parola e suono

      Мир оставался чёрно-белым вот уже третий год. Павел давно привык читать цвет на бирках одежды, уже даже не пытаясь представить, как это выглядит полноценно, улыбаться понимающе на слова о небе и не зависать глубокомысленно около овощей и фруктов, пытаясь в оттенках серого определить реальность. Смириться с двухцветным миром оказалось удивительно легко. В конце концов, музыка всё ещё отзывалась внутри воспоминаниями и ассоциациями, полными насыщенности, и этого было достаточно.       Сказки врали: никакой взаимности появление цвета не гарантировало. Все эти истории про первый взгляд и сразу же идеальное цветоощущение были не более, чем идиотскими фантазиями экзальтированных авторов. Всё просыпалось постепенно, вместе с растущим внутри чувством, и возвращалось на круги своя, когда оно затихало. Случалось, что людям везло, и зрение оставалось нормальным, но с ним такого не случилось. Ему вообще не особо благоволила капризная Фортуна, и мимолётные влюблённости даже на немного не приоткрывали завесу серости.       Именно поэтому, наверное, проснувшись утром, он не сразу заметил изменения. В конце концов, репетиция вчера закончилась в час (встретились, блин, два перфекциониста), спать он лёг около двух, и подъём в семь утра доброжелательности и работе мозга не способствовал от слова «совсем». Кто вообще придумал, что детские спектакли должны идти настолько рано? Ладно дети, они как на батарейках, а родители поспать не хотят на выходных? Вздохнув, он плеснул в лицо водой, пытаясь проснуться, и потянулся за зубной щёткой, поднимая глаза в зеркало. — Фак… — губы человека в зеркале шевельнулись. Розовые. Плитка за спиной отливала голубым. Голубой же была радужка глаз, почти скрытая сейчас провалами зрачков. Показалось, что кислород в ванной закончился, и он вылетел на кухню, распахивая окно. Сердце колотилось о черепную коробку с невообразимым грохотом, взгляд выхватывал детали: ярко-красный магнит на холодильнике, синяя обёртка шоколадки на столе, светлое дерево разделочной доски. Твою мать.       Честно говоря, всё это время он надеялся, что цвет не появится. Что все эти эмоции, замешанные не то на восторге, не то на лёгком опасении, пройдут через пару недель, как проходили остальные, и всё будет спокойно. Чтоб это всё, а. Невовремя, неуместно и, честно говоря, лучше бы не было. Сегодня ещё и репетиция вечером. Просто блеск! Он зарычал бессильно, сжимая подрагивающие пальцы в кулаки, и несколько раз ударился лбом об белый пластик оконной рамы. Не помогло.       Тот факт, что не поможет уже ничего, он понял в ту секунду, когда вывернул из-за дома, и взгляд сразу же выхватил знакомую фигуру, а сердце предательски сбилось с ритма. Началось… — Привет, ты рано, — Руслан выдохнул дым в сторону и сощурился. — Неправильно время рассчитал, — Павел неопределённо пожал плечами. Не говорить же, что из-за цветного зрения провёл весь день в прострации и решил, что лучше выехать сильно заранее, давая себе возможность позалипать в пути. Сейчас, правда, взгляд завис на том, как в одном завитке сплетаются тёплые и холодные прядки. Интересно, отличаются ли они на ощупь?       Подобная чушь прочно обосновалась в разуме, и приходилось буквально ловить себя, перенаправляя энергию на дела. Это бесило. Вообще-то, своей способностью сосредотачиваться на работе он даже гордился, но тут она явно в отпуск вышла. Мысли разбегались, как в пятнадцать, когда ни о чем, кроме внутреннего, думать не хотелось. Успокаивало только то, что это всё пройдёт, это период такой, да и влюблённость эта дурацкая тоже пройдёт. Кажется, пора купить соломоново кольцо, может, легче станет.       Легче не стало ни через день, ни через месяц, ни даже через полгода, но с этим оказалось вполне реально жить. Всё-таки, в цветном мире было куда интереснее находиться, а злиться на самого себя за эту глупую влюблённость было бессмысленно. Это ничего не исправит, только станет очередным поводом для самокопания (их и без этого хватало). Рядом всё ещё было сложновато, особенно на репетициях, когда не смотреть было невозможно, а взгляд выдавал. Но и это оказалось преодолимо, пришлось научиться сосредотачиваться на работе полностью, концентрируясь на задаче. Странно, но даже по прошествии времени он не желал реализации мелькающих периодически мыслей, не стремился об этом рассказать. Не потому, что было страшно признаться (хотя было, чего уж тут), просто оказалось, что это не нужно. Чувство жило внутри самодостаточным маленьким солнцем, периодически выбрасывающим в кровь дозу адреналина и эндорфинов при встрече, и всё равно светило. Этой энергии с лихвой хватало, чтобы работать, вспомнить старые хобби и завести новые. Ну, а признание? Что бы оно дало, это признание? В конце концов, он же не барышня из романов девятнадцатого века, чтобы непременно сообщать о своих чувствах.       Он даже не заметил, в какой момент это прошло и сменилось обычным дружеским теплом. Кажется, в сентябре? Или в июле? Впрочем, в определении точной даты не было сейчас уже никакого смысла. Просто на очередной встрече, когда Руслан рассмеялся от не слишком умной шутки, сердце продолжило биться ровно и размеренно, а мысли перестали улетать куда-то далеко, стоило отвлечься хоть на секунду. Внутреннее солнце, разгоревшись единожды, с пропажей чувств гаснуть и не думало, по-прежнему давая энергию и какое-то правильное, глубокое спокойствие. Мир оставался цветным вот уже третий год.