Призрак

Рэй не уверен, кто кого избегает, но ему кажется, что они всегда знают, где найти друг друга. Когда бы Рэй ни захотел поговорить с Эммой, позаботиться о Джемиме, приготовить еду, поохотиться, Норман будет там до его прихода или сразу после его ухода. Эмма и Гильда, всезнающая и проницательная пара, даже поспорили однажды, что на самом деле представляют собой эти придурки. Гильда была уверена, что они — проявление приливов и отливов морей. Эмма задумчиво хмыкнула и придумала не менее трагичную концепцию: свет и тень, сосуществующие, но никогда не встречающиеся друг с другом на одном пути. Рэй был единственным в комнате, когда это обсуждалось, но он уверен, что Норман предпочел бы версию Гильды. Рэй не особо прислушивался к ним: метафоры ему чужды, да и сама идея разлуки с Норманом в любом виде его не устраивает. На самом деле все проще. Норман — его небо, и оно никогда не покинет его, даже если Рэй не видит его за облаками. Поэтому, когда Эмма посылает Рэя на оружейный склад, чтобы подготовиться к последней миссии по возвращению Грейс Филд и всех маленьких детей, которых они оставили, Рэй почти предвкушает, что найдет там следы Нормана. Но чего он не ожидает, так это самого Нормана, стоящего посреди комнаты. Иллюзорный и вечно присутствующий, он улыбается и кажется Рэю почти реальным. — Я думал, что если я вдруг остановлюсь, ты бы смог в конце концов догнать меня. Но наше проклятие жестоко: когда ты остановился, я пошел за тобой, — говорит Норман, и его слова мало что значат для Рэя. — Зачем тебе искать меня? — спрашивает Рэй и не очень хочет знать ответ. — Потому что ты этого хочешь, Рэй. Слова Нормана знакомы, будто воспоминание из прошлой жизни. И все же они ни о чем не говорят: когда их произносил бледный мальчик Норман, они были отголоском бессознательных желаний Рэя. Когда их произносит более взрослый и суровый Норман, они звучат излишне всезнающими и манипулятивными, и Рэй отмахивается от него, проходя мимо. — Извини меня. — Норман спешит сказать, и Рэй снова резко поворачивается к нему. Неужели так трудно было извиниться? — За то, что не уважал тебя. За то, что бросил тебя. За то, что отмахнулся от тебя. За предположения. За прошлый раз и за все предыдущие. Я был глуп и самонадеян, я... Норман произносит самые приятные слова, которые только может пожелать услышать человек с разбитым сердцем. Он бормочет, глубоко кланяется и не замечает, как взгляд Рэя ожесточается: слова настолько тревожно правильные и нежные, что совсем не похожи на правду. — Я просто хотел разобраться с этим как можно скорее. — Норман продолжает, выпрямляется, и Рэй мгновенно меняет выражение лица на нейтральное. — Я могу потерять тебя каждый божий день, а теперь ты боишься меня, я теряю время, это безнадежно, прости, что выбрал такой неправильный метод, я постараюсь вести себя наилучшим образом, обещаю, Эмма мне все объяснила, но я правда хотел разобраться с этим эффективно и быстро... — О боже, придержи коней, разобраться с чем? Лицо Нормана постепенно становится пустым, тщательно контролируемым, чтобы не показать никаких нежелательных эмоций. Он снова непроницаем, замкнут, и Рэй не может этого вынести. А затем Норман безудержно смеется, и Рэй смущен и даже обижен, но ему удается заметить в его смехе нотки проскользнувшей истерики, и все затмевает паника и ноющее в черепе желание помочь, погасить боль. Норман слегка дрожит, и Рэй делает шаг вперед в его пространство, разматывает свой шарф и обнимает им шею Нормана. Он делает это без всяких мыслей в голове, действует на одних инстинктах — защитить, дать тепло и уют, и со стыдом сожалеет обо всем своем существовании, когда ситуация настигает его. Дрожь Нормана прекращается, исчезает вместе с видом клейма за шарфом. Рэй вдруг чувствует себя очень уязвимым, когда Норман смотрит на него, прослеживает взглядом изгиб подбородка, адамово яблоко, обнаженную шею и стоит так неподвижно, так близко, что Рэю хочется убежать и спрятаться, зарыться под обломками и пеплом приюта, и чтобы его больше никогда не нашли. Пожалуйста, не смотри на меня. И он не смотрит. Норман старательно избегает любого зрительного контакта, только для того, чтобы... отвергнуть бессознательную доброту Рэя? Он осторожно