Ежели Бездна — имя твоё...

      Чей-то окрик, звук быстрых шагов, рыдания и скулёж раненных. Запах спирта и лечебных трав. И невероятно сильная, яркая, пронизывающая с ног до головы селестианская энергия, сконцентрировавшаяся в этом соборе, как электричество в накопителе.       Лив смотрит на пробегающую мимо Барбару вместе с другой монашкой и ёжится, думая о том, что нужно закурить.       Ноги и руки сводит, спина страшно болит, в голове полная каша. Пришлось перетащить за собой каждого из лагеря прямо в собор, прорываясь сквозь святые стены и давая перемалывать себя энергией раз за разом, чтобы пострадавшие не добирались до города пешком. Дилюк остался осматривать лагерь, но вряд ли Ливтрасир даст им ещё зацепки. Только пепелище и несколько трупов. — Ублюдок, — вырывается из её рта, и Лив прикрывает глаза и откидывается на витражное окно, чтобы почувствовать его холод и прийти в себя.       Проходит, наверное, минут двадцать, прежде чем гудение в голове затихает. Служащие в соборе сёстры, явно обученные врачеванию, распределяются по кельям, в которых оставили пострадавших фатуусов. Только Барбара, обладающая Гидро Глазом Бога, мечется между пациентами. Она успевает сделать три перебежки между комнатами, прежде чем Лив наконец замечает это и хрипло спрашивает, останавливая пастора посреди коридора: — Веля позвать? — А? — девушка останавливается, дышит громко, грудная клетка ходит ходуном, а красные щёки и лихорадочный блеск показывают, как она взбудоражена. Лив приоткрывает глаза, смотря на неё из-под полуопущенных ресниц. — А он может помочь? Было бы отлично! Розария быстро пришла в себя после его лечения. — Щас найду.       Забравшись ногами на подоконник, Лив дёргает ручку и распахивает створки. Старый витраж натужно дрожит, не готовый к такому грубому отношению, а Барбара почти что взвизгивает, но Гёрлейст, чувствуя, как вылезают из-под кожи серые перья, делает шаг в окно.       Стоит весу переместиться на ногу, не имеющую опоры, появляется ощущение парения. Наслаждаться свободным падением времени нет, ветер бьёт в лицо, слёзы капают из глаз. Все первые прыжки Лив, сделанные ещё в детстве, когда она только обнаружила у себя этот талант, были такими: почти попытка разбиться, будто она малолетняя самоубийца. Теперь она чувствует, как её тянет вниз гравитация, как грубо режут воздушные потоки по коже, расслабляется — и пробежавшее по телу электричество взрывается, а мир поглощает вспышка света, чтобы в следующую секунду Лив рухнула на траву и прокатилась несколько метров, привычно прижимая руки.       Дав себе минуту полежать на влажной и очень вкусно пахнущей траве, Гёрлейст поднимается, смотрит на ошарашенного рыцаря, проходящего с патрулём мимо сада, и приветственно машет ему рукой. А потом, подумав, где в этот час может быть Вель, делает шаг и опять исчезает в короткой вспышке.

***

      Снег хрустит под ногами. Аякс оглядывается, смотря на тонкую полосу елового леса, потом переводит взгляд на забор и маленький домик контрольно-пропускного пункта с белыми стенами. Над ним возвышается грузная башня охранника, на которой мелькает свет фонаря. Кажется, подобные фонари используются Светоносцами в Нод-Крае, но здесь его превратили в полноценный маяк. Желтый свет, рассеянный солнцем, проходится по границе, словно может спасти их от нечисти, и Аякс прослеживает его движение глазами. — Ничего себе, а что это она мне письма пишет? — звучит насмешливый голос Лиды, и Предвестник оборачивается, смотря на девушку. Она сидит на скамейке, рядом лежит чёрный чехол от винтовки. — Неужели соскучилась? — Читай давай, я с трудом его забрал вообще, — подначивает её Влад, положив голову на плечо жены, на что та только вздыхает. — Ага, а потом забыл вообще, что забрал. Ваня, он не даёт мне с семьёй общаться! — стоящий рядом с ними Подольский только смеётся. — Тебе суд не даёт с ней общаться, — прибавляет Ваня, на что Громова только показывает ему средний палец.       Аякс, смотря на компанию карателей, думает, что если забыть о значении их формы, они выглядят как обычные молодые люди. Наверное, он кажется таким же, когда на него смотрят незнакомцы. Обычным парнем, что вяжет узлы в порту, работает грузчиком или развлекается в клубах по вечерам. А не человеком с руками, измазанными кровью друзей и врагов.       