A Vampire's Love

— Отойдите! Не подходите! — женщина в белых, местами желтоватых одеяниях, вопит, отталкивая зевак от мёртвого тела. Мёртвого уродливого тела. — Я его сын. Пропустите меня, — звучит не так твёрдо, как Дилюку бы хотелось. Но все с ужасом на лице расступаются. Его отец, некогда живой, хитрый и крепкий мужчина теперь выглядит как высушенный виноград. Кожа сухая, сморщенная, сквозь неё уродливо выпирают кости, та мешком висит на лице и создаёт такой эффект, словно бы Крепусу лет так двести, а не тридцать восемь. На шее два красноречивых, отвратительных следа — точки. Под серебряными перстнями ожоги, кожа вросла в украшения, прокипев добрые несколько часов. Сколько часов его отец мучался? — С-сэр Дилюк, Ваш отец... Мы... — начинает лепетать бедная женщина, но тут же прерывается и вскрикивает, как Дилюк кидает о стену бинокль. Тот разбивается в щепки. Ничего, он купит новый. — Не говорите ничего. Уберите людей отсюда. Он ещё дышит. В толпе раздаётся восхищённый восклик — человек дышит! После нападения вампиров дышит! Дилюк на тех, кто сейчас во рту вызывает кислый, терпкий вкус горечи и ненависти, смотрит так, что спустя десять секунд вокруг не остаётся никого. Сгущаются тучи, нужно бежать домой зажигать лампы и собирать хворост, пока не промок, задвигать шторы и вывешивать чеснок в серебряной крошке на двери и под окна. Делать всё, чтоб не закончить так, как это сделал Крепус. Чтоб не заканчивать чужую жизнь, как сейчас это делает Дилюк. Руки дрожат — у хорошего и хладнокровного воина не должны — с серебряным кинжалом в руке. Нужно вонзить прямо в сердце, разорвать то на части, чтоб труп не ожил и не стал сеять такой же ужас, кой стал причиной его смерти. Дилюк заносит кинжал над головой и... Просыпается от стука в дверь. Вероятно, служанки принесли завтрак. — Этот кошмар снится третий раз за неделю... С инцидента прошло уже добрые четыре года, Дилюк возмужал и взрастил в себе доблестного воина. Охотясь на вампиров все эти года и вычищая малые крепости, где собиралась вся нечисть округи, за его спиной опыта и решимости набралось достаточно, чтоб сейчас просыпаться с одной единственной мыслью — убить. Он убьёт того, кто сделал это, несмотря ни на что. Даже если падёт в бою сам, то почувствует, как вонзает кинжал в вампирье безжалостное сердце, услышит как рвётся мёртвая и бледная плоть и как гниль потечёт по острию. О, такие сны он бы назвал самыми приятными. Если бы окружавшая его действительность не была отвратительно скучной или, по крайней мере, не мотающей нервы, он бы жил ещё лучше. Наследствие от отца в виде особняка, производства вина, таверны и огромной славы. История того, как именно умер его отец, умалчивалась, дабы не сеять в городе хаос, потому весь нажитый опыт среди рыцарей был безжалостно разбит уходом Дилюка. Лучше он будет попадать под беззаконие самодеятельностью — хоть магнату такое вряд ли грозит ввиду богатства и выгоды от наличия в городе — и не иметь защиты на стороне, чем продолжать мириться со лживостью коллег. И никакое звание, близкое к тому, чтоб стать маршалом не остановит. У него не было злости к нынешней магистрессе, она безупречно выполняла именно свою работу, но пренебрежение к бесполезным рыцарям, что пропивали все златые или убегали в визге от простых духов в душе кипело. Среди лиц рыцарского ордена оставалось одно, чьё Дилюк видеть тогда хотел в последнюю очередь. В момент, когда отчаяние накрывало его с головой, а руки были испачканы в отцовской крови, шаги он чужие услышал слишком поздно. Неразделённая в нужный момент печаль усугубляла эту кислоту во рту и выжигала все внутренности, пока _он_ стоял, словно бы проглотив язык и не говорил ничего, глядя на сгибающегося от боли Дилюка. Наверное, его тоже можно было понять. Но как бы Дилюк не хотел — он не мог. Что послужило для него поводом, чтоб прийти под ночь в комнату, отправив всех служанок спать преждевременно и сознаться, что он — шпион? Пришедший из каких-то далёких земель, вечно, как оказалось, все эти года лживым. — Нам нужно поговорить. — Я не хочу разговаривать сейчас. — Я не тот, кем ты меня считаешь. Я не просто сирота и меня не просто бросил отец, я... Он... наказал шпионить, поэтому я... Перочинный ножик вонзается в старое дерево аккурат меж ног Кайи. Дилюк злобен, он кипит, у него в венах кипяток норовит наружу вырваться и обжечь вокруг всех и себя. П о ч е м у именно сейчас? П о ч е м у Кайя не сказал об этом раньше? — Я разрывался между двумя сторонами и не мог сказать тебе раньше. Но теперь, когда... — Когда что?! Когда отец умер и теперь тебя ничего не обременяет, ты мне об этом говоришь?! Кайе всё равно, когда затылком он чувствует стену позади. Одежда в чужих руках трещит, но он об этом не думает. Всё уже позади и жалеть не о чем, а значит можно позволить Дилюку выпустить пар. — Я уже отправил тётушек спать, если ты хочешь поговорить на улице. Они не услышат. Перед глазами у Дилюка всё белеет словно бы в горячке, руки трясутся и ярко выпирают на них вены, когда он вцепляется в рукоять меча. Дилюк заносит кинжал над головой и... — Сэр Дилюк, просыпайтесь, пожалуйста, у Вас сегодня смена! — недовольно за дверью возмущается служанка, уже несколько минут тарабаня в дверь. — Простите, сейчас спущусь, — кратко успокаивает её Дилюк. Этот кошмар и это явление перед глазами стали словно бы частью жизни. Ему точно надо заняться серьёзной работой, чтоб перестать думать об остальном. В таверне снова будут просиживать доспехи рыцари, изменившееся за четыре года, но всё ещё родное братское — названное — лицо, до белого каления честная монахиня, которую не пойми как в таком одеянии до сих пор пускают в церковь и бард. Вечно надоедливый бард со слишком молодой для выражения «мне очень много лет!» внешностью. От него на смене в таверне коротит больше всего и, если бы Дилюк мог, он бы не приходил в те дни, когда это надоедливое чудо с косичками строит глазки