С каждым новым глотком ближе к звёздам

       Люди в белых халатах суетливо бегали вокруг пациента. В дверном проеме стоял Дазай сложив руки на груди и устремив свой пустой взгляд на безжизненного подопечного. — Пульс! Я не могу найти пульс! — орёт молоденькая медсестричка противным, режущим слух, писклявым голосом.       Врачи забегали еще активнее. К девочке подошел какой-то врач и попытался нащупать пульс. — Пульса нет. — строго произнёс он       По телу пробегает дрожь. Тусклое осознание. Он убил своего подопечного? «Нет. Так не должно быть. " — проноситься в голове. Осаму срывается с места, но тормозит себя и продолжает идти уже спокойно. — Придурки. Он дышит, какое тогда «нет пульса»? Отойдите, блять, вас пульс так искать где вообще учили? — он оттолкнул девчушку и молодого врача.       Бинтованные руки нежно обернули пальцами костлявое запястье. Большой палец лёг на выпуклые вены. Дыхание сперло. Сердце остановилось. Дазай напряг все своё осязание. — Тук… Тук… Тук… — тихо ударилась кровь о пальцы. — Пульс есть. Общее состояние-то хоть кто-то снял? — тяжело выдохнув сказал Дазай.       Он наклонился и свободную руку прислонил к влажному лбу подопечного. — Надо раздеть, температура высокая, главное что бы не под 40. — начал он как преподаватель объяснять всё.       Снято уже было старое, до боли знакомое Дазаю черное пальто, унаследованное Акутагавой от него же, и валялось теперь далеко от тел владельца, варварски отброшенное в тумбу. Одной рукой Осаму продолжал считать угасающий пульс. Свободная, холодная рука, обмотанная ветхими бинтами, коснулась мягкой, струящейся между пальцев нежной ткани блузы, отдающей легкий аромат вишни, слабых, натуральных сигарет и ныне, пропитанной потом. Пальцы скользнули под холодноватой, но легкой и шелковистой ткани знакомого, до слёз знакомого, хрупкого и бесконечно красивого жабо, что украшало тонкую шею Акутагавы постоянно.

***

      Руки в бинтах сжимают тонкое горло, бинтованные, костлявые пальцы безжалостно сминают тонкую ткань. Из рта Акутагавы вырывается тщетный, жалостливый хрип. — Кх-, г-господ-дин, пожалуйс… — хрип обрывается и кашель захлёстывает его. — Ничтожество. — раздаётся шлепок. — Убожество. — удар. Дазай сжимает горло еще крепче и подносит тело к самому лицу. Придирчиво осматривает, будто грязную, мёртвую крысу и произносит — Как хорошо, что я взял под опеку нового эспера. Он будет куда лучше тебя.       Он раскрывает руку и Акутагава с гулким грохотом падает, ударяясь о кафель, моментально заливаясь тяжелым кашлем и отхаркивая кровавые комья. Изящное шелковое жабо пропитывается бордовой кровью, слюной и слезами стекающими по бледному, исхудалому лицу. Акутагава скрючивается на земле, пытаясь вдохнуть хоть немного живительного воздуха.

***

«Сейчас и ни следа былого.» — проноситься в голове Дазая. «К чёрту, надо спасать» — встряхнув головой он продолжил спасение не смотря ни на что любимого подопечного.

***

      Туман. Тело прожигают очерёдные уколы. Сознание проясняется. Шея, горло, руки, ключицы. Желудок внутри словно свернулся в спираль и стянул органы отрывая их друг от друга. Бездна. Чёрная дыра, что теперь не только в сердце. А сердце? А сердце тухнет с каждой секундой, сгорает и тухнет, сгорает и тухнет, странное сердцебиение. Каждая мышца обратилась в камень, не двинуться. Воздуха в лёгких все меньше, дышать тяжело. Каждый вдох сжигает все пути: носовой ход, глотку, гортань, трахею, бронхи. Во рту неимоверно сухо. Глаза склеены. «Вот она — смерть?» Разноцветные пятна слепят. В ушах звон и слышен только оглушающий стук пульса по всему телу. Попытки двинуться тщетны. Некая паника стихает. «Вот она — смерть.» Сознание окончательно покидает тело. Боль снова отходит. Сердце утихомиривается. Пульс в теле стихает. Последний выдох.

***

— Шансов нет. — строго говорит врач после осмотра пациента. — И пытаться не будете? — с неким раздражением спрашивает Дазай — Нет, и не настаивайте. У нас нет на это времени, поступил вызов, и все другие машины заняты. — утвердил он и, махнув рукой, добавил. — Собираемся, быстро.        Не теряя времени без капли сожаления люди в халатах собрали сумки и выскочили за дверь. — Хорошо хоть, что не добили. Ладно, поедем ко мне.       Дазай прощупал повторно пульс и, убедившись, что пока время есть, быстро побежал к окну. Скорая с воем отъезжала. Отойдя от окна, он осторожно поднял безжизненное тело. Постоянно озираясь, Осаму спустился на улицу и уложил Акутагаву на задние сиденья в машину.       Пальцы тряслись. В голове туча мыслей: где лежат мед.инструменты, как долго он протянет, на какой дороге чаще бывают менты и миллионы других. Медлить времени нет. Всё мысли обрабатывались со скоростью света. Дазай любил иногда гонять по ночным автостострадам, надеясь умереть однажды хотя бы так: в аварии или вылетев за пределы дороги, но ему бесконечно везло. «Лишь бы повезло и сейчас» — проносилось в голове. Скорость превышала все правила и законы, ветер свистел, попадая в щёлки приоткрытых окон.