Подойдя к упырям, Аякс оправляет мундир и смотрит на написанное убористым почерком письмо. Оно очень короткое, буквально несколько строчек, но Лида впитывает каждую, пока её глаза бегут по закорючкам слов. Не сдержав любопытства, Аякс всё же уточняет: — А почему суд запретил тебе общаться с семьёй?       Лида поднимает на него свои серые глаза, в свете солнца будто стеклянные, вздыхает и принимается складывать письмо. Влад заметно сжимает челюсти, словно думает, вмешаться ему или нет, но Лида только отвечает: — Я упырь. — И? — не понимая, к чему она клонит, Аякс приподнимает бровь. — Серийник, несовершеннолетняя была причём. Отца за такое отправили на нары вместо меня. Он там где-то год проторчал, а потом Владу захотелось показать, что он в Дисциплинарке самый важный, и дело пересмотрели. Я не общаюсь с семьёй, отца признают ложно осуждённым, когда наказание должна была понести только я. Все в шоколаде.       Лида говорит это так спокойно, что Чайльду становится плохо. Он слышал много страшилок о том, кто попадает в Дисциплинарную комиссию, сам неоднократно общался с «воскрешёнными», но лицо Громовой совершенно не сочетается с пониманием, что она — серийный убийца.       Как будто кто-то на маленького ребёнка нацепил костюм не по размеру. — Убери выражение жалости с лица, — Влад от таких слов отстраняется от плеча Лиды, пока девушка смотрит на Аякса волчьим взглядом, и сам выглядит слегка растерянным. — Убийство одного ещё можно списать на случайность, я их всех душила вполне осознанно. Заслужили. — Уроды были? — Насильники.       Аякс кивает и скалится, почувствовав, как в груди заклокотало гордое и горячее удовольствие от понимания, что теперь подобные мрази лежат в земле, поедаемые червями. С тремя сёстрами у него ещё в раннем подростковом возрасте выработалась ненависть к идиотам, которые думали, что девушки созданы для того, чтобы их ублажать. Возможно, это было перенято им у отца. Владимир Глебович постоянно говорил, что любым дерзким женихам за непристойное поведение руки оторвёт, и Аякс как-то свыкся с этой идеей, понимая, что так его сёстрам будет безопаснее жить. Поэтому откровение Лиды не кажется ему чем-то ужасным.       «Если бы я был на её месте, там бы удушьем не обошлось», — отмечает Предвестник, поворачивая голову к зданию пропускного пункта и наблюдая за суетящимися пограничниками. — Аня тоже про свадьбу спрашивает, — произносит Лида, повернувшись к Владу, и тот смеётся. — Разочаровать её? — Мне ещё бабушке рассказывать про всю эту бесовщину. Представь, как она расстроится, когда узнает, что мы так расписались, — видимо, расслабившись, Левин картавит ещё ярче, как будто мурлычет. — Тамара Игоревна в крестьянских бунтах участвовала, думаю, и новость о том, что её внук в загсе женился, переживёт, — смеётся Громова. — Фамилию мне будем менять? — Я б поменял. — Вообще, многие сейчас двойную берут, — вставляет Ваня, и Аякс, даже не видя его, слышит в голосе лейтенанта улыбку. — А ты б взял двойную? — с насмешкой произносит Лида. — Я представляю, какая там морока с документами будет сразу у обоих. У нас один отчёт до трёх печатей стандартно собирает, а тут — целый паспорт! — Ну-у-у, для семьи ведь не жалко, да?       Слушая их странные разговоры то о том, нужно ли жене менять фамилию, то о заочном обучении Вани, то о службе, то о каком-то чинуше, который выбесил Левина на последнем собрании, Аякс смотрит на кружево облаков на небе. Это последняя передышка. Меньше, чем через полчаса сюда прибудет остаток делегации, начнётся толкотня, возня, и фатуйская куча дружно перекатится через контрольно-пропускной пункт, оказавшись в поле, разделяющим Снежную и Мондштадт. Мундиры быстро сменятся с зимних на весенние, буйные морозные ветра севера переменятся, и под ногами у них расцветёт во всей своей красе весна, какая должна была быть и у них, если бы не искажение лей-линий, сделавшее Крио Королевство самым холодным регионом в Тейвате. Аякс, скорее всего, в первые же сутки сляжет, привыкая к жаре и другому климату, а когда встанет на ноги, окажется в столице Анемо Региона.       Втянув носом холодный воздух и замечая весенние лужи, Одиннадцатый Предвестник Фатуи поворачивается к упырям и нагло вмешивается в их разговор, понимая, что вместе с теплом и пересечением границы их настигнет война.

