадцать. Сколько прошло, пять лет? Шесть? Я… — Его голос прерывается, нерешительность царапает горло. — Честно говоря, я всегда любил ее. Но прежде чем ты придешь к ненужным выводам, я хотел бы донести: любовь бывает разных форм. И я всегда любил ее как самую большую часть себя. И ты тоже, я уверен! — Он внезапно встает, вцепившись кулаками в края стола, но затем медленно садится обратно, видимая усталость сдувает его. Он говорит тише. — Она никогда не заставляла меня делать то, чего я не хотел. Ты ужасного мнения о ней. Я просто спросил совета. Он был полезен, просто исполнение прошло... ужасно. — Он делает паузу. — Горько. Сладко. — Он глотает, потирает шею и закатывает глаза. Раздражение или волнение. Раздражение или... Норман лениво, устало, намеренно поглаживает ногой икру Рэя. В ответ на это колено Рэя ударяется о стол, и он чуть не взлетает со своего места в потолок. Маленькая тарелка вместе с ложкой дребезжит так громко, что сотрудник бросается к ним и успевает поймать тарелку, прежде чем вся ситуация превращается в полную катастрофу. Рэй прожигает дырки в спине удаляющегося официанта в молчаливом извинении, когда его осеняет. Норман только что флиртовал с ним. Как... Стыдно. Ха... Хаха. Колено болит, Норман только что признался в своих чувствах к нему, горячий шоколад был таким вкусным, это все было в его голове, буквально годы страданий прошли, его любят, и он верит, и он плачет. Уродливо, жалко, грязно, без всякой конкретной причины, и он сгибается пополам и прячет лицо за ладонями, закрывается, больше не издает ни звука. Норман поспешно встает, обходит стол, наклоняется, берет ладони Рэя в свои, поднимает его подбородок и торопливо целует щеки, губы, веки, лоб. Рэй позволяет ему. Внезапный срыв постепенно проходит, и он забывает о месте, времени, о себе, пока краем глаза на улице не видит вспышку рыжих волос, одна прядь которых весело болтается на голове девушки. Эмма идет рука об руку с Гильдой, на ее спине огромный рюкзак, вероятно, полный лакомств для животных в приюте. Она выглядит такой колоссально облегченной, словно наконец нашла в себе силы проткнуть воздушный шар, который был наполнен ее собственной виной, бременем, ответственностью. Она жила с этим, скрывала это от всех, охраняла, как самая дикая и преданная собака. Пришло время наконец отпустить его. Стоп, точно, Эмма. Если Эмма поблизости... Норман осыпает подбородок Рэя бесконечными поцелуями, ловит соленые слезинки, которые успели убежать от него, когда Рэй шипит на него, и его кожа приобретает очень нездоровый оттенок красного: — Что ты делаешь. Мы на людях. Норман. Норм... Поцелуи снова перемещаются с подбородка Рэя на его веки, и они порхают, борясь, как бабочка, попавшая в сачок искусного ловца, который уже давно выслеживает это сокровище. — Если ты этого не видишь, значит, этого не существует. — Норман озорно смеется, и звук проходит через кожу и закрытые глаза Рэя как разряд электричества. Он так давно не слышал этот смех… — Кроме того, неужели ты думаешь, что мне сейчас не все равно? — Мне не все равно. Давай перейдем в другое место, людям наверняка неловко, — говорит Рэй и на самом деле не видит, чтобы кому-то было неудобно (он, вероятно, единственный здесь смущен), но столько любви, которую он никогда не испытывал раньше, уже заставляет его слиться со стулом. Норман освобождает его лицо, и Рэй смутно осознает, что оно вовсе не мокрое. — Хорошо. Перейдем в другое место, как скажешь. — Норман соглашается, рассеянно гладит челку Рэя, помогает ему встать, мудро держа его за предплечья, поддерживая. — Но все же еще один поцелуй на дорожку. Пожалуйста. Рэй преждевременно закрывает глаза, чтобы отгородиться от всех других чувств, кроме прикосновения Нормана. Прикидывает, на какую часть лица он его получит, и кивает, напоказ раздраженный. Снова губы. Сразу же. Рэй ожидает, что поцелуй будет целомудренным, как и все миллиарды других, которые он только что мимолетно получил, и поначалу так оно и есть. Норман не прилагает никаких усилий, чтобы разъединиться (как и Рэй) в течение первых двух, пяти, 8 секунд, и становится трудно дышать. Нападение было легче перенести, и горло Рэя сжимается, чтобы справиться с чувствами, сосредоточенными в одной точке. Голова и мысли Рэя кружатся, когда Норман, наконец, на секунду оставляет его губы в покое, только чтобы заново проглотить бездумный выдох Рэя. Он проклинает себя за то, что мысленно упомянул о нападении, естественно, этот гений может читать язык тела. Поцелуи длятся всего 1 секунду, но каждый из них полон, напорист, жаден; Рэй пытается дышать и не справляется — Норман крадет его дыхание, снова и снова, каждую секунду его жизни. Рэй хватает Нормана за воротник и пытается оттолкнуть его (они договаривались только на один поцелуй!). Все никогда не идет с ним по плану: Рэй резко, неожиданно притягивает его к себе, их губы сталкиваются вместе с бедрами, а костяшки пальцев Нормана на