С каждым новым глотком ближе к звёздам

      Ещё одна таблетка. И ещё. Жёлтые таблетки летят в рот друг за другом. Шестая. Десятая. Пятнадцатая. Тридцатая.       Удар. Перед глазами все закручивается в белую, смешанную с пейзажем квартиры спираль. Потолок оказывается перед лицом, а стена под ногами. В голову отдаёт звон из затылка. Ещё удар. Теперь уже потолок под ногами, а стена перед глазами.       Слабость. Тело сваливаеться на землю как мешок. Тихий полустон слышен будто со стороны. Но он в доме один.

***

      Тонкая, истощённая рука закидывает неизвестные таблетки, дарящие наслаждение, в рот. Тридцать штук, ровно. На тридцатой упаковка с ними вываливается из рук, а сам Акутагава, прикрыв глаза, падает, спиной и затылком врезаясь в угол тумбочки. Скрюченные руки, стараясь удержать тело, хватаются за тумбочку, найдя спасительную ручку ящика. Колени подгибаются. Глаза закатываються, но веки не закрываються. Рюноске пьяно вертит головой, пытаясь понять, что происходит, пока сознание вовсе не отключилось.       Он сваливается с тумбочки на пол. На локтях начинают формироваться синяки. Кожа на выпирающих из-под нее костях краснеет, а где-то проявляется кровь. Туманный взгляд тупо устремляется в потолок. Огромные зрачки мягко пульсируют из-за разибости рецептеров света в глазах. Руки уже совсем почти не шевелясь обшаривают деревянный пол в тщетных попытках обрести спокойную ориентированность.

***

      Странная боль пронизывает всё нутро по прямой линии. Горло обжигает кислотой. Перед глазами плывут красные пятна и полосы. Всё вокруг мигает до боли в глазах словно перегорающая лампочка. Живот и ребра скручивает судрога. Акутагава сжимаясь в калачик, выплёвывает душу и все свои органы. Все кости провернулись на сто-восемдесят градусов, изуродовав это нечеловеческое тело.

***

      И до этого впалый живот впадает ещё сильнее, обтягивая рёбра и тазовые кости. На полу красуется скрюченое, болезненное тело, а от его рта растекается огромная лужа крови и желчи. Сегодня, как и в предыдущие дни он ничего не ел и еде взяться в этой рвоте было неоткуда. Рюноске покрывала интенсивная дрожь и озноб, содрогающиеся конечности с гулким стуком переодично ударяли по обшарпаному полу. Глаза уже были окончательно закрыты. Температура подскочила к сорока. Тело пылало.

***

      Перед глазами поплыли сине-фиолетовые туманы. Тело чувствовалось не своим. Вздох. Тело отрывается от земли и летит прочь. Боль, усталость и ломоть костей отходит. Он больше ничего не чувствует, не ощущает. Отчаянья жизни уходят далеко-далеко. На лице появляется сладкая, короткая как мгновение улыбка. Счастье озаряет отключенное сознание. Не чуствуеться ни холода ни тепла уже. Падение в пустоту. Жизнь летит словно в космос.       Глаза теперь вовсе не различают света и тени. Дрожь отошла. Рюноске теперь просто ушел в прекрасные сны наяву. Яркие, разноцветные, наполненные счастьем. Но это не реальность, это лишь сон из которого потом придеться вылазить.       Пока мозг проецирует сладкие наркотические галлюционные сны, его тело лежит на полу всё в крови синяках, в луже кроваво-жёлтой блевоты.

***

      Глухое сознание проясняется. Перед воспалёнными глазами предстаёт размытое изображение лица. Мягкие вьющиеся каштановые волосы опускаются. Руки в бинтах ласково тянуться к лицу. Оглаживают сухую кожу щеки наркомана. Пальцы просачиваться в лохматые чёрные волосы. Удар. Отрезвляет. Резкая, острая боль в затылке. Из горла вырывается хриплый крик вместе с кровью. Взгляд окончательно проясняется. Боль. Вот-вот и глаза будто вывалятся из глазниц. — Очнулся, блядь такая. Только попробуй попасть на меня своей гнилой кровью и испачкать мне одежду. — Дазай. Это был Дазай, но не тот, что был столь прекрасен, нежен и размыт. Это был другой, четко видимый, хоть всё остальное и плыло. И он казалось сейчас окончательно убьет Акутагаву, подарив сладкую свободу от желанных рук. — Да-… — кашель снова заглушил Акутагаву. — …-зай. — снова кашель. Снова кровь потоком льется из нутра Рюноске, разрывая все внутри окончательно. — Господин Дазай, прос-.-тите меня. — выпаливает он на одном дыхании и заливается глухим громким кашлем, выблевывая содержимое своего тела. — Да заткнись ты. Сейчас всё своей кровью заблюёшь. — злобно выпрыснул Дазай.        В ответ Акутагава затыкаеться и активно кивает, снова задыхаясь от кашля. — Я тебе скорую вызвал. Не охота с тобой самому возиться. Посижу тут только с тобой, чтоб до скорой дожил, а то еще отчитываться из-за тебя. — Дазай спрыгнул со стола и подобрал упаковку с таблетками с пола. — Хм… Псилоцибин¹ в таблетках, серьёзно? И спрятаны в упаковке из-под обезболивающего? — по квартире разразился громкий, безудержный смех Осаму. — Ты даже наркотики нормальные добыть не можешь? Как убого… Хотя бы ЛСД² взял, если любишь галлюциногены³. — Дазай продолжал веселиться над умирающим. — Даже такое простое дело, как получение наркотиков тебе не по силам… Нда.

***

      За окном послышались звуки скорой, что быстро мчалась по трассе. Все время её ожидания Акутагава пытался удержать себя в сознании, переодически отключаясь, а Дазай побуждал его ударами по лицу, голове и обливаниями ледяной водой.        В дверь постучали. — Сиди, не отрубайся только. Я сейчас этих уебков в халатах пущу. — Акутагава и сам знал, что вполне возможно, если он сейчас уснёт, то может и умереть. Он этого и хотел изначально. Акутагава надеялся умереть из-за передоза. Умереть прекрасным сладким сном в красочных галлюцинациях. Но за ним пришел сам Дазай. Дазай побеспокоился о нем? Вряд ли, но главное было то, что если сейчас Акутагава умрет, то доставит проблем Дазаю, чего тому не хотелось. Поэтому Рюноске уже почти час пытался держать сознание на месте. И бил себя по лицу, руками, телу, щипал себя до синяков и всё лишь бы не уснуть и не доставить проблем Дазаю.

***

      Всю свою жизнь Акутагава жил, старясь не мешать чужим жизням. Он старался полностью отсутствовать в их жизнях. Он часто игнорировал свои потребности, чтоб не доставлять неудобств. Работал на износ сил, лишь бы не утруждать других и не показать себя слабаком. Он не плакал даже когда был один, не хотел быть слабым и не принимал факта того, что слабым иногда быть можно и слёзы — не показание её. Единственный смысл жизни Акутагавы — это быть лучшим и хотя бы существовать будучи хоть чего-то стоящим для других. Его надежды на счастье давно потухли и он просто слепо делал все, бился и боролся до последнего своего вдоха. Был просто роботом, ходячим мешком без разума и боли.

***

      В комнату ворвались медики в халатах. Рядом стоял Дазай, придерживая им дверь. Когда все вошли, он ушел. Бросил Акутагаву снова одного. Снова он один. Снова никого «Умереть бы.» — пронеслось в потухающем сознании больного. Тело разразила адская боль. Горло сново начало жечь. Сознание отключилось.