разматывает часть шарфа с шеи, снова показывая свое клеймо, протягивает руки, чтобы... поделиться теплом с Рэем. Норман проникает в его пространство еще больше, коротко, ненамеренно касается его шеи, его дыхание щекочет щеку Рэя, и он заправляет шарф так, чтобы клеймо Рэя больше не было видно. Рэй разевает рот, уставившись на длинные пальцы Нормана, и чувствует что-то очень похожее на приступ паники. Он начинает считать вдохи, как уже привык. Семь вдохов. Семь выдохов. Задержать дыхание. Повторить. Не получается. Бьющееся сердце даже не думает перестать ранить его грудную клетку, дыхание не может прийти в норму, грудь вздымается и опадает, ноги сейчас расплавятся, шея горит, и все это так громко, и очевидно, и неловко, и Норман это видит и слышит, и Рэй хочет сгореть на этом месте прямо в эту секунду. Руки Нормана на его спине оставляют шрамы и обжигают его, и прежде чем он успевает опомниться, он сгорает заживо в объятиях Нормана, его голова на плече пожарища. Рэй не может понять, почему объятия Эммы успокаивают его, как прикосновение любящей матери, которой у него никогда не было, в то время как Норман (в целом, он подскальзывается, ловит себя на мысли) только заставляет его задыхаться. Те же объятия, тот же Рэй, и все же... Легче глубоко дышать, когда Норман не может смотреть на него прямо, но Рэй также глупо не ожидает, что запах Нормана так сильно ударит ему в ноздри. Он проклинает себя, пытается отодвинуться подальше от шеи Нормана, где запах сосен, зимних ночей и дома сильнее всего, но холодные обжигающие руки на его голове ограничивают его движения. И так они остаются здесь, время вселенной позволяет Рэю привыкнуть к этому. К этой внезапной, странной привязанности, прикосновениям, каждому ощущению, кричащему, что Норман жив. Легко поверить, что он навсегда останется неизменным: фотография, естественный запах, чувство, клеймо. Сердце Рэя успокаивается в объятиях Нормана, красное, подростковое смущение затмевается комфортом, теплом и чувством принадлежности. Рэй смотрит на клеймо Нормана, стабильный знак, напоминание, проклятие, красная нить, благословение. Он смотрит, потому что это единственное, что он может видеть, и это единственное, что он хочет видеть. Его пальцы обводят цифры, слегка надавливая, чтобы не щекотать, запечатлевая их в памяти. 22194. Рэй рисует осторожными штрихами, напоминающими каллиграфию, искусство; он вспоминает книгу, которую когда-то читал об этом — тогда ее нежно выхватила рука Нормана. Он нависал над Рэем, его улыбка искренняя, обезоруживающая (он больше так не улыбается), его шея обнажена и ослепляет Рэя темными пятнами кожи, как тяжелые грозовые тучи, которым нечего делать посреди такого чистого, незапятнанного голубого неба. Он хочет... сделать так, чтобы все это исчезло. Пальцы Рэя внезапно останавливаются, возвращаясь к горлу Нормана, возле первых цифр. Он пишет нерешительный знак вопроса на коже, и Норман почти нервно вдыхает запах волос Рэя, кивая в знак согласия. Хотя он знает, что их клейма одинаковы на ощупь, Рэй ожидал, что цифры Нормана будут ощущаться как шрам: грубый, рельефный, чуждый. Он ожидал, что Норман по умолчанию будет страдать больше, и когда его губы соприкасаются с гладкой, теплой кожей, он задерживается, наслаждаясь ощущениями дольше, больше, чем хотел изначально. Он прослеживает первую цифру 2 только уголками губ; Норман сильно вздрагивает, внезапно, удивляя даже самого себя. Губы Рэя складываются в самодовольную ухмылку на горле Нормана, и грудь утратившего свое превосходство парня резко опускается, а пальцы вцепляются в волосы Рэя, предупреждение. Это работает не так, как хочет Норман: вместо того, чтобы подавлять, ограничивать, замедлять, этот жест придает Рэю уверенности. Его глаза открываются и закрываются, когда его губы, уже знакомые с формой, переходят ко второй 2. Поцелуи теперь более настойчивые, неистовые, настолько близкие, что он почти слышит, как сердце Нормана бешено, безумно бьется под прикосновениями Рэя. Он не задумывается, что это может быть его собственное сердце, и ему все равно. Это может быть одно сердце, один ритм, даже один долгий, долгий поцелуй, и это не важно. Рэй вдыхает его, голова кружится, ошеломление, воспоминание: он в лесу Грейс Филд, и Норман ловит его, и они вместе падают на траву ("Поймал тебя"). Рэй выдыхает запах и воспоминание с открытым ртом, не отрываясь. Норман резко наклоняет шею в другую сторону, убегая, но в итоге лишь давая больше пространства для Рэя. Он не ждет, пока Норман поймет и исправит ошибку. Дикая, безрассудная мысль овладевает им, ослепляет его чувства, когда он приближается губами к цифре 1 и проводит по ней кончиком языка. Рэй не успевает обдумать это новое ощущение, потому что Норман выдыхает, и это звучит как агония, и его пальцы на волосах Рэя ослабевают, и он становится меньше, он соскальзывает, он падает, о, черт, ладно, что происходит? Трудно оторваться от Нормана, будто губы Рэя приклеены к клейму, но паника ломает все ментальные барьеры. Рэй ловит Нормана за талию, снова ставит его прямо (это непосильная задача) и изучает его лицо. Багровый румянец на бледной мраморной коже и глаза из огня, пляшущего на озере, которое когда-то было замерзшим, так ему подходят, что Рэй забывает о ситуации, в которой находится, и даже не успевает осознать смысл этого огня. Это ярость, запоздало понимает он. Неожиданно сильные руки сжимают лицо Рэя. Норман заставляет Рэя посмотреть ему в глаза, и впервые это не кажется гнетущим. Когда этот шар ледяного огня смотрит на него, разинув рот, его кожа все краснее с каждой секундой, глаза и зрачки расширены, Рэй понимает его, его искренность, и они оба не боятся предательства, отказа, безумия и даже смерти. — Н… — Норман заикается, буря раздражения и предвкушения оголяет его до бесчувствия, завязывая язык морскими узлами. Последнее слово выходит слабее, чем он хочет. Оно звучит умоляюще. — Нет. Мысль о предполагаемом отказе не успевает сломать Рэя, потому что в следующую секунду руки Нормана прижимают его лицо к своему клейму; облегчение и чувство безотлагательности заставляют Рэя действовать дальше. Рэй утыкается носом в шею Нормана, его нос целенаправленно прочерчивает четкие линии на самой дальней 4. Они оба чувствуют, как почти болезненно напрягаются мышцы под цифрами, когда открытые губы Рэя обхватывают круг от 9 и экспериментально всасывают его. Рука на спине Рэя поспешно закрывает рот Нормана, и единственный звук, который слышит Рэй, — это продолжительный, контролируемый выдох. Зачем им быть тихими?.. Загадке даже не нужно слетать с губ Рэя, она разрешается настолько быстро. Торопливые шаги Томы и Ланниона достигают их ушей, их двери. Рэй успевает поднять голову на уровень глаз Нормана, только когда поворачивается дверная ручка. — А, а! — Тома приглушенно шепчет, подпрыгивая и ерзая. — Подожди! Тут нельзя прятаться. — А я считаю, что это глупое правило! — Ланнион по-детски ворчит и закрывает крошечную щель в двери. — Там так темно, так много горшков, в которых можно спрятаться! Блин! — Да ладно, мы теряем время! Она сказала, что там есть несколько бомб для миссии. Мы можем привести их в действие, разве ты не слушал? — Ну и ладно. Там все равно пыльно. — Точно! Эмма заботится о нас, в конце концов. Вот так просто они исчезли, вместе с интимной атмосферой. Но Рэя беспокоит не это. Тут нельзя прятаться? ... Эмма?.. Сказала это? Эмма. Э м м а. Мощный поток в глазах Нормана проглатывает Рэя, и он вспоминает. Точно. Как... Как он мог забыть. Я люблю ее. Я хочу, чтобы она улыбалась. Я отдам все, чтобы защитить ее. Рэй. Мы любим тебя. Я люблю тебя. Мы с Норманом всегда будем рядом с тобой. Я сделаю все, чтобы защитить тебя. Эмма мне все объяснила, но я правда хотел разобраться с этим эффективно и быстро. Тут нельзя прятаться. Эмма... Нет. Это неправильно. Она попросила об этом Нормана, чтобы сделать Рэя счастливым?.. Это не... звучит верно, правда? И все же звучит, и это единственное объяснение, которое имеет смысл. Агония. Напряженные мышцы. Ярость. "Нет". Я хочу, чтобы она улыбнулась. А. Здесь так холодно. До костей. Ему хочется блевать. Это его вина. Мне так жаль. Он не помнит, что было потом. Убежал ли он? Упал ли в обморок? Замерз ли до смерти? Вот почему все кажется таким оцепеневшим? Единственное, что он знает, это то, что его сердце билось о грудную клетку, танцуя под ритм песни, которую они создали вместе давным-давно, а теперь... Теперь сердца не было вовсе.