предплечьях Рэя сжимаются почти болезненно. Внезапная близость их тел поражает Рэя до тугих нервов внизу живота, и он совершает самую большую ошибку в своей жизни: слегка приоткрывает рот и почти неслышно стонет. Норман улыбается, и Рэй чувствует, как ухмылка растягивается, и он... он узнает ее. Эту победную ухмылку, которая почти кричит ему в лицо: все по плану. Это единственное предупреждение, которое он получает перед тем, как Норман рисует кончиком языка контур цифры 1 на нижней губе Рэя, и они заглатывают дыхание друг друга, и он все понимает, и их языки едва соприкасаются, и боже мой. Норман зеркалит его. 811?.. Он серьезно? Он серьезно сейчас мстит? Рэй откидывает голову назад, разрывая поцелуй только для того, чтобы солено бросить "вау, Норман, как жалко", только для того, чтобы пальцы Нормана с жадной силой схватили волосы Рэя на затылке и вернули его губы обратно. Жалобы послушно умирают на языке Рэя, уступая место Норману. Он не успевает узнать, как ощущались бы 9 и 4: внезапная вибрация проходит через их сжатые ноги. Каким-то образом это только наэлектризовывает и обостряет интенсивность Нормана; закрытые глаза Рэя закатываются за веки. Вибрация исчезает, потом снова появляется, и Рэй чувствует себя полным кретином, что не понял сразу, что это телефонный звонок. Кто нахуй сейчас звонит. Теперь очередь Нормана прервать поцелуй. Он завороженно улыбается (редкое зрелище даже сейчас), когда Рэй бессознательно следует за его губами. Норман мягко массирует затылок Рэя, и этот жест полностью останавливает его. Он открывает глаза; вибрация прекращается. Весь мир Рэя останавливается вместе с ней, умирает и воскресает вновь, когда в глубоких, лишенных льда, прозрачных водах глаз Нормана на камнях он видит сокровище, которого всегда так отчаянно жаждал: чистую, неподдельную, абсолютную любовь. Если Норман и хотел взять трубку, он этого не показывает. Вместо этого он произносит: — Я был неправ. Оказывается, шоколад — не такой уж плохой вкус. Ладно, вау. Рэй пунцовеет от намека, открывает рот и тут же закрывает его, замечая, как глаза Нормана неотрывно следят за его губами, будто ищут слабое место. С этим парнем ему нужно всегда быть начеку. — Обижаешь. Я по-прежнему против эспрессо, он просто отвратителен. — Рэй говорит это добродушно и правда просто для того, чтобы избежать этого всепоглощающего внимания, но Норман слегка хмурится, по-детски обиженный. Рэй распознает намерение отомстить, когда Норман очерчивает 9 и 4 на шее Рэя, не отрываясь взглядом от его губ, и придвигается ближе. — Просто чтобы ты знал, я еще не закончил с тобой. — Он шепчет эти слова Рэю в рот, и ему не остается ничего другого, как отпрыгнуть от Нормана и чуть не опрокинуть на пол горшок с цветами. — Норман! Люди! — Рэй почти кричит от смущения в осознании, где они сейчас целовались. Его глаза мечутся к стойке, но не находят... Абсолютно никого. Пустое кафе, табличка "Закрыто" на двери. Место только для них двоих. Норман просто пожимает плечами. — В этом нет ничего особенного. Я заранее спросил у персонала, и они разрешили, только если мы не будем делать ничего, ну. Неуместного, — говорит Норман и снова потирает шею. Рэй задается вопросом, действительно ли это оставило такое сильное впечатление. Надо делать заметки. — Кроме того, сейчас такое раннее утро. Редкий человек заглянет, разве нет? Всем время от времени нужен перерыв. Да пошел ты, Норман. — Так ты это спланировал? С самого начала? — спрашивает Рэй, совершенно не волнуясь, абсолютно бесстрастно. — Ты не хочешь знать ответ. — Он говорит это одним словом, на одном дыхании. Да пошел ты, Норман. — Я предлагаю поторопиться. Эмма ждет нас снаружи. — ЭММА ЧТО? Норман резко оборачивается к Рэю и затыкает его, приложив длинный палец к губам. Прикосновение посылает через Рэя очередной шок; он смутно думает, что это не вибрация телефона заставила его закатить глаза, не совсем. Рэй едва замечает, как Норман кладет руку ему на талию и ведет его прочь, переворачивая табличку на "Открыто". Заклинание разрушается, когда они выходят на улицу. Дереализация поражает Рэя сильнее, чем он ожидает. Он никогда раньше не видел таких подробных и счастливых снов, и ему не сразу удается найти в своем сознании оправдание, почему Норман обнимает его и целует в скулу. По крайней мере, этот похожий на сон Норман не солгал, и Рэй действительно видит, как Эмма бежит к ним, крича во весь голос. Она жестоко врезается в них, и от удара Рэй просыпается. Норман крепко держит его, но в этом нет необходимости: Рэй уже нашел свою опору. Он не боится упасть. Эмма обнимает их обоих, и это то самое объятие, которое они разделили, когда Норман вновь появился живым прямо у них на глазах. Призрак, демоны, слезы и пустая оболочка Нормана кажутся такими далекими под радугой, созданной долгим объятием солнца, неба и дождя. Впервые за всю свою жизнь Рэй может сказать, что он по-настоящему, безоговорочно, абсолютно счастлив.