за стойкой. Но у Чарльза проблемы — младшая дочь в лихорадке, потому он с благородием готов ему помочь и выйти за него на смену. В городе как-то на удивление шумно и оживлённо, лавки уже открыты, а со стен не смывают остатки крови какого-нибудь невнимательного зеваки или неудачника-охотника. Словно бы предзнаменование хорошего и приятного дня. Люди как обычно приветливы, здороваются с небольшим поклоном и предлагают угостить свежими закатниками или дыней, но Дилюк отказывается галантно, либо же угощение превращает в покупку, отсыпая денег больше, чем следовало бы — на, как говорится ныне, чай. — Вы сегодня рано, сэр бармен, — нелепо лопочет, поджидая прямо у двери, Нимрод. — У Вас хорошее, ик, настроение? — Оно будет лучше, если Вы перестанете дышать алкоголем мне в лицо. Благодарю. Не отрезвевший ещё Нимрод не понимает, что ему только что съязвили, потому строит тупой вид и тянет лыбу. Дилюк нетерпим к подобным личностям, но пока таверна — стабильный доход, он не трогает фактически пьяниц, лишь может ограничить, когда видит, что им достаточно. Ну, или если это Кайя, то может ограничить в любую секунду, потому что ему позволительно и тот лишь громко повозмущается и спустя время уйдёт в казармы. — Доброе утро, Маргарита. Зашли взбодриться прямо-таки утром? — галантно приветствует вошедшую женщину Дилюк, отвлекаясь от уборки и наведения марафета на полках. — О, нет-нет, спасибо! Ах, Чарльз сегодня не на смене? — Нет, он будет отсутствовать некоторое время. Вы что-то от него хотели? — интересуется довольно-таки искренне. Мало ли, задолженность есть. — Хотела его проведать, но раз так, то зайду позже. Спасибо за гостеприимство, сэр Дилюк! Женщина уходит так же стремительно как и вошла, словно бы её вообще не интересовала таверна, а только Чарльз. Оно, в целом, так и было — стала бы та интересоваться таверной, составляя конкуренцию Доле Ангелов со своим заведением? У неё более интересный маркетинг и завлечение клиентов. ...Но бо́льший наплыв всё равно приходится на Долю Ангелов. — Между ними точно что-то есть, сечёте? — раздаётся очередной пьяный голос. — Эта красотка ходит к нему каждый раз о чём-то поболтать, нэ? Да-а, он точно с ней... — Без подробностей, Пэйн. Я уже понял. На самом деле, Дилюк понял только после слов Пэйна об этом, потому что, в общем-то, не задавался вопросом того что у кого и как. Ему не до отношений, любви, он этой эмоции не понимает вообще и не собирается вовсе — в мире есть вещи важнее лобызаний и свадьбы. Быть может, он когда-то женится, как только будут решены все насущные проблемы в жизни и обретёт семейную жизнь, передав ребёнку весь нажитый опыт и дав ему то детство, что сам Дилюк не получил — свободное, — но то когда-нибудь позже. Ему бы определённо хотелось дать дочери или сыну свободную и беззаботную жизнь, не взращивая из них собственный идеал, коим он не стал сам. Ведь так делал отец, но тогда, будучи ещё совсем юным, Дилюк этого не понимал и думал, что отец ему даёт только лучшее. Нет, Крепус не давал. Он требовал и заставлял. Но и винить его в этом не получается. Всё-таки... Даже сейчас Дилюку бы хотелось оправдать его ожидания. Днём в таверне почти нет людей, лишь заядлые пьяницы, что пьют от рассвета до заката. Зато вечером дверь скрипит — надо бы её смазать — ежесекундно — у рыцарей закончилось дежурство, у бардов — деньги на выпивку, а у Кайи с Розарией — наоборот, наполнились ресурсы для очередного вечера в тематике «Попробуй Разозлить Дилюка И Не Получить По Голове». И предзнаменование чудесного дня рушится, как только... — До-обрый вечер! Сэр Дилюк, будьте добры, налейте стаканчик, нужно смочить горло. Год. Уже чёртов год этот голос стрекочет под ухом, напоминает о себе и вызывает непонятное раздражение и желание впериться в бледную кожу и разорвать ту на части, вспороть, как ниточки порвать вены. И Дилюк каждый раз в голове не находит для себя объяснения — почему ему хочется так сделать? Венти благодарственно кланяется негромким овациям, да шагает к стойке и залпом выпивает налитое вино. Довольный, словно бы кот толстый, вытирает мокрый след над губой и присаживается на стульчик слева, аккурат напротив места, где обычно стоит Дилюк. — Я думал сегодня будет Чарльз, но птичка напела, что сегодня Вы за стойкой, поэтому я и пришёл! Честно сказать, Чарльз никогда мне не наливает, поэтому приходится зажимать в зубах стаканчик и играть... Но Вы такой добрый, сэр Дилюк! — Венти трепетно, с детской радостью, выражает благодарственность и едва ли не стучит ногами по стойке. — Я могу запросто перестать наливать тебе тоже, если ты продолжишь так мозолить мне глаза, — отрезает Дилюк. Но Венти словно бы непреклонен. — Ну-у, не отказывайте любимому барду. О, знаете! Я... — Ты принимаешь заказы? — искренне интересуется Дилюк. — О, да! Какую песню Вам сыграть? Но за дополнительную плату! — Будь добр, спой тишину и отправься вон в тот, — кивает вправо, — угол. Не будь Венти самим собой, он бы обиделся и подумал, что Дилюк на него зол и очень сильно грубит. Но когда знаешь о человеке многое, то всё лежит как на ладони. О, Венти не сомневается — Дилюку он ещё как симпатичен. Только вот, эта красная глупая голова вряд ли признает это себе и так и будет строить недотрогу в качестве защитной реакции. — Такие заказы не принимаются, простите! Но я учту Ваше желание и рассмотрю список играемых мною произведений. Диалоги тянутся медленно, снова эти шутливые издевательства над Дилюком и хихикающий Венти в плечо Розарии, покуда та рассказывает какой-то идиотский анекдот, а Кайя дополняет своими «Очень Остроумными Комментариями». Предзнаменование хорошего дня сыграло иную роль. Оно было предзнаменованием, но дня другого. Отвратительного. Ближе к одиннадцати часам, когда бо́льшая часть людей смеялась громче и стукалась кружками с вином, словно бы то — дешёвое пиво, в глубине зала раздался вскрик. Слово. То слово, которое боялись услышать все, а