***

— Лоуренс! — рыцарь оглядывается и вздрагивает, когда прямо перед ним из воздуха выскакивает Лив.       Девушка вся искрится, короткие кудри торчат в разные стороны. Крылья за её ушами раскрыты и медленно складываются по бокам, когда Лоуренс задерживает на них взгляд чуть дольше, чем можно по правилам приличия. Лив, заметив это, принимается проходиться по голове руками, словно пытаясь причесаться, и одновременно с этим тараторит: — Не видел Веля? Он не проходил случайно через ворота? Я уже квартиру, и рынок осмотрела, и даже к Альбедо заскочила, но его нигде нет. Он не планировал выходить из города сегодня, а там в Соборе куча раненных, и нужна его помощь… — Прошу прощения, офицер, — сглотнув, рыцарь смотрит на взбудораженную девушку и теперь задерживает взгляд на её лице, но при этом хмурится, что Лив замирает, ожидая комментария. — Не видел, хотя я на посту с утра… с вами всё хорошо? — Почему не должно быть? — Гёрлейст смотрит, как взгляд Лоуренса гуляет по её лицу, и ощупывает виски. И, почувствовав тонкие округлые перья, не сдерживается: — Да блядь. Я что, вся перьями покрылась? — И у вас глаза чёрные, — с заминкой произносит он, и Лив обмирает. — Я слышал про птиц Сирин, но не думал, что у вас глаза цвет меняют.       «Да какая, нахуй, Сирин?!» — хочется вскрикнуть, но карательница даёт себе пару секунд подышать и вспомнить, о ком он. В голове нестройным рядом возникают слова незнания и красивая картина с двумя женщинами-птицами, и на этом сведения Лив заканчиваются. Так и не поняв, почему Лоуренс счёл её какой-то птицей с картинки, и что это вообще должно означать, Гёрлейст хлопает себя пару раз по щекам и начинает рыться в сумке. Во внутреннем кармане находится несколько таблеток, спрессованных Велем ещё, кажется, в Инадзуме. Не обнаружив у себя воды, она закидывает подавители в рот и жуёт их насухую, морщась от мерзкого горького вкуса. Лоуренс стоит, наблюдая за её действиями, и его длинная чёлка, торчащая набок, слегка колышется от ветра. — Это от слишком большого количества телепортаций, у… Сирин, — решив, что нет смысла пытаться что-то объяснить рыцарю, Лив поддерживает придуманную им легенду, — конечно, талант к этому, но человеческий облик сложно поддерживать, а я сегодня прыгнула раз пятьдесят, наверное. Если Веля не видел, то, может, ты знаешь, где Кэйа? Возможно, он в курсе.       Через ворота проходит несколько девушек в ярких юбках, радостно обсуждающих распускающиеся цветы и то, что пора готовиться к Луди Гарпастум. Лоуренс вытягивается и отдаёт им честь, а на лице его появляется уверенность защитника Мондштадта. Лив замечает, что к другой стороне арки ворот подходит Свен, поправляя штаны, и мгновенно принимает аналогичную Лоуренсу позу, когда девушки поворачивают головы и нескладно прощаются с рыцарями, а одна из них, самая бойкая и громкая, заливисто смеётся и шутит, что в первую очередь нужно украсить именно этих господ. — Капитан Альберих сейчас на патруле, — дождавшись, когда группа девиц отдалится, Лоуренс откидывает с глаз чёлку и смотрит на Лив. — У них большой обход, должны проводить зачистки лагерей хиличурлов. Кавалеристы вышли утром, поэтому, скорее всего, сейчас они уже закончили с Горами Буревестника и должны добраться до Утёса Звездолова. После они должны обойти весь утёс от Шепчущего леса до Долины Ветров и закончить на побережье Сокола, вы можете попробовать найти его там, но…       Электричество разбегается искрами в воздухе, и несколько серых перьев опадают на то место, где только что стояла Лив. Лоуренс смотрит перед собой, пытаясь осознать, что это было, а на вопросительный жест Свена только пожимает плечами. Потом оба рыцаря слышат скрип доспехов и поворачиваются к мосту, по которому бежит запыхавшийся Хоффман. Парень кажется крайне возбуждённым, и Свен, как самый старший, тут же спрашивает: — Что-то случилось при обходе? — Не видели Лив? — запыхавшись, Хоффман останавливается перед воротами и опирается на колени, дышит шумно и широко, из-за чего его нагрудник ходит ходуном. — Там… ух, там её брат превратился. — Она только что была здесь, но исчезла, когда я сказал ей маршрут обхода ротмистра, — растерявшись, Лоуренс оглядывает друга, пока Свен снимает с пояса флягу. — А в кого превратился? — уточняет старший рыцарь, пока Хоффман рассыпается в тихих благодарностях и стирает блестящий на лбу пот. — В Морского Змея. Он такой огромный, лодки три, наверное, будут, — и кавалерист припадает к фляге, чтобы унять першение в горле после долгой пробежки.       Привратники переглядываются, удивлённые, и оба думают о том, что это звучит слишком странно, хотя Хоффману нет смысла им врать. А ветер шевелит зреющие одуванчики, показывающие первые белёсые зонтики в этом году.