***

      Свет. Глаза ослепляет. Всё вокруг под белой пелёнкой. Слышится равномерное попикивание. Медленный поворот шеи вправо. Сил почти нет. Перед глазами вдали стоит старый, с местами ободраной обивкой и в заплатках диван. Рядом проход в соседнюю комнату. Дверь закрыта. Ближе стоит тумбочка с лампой и какими-то упаковками. Приглядевшись, взгляд обнаруживает ещё и шприц. Грудь укалывает волнение. Голова с трудом поворачивается влево. Капельница. Шнур ведёт в руку. Она привязана к бортику кровати. Не пошевелиться. Вторая? С трудом голова возвращает взор к правой стороне. Правая рука тоже привязана, но уже не так крепко. Можно пошевелить и даже дотянуться до лица, но лишь в теории. Сил не хватает даже приподнять руку. Веки медленно прикрываются под собственной тяжестью. Приложив усилия, глаза снова раскрываются в незначительную щёлочку. Голова чуть приподнимается. Тяжело. По шее проходит дрожь, и голова снова опрокидывается на подушку. Сосредоточение на чувствах. Веки опускаются. Ногам тепло. Телу по пояс тоже. Что-то лежит сверху. Мягкое и приятное. На груди ощущаются проводки. Шевелить ногами тяжело, но получается. По ощущениям они свободны и не привязаны.       Дверь резко распахиваеться. Слышны шаги. Всё ближе. И ближе. И отдаляються. Тишина. Тихий вздох. Глаза слиплись. Тишина. Волнение. Тревога нарастает. Снова шаги. Ближе. Совсем рядом. Обладатель шагов нависает сверху. — Эй, сп.щ.я кр.с.в.ц., по все. д.т.кам .ы …е про.нулся. Б..... добр по…зать …знаки ж.ни. — всё гудит, но далёкий смысл понятен. «Эй, спящая красавица, по всем датчиками ты уже проснулся. Будь добр показать признаки жизни». Попытка открыть глаза. Получилось. Маленькая щёлка снова приоткрылась. Ресницы мешают видеть и без того мутный мир. Над лицом начинает знакомое лицо. Вспомнить не удаётся. Тщетная попытка что-то сказать обрывается на провал. Голоса нет. Из приоткрытого рта вырывается лишь хриплый звук. — Ага, понятно. Ты однако очень разговорчив как я погляжу. — «насмехается?»       Снова попытка пошевелиться. Сгибание локтя доставляет боль, запястье врезается в верёвку. Рука обратно падает на мягкую простынь. — А, да. Ты не злись сильно и лучше не дёргайся. У тебя тут, если не видел капельница стоит, и я решил привязать руки, чтоб ты во время судорог не вырвал ничего. Заметь мою благосклонность, правая рука закреплена намного слабее и на верёвке длиннее. Закреплена — чтобы не вырвал капельницу из руки в приступе буйства спросонья, но свободнее, чтоб можно было почесать, поправить что-то, держать что-то и прочее! — попытка шевелить правой рукой и правда одержала больший успех и опустилась на простынь уже по собственной воле, а не от верёвки и боли.       Горло пересохло, а на языке держался тошнотный горько-кислый привкус. Губы снова начали медленно шевелиться, пытаясь издать звук просьбы. В этот раз прогресс был намного больше. — В...ды, п…...шу. — планируемая незамысловатая фраза «Воды, прошу» почти удалась. Голос хоть и был почти неразборчив, понять просьбу было можно. — Ну, вообще первыми словами у всех обычно являются всякие «мама» и «папа», но тоже сойдёт. — с этой фразой человек обошёл кровать и ушёл из комнаты.

***

      Ждать долго не пришлось. — Предлагаю тебе попытаться присесть, иначе велик шанс быть с мокрой рожей.       Прозвучал удар стакана о материал тумбы. Тёплая костлявая рука протиснулась к спине и мягко приподняла верхнюю часть тела. Вторая рука в этот момент бережно передвинула подушку повыше, чтоб можно было облокатиться. — Прекрасно, ты уже даже не совсем овощ. — он протянул стакан с водой и поднёс его к сухим, потрескавшимся от сухости губам пациента.       Живительная вода ласково коснулась губ. Мягко пролилась на язык. Перешла в горло. Глоток. Лёгкая минутная боль. Ещё глоток. Не страшно. Вкус кислой горечи быстро смылся, не оставив следа. Внутренности смочились, и появилась слюна. Стало легче. — С...спа...сиб...— тихий, с трудом выдавленный голос донёсся из рта Акутагавы.