в особенности — Дилюк. — Вампир! Тут вампир! Стеклянные бутылки словно в замедленной съёмке летят на пол, падают из чужих рук бокалы, разливается по стойке вино, скрипят стулья, оборачиваются люди — всё так медленно, хоть Дилюк сорвался с места тут же. Укушенного человека он отбрасывает в сторону толпы, надеясь что те поймают, а уродливую рожу, что сейчас растерянно слизывает кровь с губ, впечатывает в стол и с точностью в действиях и абсолютным хладнокровием вонзает серебряный клин в сердце, ломая под собой рёбра и разрывая гнилую плоть. Фонтаном мерзкая жидкость, именуемая вампирьей кровью, обрызгивает Дилюка с головы до ног. Тварь мертва. — По домам. — Но, сэр Дилюк... — Человека к пасторке, а остальные по домам. — Но... — Живо! Таверна пустеет за считанные секунды, за исключением двух человек, что невозмутимо продолжили сидеть за стойкой. Точнее, один из них был совсем невозмутим. — Ты так с лёгкостью расправляешься с вампирами. Даже рука не дрогнула, — так ненужно сейчас констатирует Кайя. — Сколько ты их перебил за те три года? — Тридцать семь штук. Среди них трое возглавляли гнездовья. Дилюк всё ещё в ту сторону не смотрит, склонившись над дважды умершим телом. Из грудины выходит пар — вампирская гниль о серебро плавится, кипит, обращает органы и «кровь» в пар. Мерзотный яд, что течёт по венам каждый такой твари, пахнет мертвечиной и тем самым днём. — Это был тридцать восьмой. Похвально, братец. — Не называй меня так. Выметайтесь, оба. Венти не проронил ни слова, но Дилюк словно бы чувствовал его присутствие здесь. На момент стало страшно, тревожно и... голодно. Высвобожденная иным вампиром кровь из чужой шеи будит извечный голод до такой степени, что хоть волосы на себе рви — невероятно сильно хочется испить и насладиться. Венти нельзя дать показать, что он голоден. Что он тоже хочет. Что он готов впиться прямо сейчас в шею Кайи, что сидит через стул и вопросительно смотрит прямо ему в затылок. Иначе эти четыре года будут зря. — Таверна же не перестанет работать после такого инцидента, м-м? У меня завтра намечалось выступление! Надеюсь, к завтрашнему дню моя сцена будет готова. И Венти стремительно убегает, даже не предложив помощь, как делал это обычно. — С ним было что-то не так. Может, вампиров боится? — Кайя продолжает спокойно осушать свой стакан, проигнорировав просьбу уйти всецело. — Перестань со мной разговаривать на эту тему и уходи отсюда, пока я не вытащил за шкирку тебя сам. — Ты этого не сделаешь. Вообще-то, сделал. Кайя поправляет с недовольным выражением взъерошенный мех и плетётся обратно в казармы. Кто ж знал, что Дилюк теперь с лёгкостью одной рукой может его поднять за шкирку и выставить за дверь... Ну и что, что три года прошло, мало ли что не изменилось, да и вообще он сам хотел уйти... — Почему я это допустил? Дилюк смотрит на руки, испачканные словно бы в смоле или грязи. Нужно будет помыть руки с металлическим мылом, чтоб избавиться от этого запаха гнили. Труп он сжигает за городом, бросив в костёр металлическую крошку и горстку чеснока, чтоб избежать возрождения из какой-либо части тела, что не сгорит до конца. Такие случаи мало известны и подвластны лишь сильнейшим из кровопийц, но предостережение — вещь важная. Тем самым предостережением он и натирает чесноком и посыпает мелким едва ли не порошком металла место, где и произошёл инцидент, да и дверь дополнительно. Каким образом Дилюк не уследил то, что кто-то снял в качестве приветственного колокольчика чеснок над дверью? Одежда тоже испорчена, потому домой Дилюк возвращается в охотничьем одеянии, которое припасает с собой на всякий случай, если уходит домой один и в такое позднее время. Никогда не знаешь, в какую минуту на тебя нападут из-за спины и попробуют высосать кровь. Например, прямо сейчас. — Кто здесь? — Дилюк встаёт в боевую стойку, выуживая из ножен меч. Тот щедро натёртый луком и чесноком, с ядом специальным на остриё, что не навредит человеку, но вампиру — верная смерть. Серебро не такой крепкий каркас для оружия, но окунуть в него весь меч вместе с рукоятью, словно бы то — позолото, было явно верным решением. Предостережение любыми способами. — О, сэр Дилюк? Вы гуляете в такое позднее время? — Венти выглядывает из-за кустов. — Мне больше интересно, почему ты гуляешь в такое позднее время? — Дилюк заправляет меч обратно в ножны. Венти думается — ах, знал бы он. — Это секрет! Так пугаетесь каждого шороха, может, Вас провести до дома? Венти вопрошающе свешивает голову и, в ожидании ответа, задумывается сам — почему бы не вскрыть свою личину. Дать Дилюку знать, кто он есть и о том, что он все эти четыре года наблюдал исподтишка, чтоб Дилюк не натворил опасных для остальных вампиров дел. Не то что бы их не натворил Рагнвиндр, нет, наоборот, проблем он принёс слишком много, чтоб где-то в высшей ступени иерархии кровососущих тварей задумались о компетентности слежки от Венти. Быть может, его давно пора было спустить в какое-нибудь сырьё и перестать доверять слежку за такой серьёзной угрозой, но Венти из раза в раз заверял — он всё уладит. Быть может, это его шанс? Запугать, заставить дрожать и бояться, чтоб Дилюк больше не совал носа в дела нечисти, а может и вовсе — впиться клыками в глотку и не оставить ни капли крови. Вот так символично, рядом с местом смерти вампира, убить и виновника этой смерти. Меч в ножнах, Дилюк не успеет, даже если захочет, а если всё же сможет — организм Венти выдерживает достаточно много ядов и чеснок сильно его больше не пугает. Что там говорить, он носит серебряные украшения на одежде, совсем не боясь того, что те сквозь ткань оставят страшные ожоги и заставят кипеть яд в жилах. ...