***

— Мерзкая погода, — Эмбла, скривившись, поднимает взгляд к серому небу и ёжится, поправляя платок на голове.       Дотторе слегка поворачивает голову и смотрит на химеру, пока она, недовольно топнув каблуком сапога, проходит по расчищенной дорожке у полуразвалившейся избы. Бордовый тулуп с оторочкой из чёрного меха, больше напоминающий по форме платье, с роскошной вышивкой золотой нитью, кричит о том, что Габриэль не скупился на одежду своей жены. Один только чёрный шарф, больше напоминающий изящное кружево, чем шерсть, стоит больше, чем зарплата разносчика газет за два месяца. Цепляясь взглядом за кожу сапог, поблёскивающую в слабом солнечном свете, за золотые серёжки, которые Эмбла нацепила на себя прямо перед выходом из купе, Дотторе ухмыляется и уточняет: — Полагаю, со своим мужем ты общалась не из-за большой любви? — Красивая умная жена, умеющая быть милой, которая даёт нагнуть себя раз в месяц, в обмен на деньги на исследования и шмотки, — при всей циничности фразы говорит она её таким тоном, будто это — самое благородное дело для аристократки павшего королевства. — Пока он не решил сдать меня Ордену Бездны пять лет назад. Я за несколько дней, что провела с ним, уже успела наслушаться о страдающем вдовце с пропавшей женой. Но, не он первый, не он последний, — и, продемонстрировав улыбкой клыки, она цепляет Дотторе за локоть и тянет внутрь.       В избе уже расположилось три упыря. Один стоит на входе и молча отдаёт честь, когда Предвестник проходит мимо, два других только кивают и продолжают тихо переговариваться, обсуждая стоящий посреди избы Гроб. В отрывках фраз улавливаются слова «диверсант» и «снайпер», впрочем, Дотторе не вслушивается. Он уже успел ознакомиться с отчётом Дисциплинарной комиссии и всеми подробностями вызволения Эмблы из загадочного устройства, а также с предварительным заключением местного техника. Гроб с корпусом из сосны и руническими элементами на крышке, сдерживающими энергетические импульсы. На задней части — допотопная панель управления. Некий камень погружён в ёмкость, наполненную кровью, к которой тянутся трубки. Рядом висит простейшая плата с Электро элементом и предохранителем, провода от которой тянутся к месту помещения тела. Дотторе осматривает конструкцию, думая, что делал её дилетант. — От Электро элемента под платой идёт электричество для первого убийства? — сразу уточняет он, и Эмбла кивает, поморщившись. — Видимо, заряд сильный. Нужно снять, измерить энергоёмкость, силу тока и частоту, — он садится на корточки, и упыри замолкают, когда он заглядывает под плату. — Сам по себе довольно крупный, видимо, предназначен для стимуляции. Плата очень простая, вся направлена на то, чтобы электричество било тело с необходимой периодичностью. Трубки работают как сообщающиеся сосуды, перетекание в ёмкость с кристаллом, видимо, происходит за счёт давления. Создатель этой машины, — Дотторе стучит по сосновым доскам и вздыхает, после чего оглядывается на Эмблу и переходит на каэнрийский, — даже хорошим предохранителем не озаботился. Будь у тебя Электро элемент, ты бы подорвала эту машину на месте. — Полагаю, стабилизация была ещё за счёт резонанса этого камня и того, который в меня вживили для удержания и захвата энергии, — она морщится и отвечает ему в тон, обходя гроб. Её голос на каэнрийском опускается ниже, появляются рокочущие ноты, и Предвестник невольно заслушивается. — Я не помню, как именно их сонастроили, но в момент начала работы они оба были с Гео и Крио, чтобы подавить меня. Потом Ливтрасир, видимо, сделал ставку на то, что использование преобразователя по назначению будет сбрасывать излишки энергии, а замыкание энергии уже между кристаллом-крюком, резонатором и телом не даст остановится процессу выработки и поглощения