Но, почему-то, он не может. Ещё рано? — Иди своей дорогой и не трогай меня. Мне было достаточно инцидента несколько часов назад. В голове возникает мысль — а стоит ли так поздно оставлять Венти одного на улице. Он не выглядит физически сильным, да и духом ветреный, избегающий ответственности — стоит ли рисковать, а потом в закоулках найти высушенное тело без признаков жизни? — И вообще, по-моему, это тебя стоит довести до дома. Сэр Кайя говорил, что ты выглядел странно во время инцидента, — метко подмечает Дилюк, отчего Венти даже как-то чувствует мурашки по коже. Каким образом его заметили? — Ох, меня всего лишь напугало Ваше хладнокровие, с каким абсолютно спокойным лицом Вы можете совершить убийство. Даже если это вампир, Вы всё равно сделали это без промедлений, — Венти задумчиво тянет. — Похоже, будто у Вас был до-олгий, — в небе дугу рисует, — опыт. — Был. Но не твоё дело, показывай, где живёшь и я тебя доведу. — И скольких же Вы убили? — Венти давит всё одну тему, абсолютно игнорируя Дилюка. — Тридцать семь. — Тридцать восемь, — поправляет Венти. Дилюк на него смотрит вопросительно, даже как-то хмуро, словно бы тот сказал какую-то глупую или опрометчивую вещь. Или же чистую правду. — Ну, ха-ха, Вы же ещё одного сегодня убили, поэтому тридцать восемь! — Венти отшучивается тут же. — Точно. Спасибо. Теперь показывай где живёшь. — Вы сегодня пытались выдворить меня из таверны, а теперь так заботитесь? Как очаровательно-о, я Вам определённо нравлюсь. А если бы на меня напали ровно в тот момент, когда я один убежал из таверны. Что бы Вы делали? — Спас бы. Когда вампиры приходят, появляется отчётливый запах крови и гнили ещё за несколько сотен метров. Так пахнут неопытные, которые суются прямо в города и нападают на жителей, что вышли ночью из дома. Поэтому почувствовал бы тут же, если бы кто-то напал. И перестань нести такую ересь, это мой долг перед городом. — Ах! Мило. Я не покажу, где я живу, — «потому что это вампирье гнездовье», — но вы можете провести меня до лесу и я дойду сам. — Лес? У тебя голова на месте? Там поблизости гнездовье. — Ну и что! Знаете, я живу дольше Вас и всегда там хожу в любое время суток, и, как видите — ни царапинки! У Дилюка что-то смутно скрежещет в голове, устраивает в поджелудочной воронку и всячески кричит — что-то не так! что-то не так! Но... думать головой, когда мысли слегка залеплены этим клейким чувством привязанности — о, он себе это не признает, — не_много составляет трудность. Если бы Дилюк только знал, почему у него возникают такие мысли, что Венти можно верить, он бы на них сначала засмеялся, а потом застрелил бы сказавшего без промедлений — какой бред ещё несёт. (Но, увы и ах, себя застрелить он не планирует). — Ты невыносимый. Пойдём уже. Будь у Венти хвост — он бы им определённо завилял. Тяжко скрываться вампиром среди людей, выходя в общество только тогда, когда последний луч солнечного света заходит и остаётся лёгкая дымка в воздухе и постепенная сумеречность. Но, раз он бард, то появление по вечерам в таверне — дело обыденное, а до того, чем он занимается в остальное время, никому нет дела абсолютно. Преимущества с помощью профессии — если таковой её можно назвать — спасают от травм солнечного света. — Кто тебе рассказал о том, что Чарльз сегодня не работает и вместо него я? — невзначай спрашивает Дилюк, перебивая шум шаркающих по гальке ботинок. — Не смешите! У меня есть множество друзей среди тех, кто захаживает в таверну. Но, честно, я не помню кто именно это был. — Венти обиженно поджимает губы, словно бы забыл самую важную информацию на свете. На самом деле, он знал об этом изначально. Он знает всё, что касается Дилюка. — Почему ты никогда не появляешься в таверне днём? — Занимаюсь другими делами, помимо просиживания шорт в таверне! — возмущённо заявляет Венти, даже останавливаясь на секунду, чтоб недовольно упереть руки в бока. — Не тормози, мне тоже ещё домой добираться нужно. И что же, настолько важные эти дела? — Да! А почему Вам вдруг стало интересно? Хотите позвать меня на свида-ание? — Нет, прекрати нести чушь. Дилюк не спрашивает и не уточняет больше, потому что почему-то — отчего-то и зачем-то! — чувствует то, как уши краснеют. Это ведь и вправду выглядело так, словно бы он хочет узнать, чем занимается Венти и где он, чтоб... проведать его? Прямо как утром Маргарита хотела забежать к Чарльзу. Если посмотреть со стороны, то Дилюк сейчас ничем не отличался от Маргариты. Нужно будет поспрашивать у Пэйна, о чём они обычно говорят. Может, Дилюк... Может, ему пора перестать думать об этом и сосредоточиться на дороге? — Мондштадт взывает к Дилюку-у, — тянет Венти, щёлкая пальцем прямо у лица винодела. — Вы стоите уже минуту и смотрите вперёд. Я говорю, мы дошли. — А, уже. Тогда спокойной ночи. Доберись без происшествий. Не хочу, чтоб потом последствия висели на мне. «И не хочу найти твой труп наутро». — Доброй ночи, сэр Дилюк! Пусть клопы не кусаются! — Венти машет на прощание и убегает куда-то вглубь леса. Дилюк даже не думает, что там давно не строят дома, потому что строителей вывозят мешками иссохшихся трупов. Он думает о Маргарите и Чарльзе. *** После инцидента проходит пару недель, а Чарльз всё сидит с больной дочерью. От Пэйна о нём и Маргарите Дилюк узнал достаточно много. Оказывается, в дни, когда работает Чарльз, Маргарита приходит с корзинкой фруктов, на марафете, иногда приносит напитки и из своей таверны, приглашает сходить с ней куда-то после смены или в день, когда смену отрабатывает Дилюк — прогуляться вокруг города или сходить к Саре отведать чего-нибудь вкусного. И, как оказалось, это продолжается уже многие месяцы. От Годвина, что тесно общается с Глорией, а Глория с Маргаритой, а Годвин с Пэйном, то есть, фактически, от Пэйна, но изначально от Глории, сплетничающей с Маргаритой, Дилюк узнал, что Маргарита реже появляется на работе и теперь всячески помогает Чарльзу с больной дочерью. Узнавать информацию о таком было странно, так ещё и спрашивать намеренно, а особенно после того, как Пэйн однажды сказал: — Что, ик, сэр Дилюк, тоже за кем-то хотите ухаживать? Прямо как Маргарита за Ча-ик-рльзом. Хочет ли Дилюк? Наверное. Хотя... Нет, не хочет. Или... Может, ему просто интересно, каково это? То есть, уже как четыре года он лишён заботы и... А была ли и раньше забота, кроме как той, что подразумевала работу над собой, а не поцелуй в разбитую коленку? Хотя, Аделинда... Но может... Нет, про Аделинду сейчас такое не подумаешь, сейчас же она не подует на свежие раны и не поцелует шрамы. Боже, она же ему как мать, почему он вообще думает о таком после слов Пэйна? Может, ему просто... — Добрый вечер, сэр Дилюк! Из повторяющихся ежедневно мыслей его вырывает Венти. Точно, уже же смеркается, значит он тут как тут. За рассуждениями о том, что ему нужно в жизни, а что — нет, хочет ли он быть как Чарльз и Маргарита или просто материнскую заботу, не заметил как небо сгустело и дверь часто-часто заскрипела. Он каждый раз забывает смазать её. Ему бы в целом эту всю тему забыть и не думать, с каких вообще пор Дилюку упёрлись мысли о чувствах и любви? Он должен думать о том, как бы поскорее закончить смену и с безопасностью добраться домой, не увидев никаких сухих трупов по пути домой. — Ау-у. Я говорю, стаканчик освежающего вина! — Венти машет прямо перед глазами вновь задумавшегося Дилюка. Дилюк, недолго думая, останавливает его руку, хватая поперёк ладони своей. И... не делает больше ничего. Просто стоит и смотрит так на две руки полминуты. Венти же, опешив, не говорит ничего, видя настолько задумчивого и странного Дилюка впервые. Что, опять какой-то инцидент произошёл? Информации о том, что кто-то из гнездовья был убит — нет, а значится, что тут дело в чём-то другом. Какой-то поминальный день, быть может... — Сэр Дилюк, Вы в порядке..? Может, отпустите мою руку? Дилюк словно бы просыпается, мотает головой и отпускает чужую руку. Во мгновение ока ставит наполненный вином стакан и уходит в подсобку на — хоть бы безо всяких происшествий — две минуты. Ему серьёзно нужно привести себя в порядок и не вести себя как какая-то задумчивая размазня. Ну вот что, что может послужить причиной того, что Дилюк вот так задумывается? Это ведь не потому что Маргарита и Чарльз... Грохот. Дилюк бьёт по шкафу кулаком, силясь не сделать это лбом. Опять, в очередной, мать его, раз, он думает об этих двух — зачем?! Всё вокруг словно покрыто недостижимой дымкой, её не развеять и не убрать, она мешается, заползает в мысли, путает всё и заставляет каждый раз думать об одном и том же. Ему бы сейчас какое-то отрезвляющее происшествие, чтоб он перестал думать об этом. Совершить что-то отчаянное и бездумное? — Я не настолько поехавший. Может, поговорить с Венти? — Я опять начну думать об этом. Почему ты начнёшь думать об этом, только потому что начнёшь говорить с Венти? — Потому что... Почему? Дилюк говорит с собой вслух, общаясь со своим же голосом внутри. Всё так запутанно и раздражает, что хочется себе ногти сломать, волосы выдрать и кожу расцарапать. Почему он думает о таком, когда приходит Венти? Может, тот когда-то упоминал Маргариту и... — Да хватит! Невыносимо. — Дилюк трёт глаза, пытаясь отогнать снова эти тупые мысли. Во все щели лезут и не дают покоя совершенно. Он возвращается спустя эти две долгие минуты и отмечает, что с таверной ничего не приключилось, никто не иссушен, не прокушен, все живы и никто — к сожалению — не сгорел. Мало ли, сейчас слишком тяжело найти вампиров, близких к высоким в иерархии, отличающихся от людей. Они даже научились каким-то образом скрывать цвет глаз. Но единственное, чему не ускользнуть от внимания профессионального охотника — клыки. У вампиров они другие. — Вы в порядке? Там был какой-то грохот, — искренне интересуется Венти, болтая ножками на стуле. — Просто ящик упал со шкафа, ничего страшного. — С вином?! Там были бутылки? Они целы? — Он был пустой, забудь, — лениво отмахивается Дилюк, не желая ничего объяснять. — А Вы? Целы? Венти осекает себя и думает — почему он интересуется об этом... искренне? Он же должен лгать, строить из себя настоящего человека, иметь человеческие повадки, но только лживо. Он должен делать вид того, что ему интересно и убеждать в этом других, чтоб не вызвать подозрений. Почему, спустя 2600 лет, как он был обращён, он чувствует что-то человеческое, что было когда-то в восемнадцатилетнем теле? Тогда эмоции были живее, были более человеческими, вкус вина ярче, люди злее, чувства настоящими. Почему теперь он чувствует это снова? До тоски знакомое чувство того, что он... искреннен. — Да, она упала рядом. Говорю же, забудь, это не причина волноваться. — Вот и отлично! Как Ваше настроение-е? Выглядите совсем сухо, словно бы из Вас крови кто-то испил, ха-ха-ха! — Будет лучше, если ты не будешь проводить такие глупые аналогии. — Во-от, это сэр Дилюк, которого я знаю. А то в Вас в последние дни и правда что-то изменилось. — Он игнорирует мои шутки третью неделю! — вклинивается в разговор Кайя внезапно. Он даже перестал сидеть у стойки ввиду полнейшего игнорирования. И вместе с собой уволок и Розарию, теперь общаясь только с ней, и изредка — с Эолой. — Даже если две прекрасные женщины составляли компанию, за шутки было невероятно, просто ужасно обидно! — Он даже не заметил карикатуру в объявлениях, — между делом вклинивается Розария и отворачивается обратно. Дилюк резво снимает с доски объявлений карикатуру на себя, сминая ту в комок тут же. Он настолько был погружен в свои мысли, что не заметил даже этого? Того, что окружало его всё это время? Он правда слишком много думает. Слишком. Остальная часть проходит без дымки в сознании Дилюка, он в очередной раз доводит Венти до леса и хочет было уже уйти домой, но. Венти дёргает его за рукав и заставляет опуститься, словно бы что-то хочет шепнуть на ухо. — Луна красивая, сэр Дилюк. — Она сегодня за тучами... — Дилюк вопросительно выгибает бровь на такое заявление. — Да, Вы правы. Наверное, это был отблеск чьего-то фонаря. Тогда спокойной ночи Вам! И Венти в очередной раз убегает в эту глубь. Дилюк с каждым разом почему-то тревожится, что из лесу послышатся крики или из гнездовья вырвутся разъярённые вампиры, пытаясь напасть на него. *** Венти ковыряет шашлычок на тарелке шпажкой, в ожидании того, как Дилюк договорит с Пэйном — те внезапно для него как-то подружились. Ему давно был дан приказ устранить угрозу — Дилюка. Иначе это сделает кто-то другой, по званию ниже, чтоб специально показать, что несмотря на то, что Венти — один из высших, прав у него с таким нерешительным дурачеством становится всё меньше. Если бы только старейшины узнали, что вампир влюблён в охотника... От его клыков и глаз ничего бы не осталось. Пустить вампира на сырьё, сжигая или срубая голову — простая казнь. Тяжело провинившихся и тех, кто в иерархии выше, казнят по-другому. Их заставляют сгорать на солнце мучительно долго, либо же унижают перед всем кровососущим родом. Спиливают или выбивают клыки, иногда оставляют безо всех зубов особенно ненормальных, могут выдавить глаза и заставляют страдать и умирать от голода. Без клыков вампир — фактически никто. Плоть и кровь можно добывать из мертвых животных и людей, раздирая когтями или каким-то орудием, но это не даёт наесться, иногда даже отравляет, если животное или человек был болен. Венти не страшит наказание. Ему почему-то страшно от того, что он предстанет Дилюку в таком свете. Голод невыносим и он становится заметен ещё ярче, когда рядом сидящая Розария — лучше бы сидела с Кайей за столом — случайно ранится своим хучжи. Зачем она вообще сделала их такими остроконечными? Венти чувствует подступившую тошноту и желание впиться в её руку клыками и высосать из раны всё, что только можно. Яд начинает приливать к голове и губам, челюсти пульсируют, а глаза растерянно бегают. Это явно замечает и она, и Дилюк, потому тот закрывает рот рукой и выбегает, бросив: — Я перепил! Меня сейчас стошнит! Дилюк чувствует что-то неладное, но опускает это, потому что Розарии нужно оказать помощь. Если бы только Кайя ещё обеспокоенно не лез под руку со своим «А если тиф?», «Может к пасторке?», «Может к магистрессе? Она тоже разбирается в медицине!» — Если ты ещё раз скажешь что-то подобное, я заражу тебя тифом, — меланхолично заявляет Розария. — Я добавлю чумы сверху, — с таким же тоном и серьёзным добавляет Дилюк, перематывая бинтом мелкую рану на женской руке. Как только запах крови перекрывается запахом марли и бинтов, Венти в добром здравии уже думает вернуться, но голод скручивает нутро. Ему. Определённо. Надо. Поесть. Вампирский голод — не человеческий. Он доводит до безумия, причём такого, что если вампир сорвётся после долгого голода, то может полностью вырезать весь город, даже не захлебнувшись. Ни один яд не остановит сильного вампира в голоде. И Венти на грани того, чтоб зайти в этот долгий голод. Он правда бы не хотел вредить жителям города, но. В закоулке, где обычно мало кто ходит, он поджидает кого-то да поскорее. Шаг за шагом, кто-то приближается. Медленно, мучительно, стучит каблуком, разевает рот и о чём-то говорит с кем-то. Если тут будет двое, то и жертв двоих не избежать. Острое чутьё летучей мыши — пришлось для незаметной слежки превратиться — улавливает диалог: — Малышка, достаточно поздно, тебе надо отправляться в казармы. В это время по городу бегают вампиры. — Лиза, я не допущу ни одного вампира в этом городе. Тот инцидент был благополучно разрешен и такого больше не повторится. Я усилила охрану. — М-м, Джинн... Тогда время достаточно позднее, чтоб лечь спать. Я, — зевок, — уже хочу спать, если честно. Пойду к себе, если ты не возражаешь. Будь осторожна на пути. — Ты тоже. Ничего не должно случиться, но надо быть начеку. Слышится приглушённый звук поцелуя. Видимо, в щёку или в лоб — для Венти не суть важно. Он ждёт. Шаг, шаг, шаг, шаг, шаг, шаг, зевок, шаг, шаг, шаг, шаг, шелест страниц книги, шаг, шаг, шаг, шаг, шаг, ш а г, ш а г, всё ближе, шаг, шаг, шаг, шаг, зевок, шаг. Он безжалостно впивается в женскую шею, зажимая рот и нос с такой силой, что та и писка не может издать. Венти телом выглядит совсем хрупким и слабым, но Нечто Что Питается Кровью слабым быть вряд ли может. Даже низшие вампиры посильнее простого гражданского, что создаёт преимущество над — ирония — зеваками. Лиза старается отбиться, колотит по рукам и ногам, держит себя в сознании, но постепенно становится холодно. Она силится сказать что-то напоследок, смиряясь со смертью, но не с тем, что уйдёт молча. Венти прикидывает, что у той не останется сил крикнуть, потому открывает ей рот, позволяя сказать то, что она так хочет. — Не трогай Джинн, я прошу тебя. Не дай ей увидеть меня так скоро. Она будет себя винить. Венти становится на секунду даже как-то жалостливо, но приятный вкус женской, молодой и сахарной крови кружит голову, потому тот испивает последние капли и оставляет белый, бесхозный и иссушенный труп некогда прекрасной девушки валяться меж ящиков и мусора. Так скоро её тут не найдут, а значит обещание он выполнил. Всё так быстротечно и внезапно, что в голове не остаётся и вовсе воспоминаний того, как он напал и что сделал. Для него эта женщина — просто долгожданный обед, а не Лиза Минчи, которую, вообще-то, он знал, а она знала его. Он чувствует себя невероятно живым для мёртвого! — Мне стало легче, ху-ух, — Венти заявляется в таверну спустя пару минут, выжидая, пока запах крови выветрится изо рта. Была идея пожевать травы. — К вину я больше сегодня не притронусь. Дилюк всё ярче чувствует этот тошнотворный запах гнили и крови, ровно как в ту самую ночь. Поперёк горла встаёт ком. — Где-то произошло убийство. Эту фразу в таверне, кажется, слышат все. Смех и голоса замолкают, проходится лишь лёгкий шёпот и ветерок, пропускающий по позвонкам страх и мурашки. До одури страшно, что где-то недалеко от них произошло убийство, прямо во время пьянки. А что, если бы это мог быть Венти? Что, если убийство совершил кто-то, кто был в таверне? Нет, Дилюк внимательно следил за тем, кто входит и выходит. Быть может, пока его внимание было отвлечено, кто-то всё-таки проскользнул? — Всем оставаться на своих местах и не уходить из таверны. Сэр Кайя, пожалуйста, обеспечьте гражданским безопасность, — кидает на выходе Дилюк. Таверну он запирает на два ключа и проверяет чеснок над дверью — висит нетронутый. Волосы наспех собраны в небрежный хвост, в руках — смазанный ядом серебряный клинок. Нужно поймать тварь с поличным и воткнуть очередное остриё в сердце. Только вот, стоит Дилюку всмотреться в третий переулок, как он замечает руку. Человеческую. Торчит из сложенных бочек, мешков с мусором и пустых ящиков. Как только он опознает в умершей — пульса и дыхания нет уже явно несколько минут — Лизу Минчи, сердце пропускает удар. Что ему сказать магистрессе? Что ему сказать Кайе и Розарии, которые были тоже близки с библиотекаршей? О чём ему думать самому? Что ему сейчас делать? Он обязан вывезти труп за город и сжечь. Можно устроить похороны и кремацию после, потому что оставлять трупы вот так нельзя. Но что делать сейчас? Что делать до похорон, если их нужно организовать немедленно? Дилюк упрашивает у жительницы соседнего дома грузовую телегу, та разрешает, потому туда он бережно вогружает Лизу. Она явно не мучалась, вампир действовал отточенно и задушил её сразу после того, как наелся. Телегу он оставляет поодаль от таверны, но держит на ней глаз. Когда ключ поворачивается в двери, все замирают. — Сэр Кайя, отправляйтесь в орден и разбудите рыцарей, в первую очередь магистрессу. Сестра Розария, разбудите остальных сестёр и прикажите готовить поминальные свечи. Незамедлительные похороны Лизы Минчи с сожжением. На неё напал вампир. Всё происходит словно бы в каком-то тумане, закладывает уши, всё вокруг кружится и превращается в настоящую пытку. Наверное, Дилюк впервые слышит то, как Джинн плачет. Наверное, Дилюк впервые не смотрит на то, как зажигаются спички, и просто кидает их в могильную яму. Наверное, Дилюк впервые зажимает от чьих-то рыданий уши. В последний раз так хоронили его отца. Теперь он хоронит таким образом знакомого весьма человека. Он бы просто не смог вонзить клинок в женское сердце, точно бы не смог. Ему проще сжечь тело, а с ней и все воспоминания. С похорон Венти незаметно уходит к себе. В гнездовье. Чертовски сытый. *** Пост магистрессы временно замещен Кайей, как самым доверенным лицом, пока Джинн в отъезде к семье Лизы в Сумеру, чтоб сообщить и новости и провести поминальный обряд. Поэтому в течение недели в таверне как-то пустовато, потому что вместе с Кайей не появляется Розария. Ходят слухи, что она и на службу-то не является и неизвестно где. Вероятно, смерть Лизы на всех повлияла подобным образом. Даже Венти почти всегда молчит, отдавая предпочтение рассматриванию своего отражения на глади вина в стакане. В таверне не пусто, но тихо, ни единый бард не поёт. Кто-то, кто знал Лизу близко, упивается во всю. Дилюку не хочется говорить ни с кем, а особенно выходить на смену, но у Чарльза погибла дочь и он и вовсе уволился. Эльзер слишком стар для работы здесь, а новые работники точно не понаберутся — каждый уже чем-то занят. Остаётся вести бизнес отца самостоятельно, преодолевая эту горечь сейчас самостоятельно, как было и тогда. Дилюку бы хотелось уйти, уйти на добрые три года снова, не оставить ни единого вампира в живых. Но пока рядом с городом есть гнездовье и убивают людей на улицах — он будет жить, чтоб защищать этот город. Он убьёт каждого вампира, которого только встретит. Даже если это окажется тот, кого он знал когда-то. Он больше не позволит такому случиться. Можно закрыть таверну, ведь денег сейчас больше чем предостаточно, большой доход идёт с поставок в другие города, но тогда кто-нибудь обязательно загнётся от горя и Дилюк не будет видеть хотя бы тридцать процентов населения города живыми, прямо перед своими глазами. Он ведь всегда успеет защитить их. Больше не будет как с Лизой. Он обещает, что не... — Сэр Дилюк, снова найден иссушенный труп! — рыцарь врывается в таверну и оглушает таким заявлением каждого. Почему-то рыцари сразу обратились именно к нему. — Вероятно, час назад погиб. — Где был ваш патруль?! — срывает голос Дилюк, тут же выходя из-за стойки. — Сэр, патруль должен был выйти только через час, как раз когда мы нашли... — Почему нельзя организовать суточный патруль?! Чем вы занимаетесь целый день? Пропиваете зарплату, как это делает Хоффман? Где-то в казармах чихнул рыцарь. — Сэр, мы не... — Обеспечьте безопасность гражданским и не выпускайте никого. Где произошло убийство? — Дом Гёте, сэр. «Мегистус!» — мигом проносится в голове. — Вы трогали труп? — Нет, сэр, заместитель магистра наказал ждать Вашего прибытия. Он обязательно скажет спасибо Кайе за адекватное распоряжение позже. Таверна снова заперта на два ключа, чеснок проверен — всё ещё висит. Так быстро по городу Дилюк ещё не бегал никогда. В висках бьётся сердце и он надеется увидеть не... — Мегистус Мона. Запишите, что труп опознан и идите к пасторке, разбудите её или сестёр. Попросите обработаться после контакта с иссушенным трупом. Это был вампир. Свяжитесь с заместителем магистра и передайте, чтоб организовал незамедлительные похороны Моны Мегистус с последующим сожжением. И отправьте телеграмму магистрессе в Сумеру, чтоб отправлялась следом в Фонтейн к её родственникам. Дилюк чеканит текст как выученный и сплавляет рыцарей в собор, чтоб те никоим образом не подцепили себе заразу. Характерные следы удушения — тот же вампир, что покусился на жизнь Минчи? В этот раз ощущение другое, он не был так сильно знаком с Моной, чтоб испытывать тоже самое, что было во время смерти Лизы. Быть может, он просто начинает привыкать к тому, что творится подобное бесовство и он никак не может повлиять. Но. Всё снова как в тумане — сообщение о потере в таверне, спички в яме, Венти, уходящий в лес, снова сожжённые вещи и труп, птица с письмом на лапе, телега со знакомыми Моны, отправляющаяся прямиком в Фонтейн. И Венти снова сыт. *** Бежать за летучьей мышью, вселяющей жуткое недоверие, не входило в планы Дилюка. На самом деле, ему хотелось выйти через чёрный вход и хотя бы минуту спокойно покурить, чтоб снять весь этот стресс, что навалился за последнее время, но замеченный в тишине писк заставил поднапрячься. В Мондштадте не водятся летучие мыши, но вампиры — да. Вывод он сделал правильный. Поймать летучую мышь, будучи обычным человеком, буквально... невозможно. Но если мышь действует и мыслит как человек — может быть. Тот самый закоулок, где не стало Лизы, те же самые ящики и мешки. Дилюк выстреливает из лука — пришлось приобрести и иметь с собой на всякий случай — подцепляя крыло мыши. В темноте не так видно, кто перевоплощается обратно и падает на холодный асфальт, но Дилюк кидается в ту сторону тут же. Хватает за тиски, норовит прижать к стене, а тварь — Дилюк, кажется, начинает понимать кто это — вырывается, хочет убежать, но с повреждениями не улететь и останется только сбегать. Накидка срывается с плеч Венти, он рвёт чулки об острые ящики и больно ударяется несколько раз, пока Дилюк тащит его к какой-нибудь поверхности, чтоб уложить на лопатки. Наконец-то попадается груда ящиков, вовремя выглядывает луна и Дилюку удаётся увидеть в знакомом лице горящие красным глаза. Он грязными, на самом деле, пальцами лезет в чужой рот, тянет за уголок губ грубо, обнажая клыки. Острые, блестящие, выпирающие вперёд на основании зуба и уходящие слегка назад. Большим пальцем по кончику клыка проезжается — остаётся следом царапина. Сердце бешено колотится. — Теперь убьёте меня? Вонзите мне клинок в сердце или сожжете? — Венти вертит головой, освобождая рот от чужих рук и рваную губу — Дилюк был слишком груб! — облизывает. Кровь совсем как у настоящего человека. — Маскировка, сэр Дилюк. — То есть, ты делал непричастный и страдальческий вид, когда умерла Мегистус, убежал с похорон Лизы ещё в самом начале, думая что я от шока не замечу, а сам... — Убил их. В этом переулке я задушил Лизу Минчи и выпил её кровь. О, она такая сахарная, Вы бы знали... А Ваша кровь, — кивает на поцарапанный Дилюком же палец, — густая и терпкая. Похожа на вино. — Даже не вздумай прикоснуться ко мне, — изо рта почему-то не вырывается «грязная тварь». Сценарий поимки серийного кровопийцы почему-то идёт совсем не так, как задумывалось. — Вы меня не остановите. И я Вас не убью. — То есть, ты не за этим втирался в доверие и дал себя заметить? — уже более спокойно вопрошает Дилюк, не видя в Венти почему-то никакой угрозы. Почему он вообще ему верит? — Нет, я хотел, чтоб Вы узнали сами и посопротивлялся для вида. Ваши способности поражают! Ещё при убийстве вампира тогда, в таверне, я искренне почувствовал страх, как хладнокровно Вы это сделали. Но сейчас... Венти кладёт руку на скулу Дилюка, поглаживает ту осторожным движением и большим пальцем касается губ. Близкое расстояние позволяет совершать такие вещи. Дилюк искренне не понимает, почему он не сопротивляется. — Вы в меня, — шепчет, — влюблены. Давно. А я в Вас. Слова о луне означают признание. Забавно вышло, правда? Я перестал чувствовать что-то человеческое ещё 2600 лет назад, когда меня обратили. Мне тогда было восемнадцать лет. А с Вами я снова начал чувствовать что-то человеческое, включая любовь. На самом деле... Венти жмурится, понимая, что после такого его наверняка накажут и вырвут клыки. — Мне было поручено следить за Вами ещё четыре года назад, когда в странствии Вы начали убивать вампиров. Ваш отец полез на гнездовье, надеясь подружиться или побороть вампиров, но был жестоко испит. Даже я тогда хлебнул немного его крови. Вы вселяли раздор во всей иерархии, истребили трёх глав гнездовьев! Это был настоящий спор и меня почти наказали, чуть не выдрали мне клыки. Дилюк молчит, но слушает. — Но я им столько наобещал. После того, как Вы безжалостно глупого вампиришку — признаюсь, я тоже не в восторге от его поступка — убили в таверне, один из высших приказал мне убить Вас. Не то что я сильно ниже, я выше глав гнездовья. Но приказ... И... сейчас отличный шанс, но... Венти кусает кровавую губу. — Я не хочу, понимаете? Это так странно... То есть, взаимная любовь охотника и вампира!.. Дилюк не даёт договорить опускаясь к лицу Венти. Нет, не разорвать глазницы и не выдрать клыки — целует. Мягко, девственно, учась в детстве в полнейшей тайне от отца. Венти больно, у него локоть провалился в сломанный ящик и намеревается оставить занозы, спина и ноги ноют от таких киданий с ящика на ящик, но он не движется и закрывает глаза. Дилюк думает — почему? Почему он не понял ничего ещё раньше? Почему он не понял, что влюблён? Почему он не понял, что это «я перепил, меня тошнит» было поводом для того, чтоб напасть на Минчи, сдержав нападение на Розарию? Почему он не понял, что необычная для Венти задержка на пару минут была предзнаменованием смерти Мегистус? Почему он не понял, почему тогда Венти не помог и убежал? Почему Дилюк так много думал и до конца не понимал? Венти думает — почему? Почему он тогда позволил себе так долго жить и не закончил жизнь на первой победной сотне убийств? Почему он тогда дозволил Дилюку приблизиться к себе? Почему он позволил себе спустя три тысячи лет чувствовать? Почему Венти столько себе дозволил и стал словно бы человеком на миг? Почему он не снял маскировку сразу и пудрил мозги всем абсолютно? Почему Венти просто не мог научиться делать антидот, чтоб стать смертным? Дилюк и Венти думают — почему? Почему они в союзе? Почему они общались? Почему они сейчас не убили друг друга? Почему сейчас они целуются, словно бы ничего не было? Почему они стали такой ошибкой, но каждый — в своих мирах. Почему Дилюк, охотник, не убил вампира, а Венти, вампир, не убил человека? Почему так? Почему они? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Дилюк заносит кинжал над головой... — Сэр Дилюк!