энергии. — Ливтрасир? — химера так выразительно закатывает глаза, что Дотторе вынужден вздохнуть и отложить свои вопросы, понимая, что сейчас Эмбла вряд ли расскажет что-либо. — Это неплохая система на бумаге, но само устройство — бездарная трата материала. — Весь Орден Бездны — бездарная трата ресурсов, таланта и сил Ведрфёльнира, но он уже существует почти пятьсот лет и мешает всем примерно столько же. Кстати-и, — звучит ядовито, после чего, повернувшись к стоящим у стены карателям, Суртхильд расплывается в улыбке и переходит на меж. — Молодые люди, не подскажете, здесь появлялись загадочные и страшные волки, или, может, ослеплённый мужчина, или рыженький юнец в обычной мондштадтской одежде?       Упыри переглядываются, но не отвечают, лишь парень помладше пилит Эмблу взглядом. Дотторе поднимается, чувствуя лёгкую неприязнь к очередному самовольству карателей, и подходит ближе к химере. От неё исходит тепло, но не привычное человеческое, а жгучее и злое, будто он снова оказался в пустыне под палящим солнцем. На мгновение он снова засматривается, ловит взглядом выточенные черты лица, тёмно-коричневые ресницы, тьму где-то на дне зрачков. Когда раздаётся голос одного из карателей, Предвестник даже не понимает сначала, о чём он говорит. Лишь сдерживает порыв протянуть руку и впиться в её бок пальцами, чтобы вспомнить, какого это.       В голове мелькает размытое воспоминание: полумрак, жёлтый свет, мерцание экранов с отчётами, стонущая, горячая Эмбла под ним. По телу пробегают мурашки, и Зандик вынужден глубоко вдохнуть, чтобы сдержать прокатившуюся по телу волну желания. — Предоставьте свои документы, будьте добры, — упырь говорит не по форме, явно сразу поняв, что перед ним не сотрудник исследовательского центра при Фатуи и тем более не служащая, но звучит сдержанно. — Мы не можем предоставлять вам документы и отчётность до момента согласования вашей кандидатуры и предоставления вам соответствующих полномочий. — Под мою ответственность, — вздохнув, произносит Дотторе, и каратель переводит взгляд на него, немного хмурясь. — Это Агриэль Кюри, исследовательница из исследовательского института Фонтейна, она любезно согласилась проконсультировать меня в аспекте элементального регулирования в данном механизме. — Товарищ Предвестник, если бы не вы, её бы вообще сюда не пустили, — выступает вперёд старший из упырей и отдаёт честь. — Капитан Малинин, оперативно-следственное управление Дисциплинарной комиссии Фатуи. Обязан предупредить, что доступ на данный объект ограничен в связи с розыскными мероприятиями, а все отчёты по этому делу были засекречены по личному приказу полковника Левина. — Мальчишка Ланцова решил этим лично заняться? — Дотторе улыбается, а капитан Малинин заметно мрачнеет, явно готовый вспомнить очередную мерзкую статью устава, запрещающую называть помощника главы ДКФ «мальчишкой». — Неужели вы не можете… — Зандик, милый, — рука Эмблы успокаивающе ложится ему на грудь, и Предвестник замолкает, глядя на её спокойное лицо и вдруг чувствуя, как щёки под маской начинают гореть. — Это был просто праздный интерес, не более. Полагаю, господа сотрудники комиссии не хотят нам как-либо мешать, но процедура тоже безусловно важна. Думаю, стоит пригласить механика для разбора машины, преобразователь сейчас неактивен и совершенно безопасен.       Оторопев, Дотторе смотрит на воркующую химеру и её весёлый взгляд и покорно замолкает. В голове, кажется, кто-то прошёлся блендером, и от её голоса там остаётся пюре вместо мозгов. Малинин благодарно кивает девушке, и Эмбла, изобразив книксен, бодро удаляется из избушки.       Предвестник выходит за ней, вдыхая холодный чистый воздух с привкусом смолы. Осматривает сани, на которых они приехали, нескольких офицеров пехоты, охраняющих территорию, и карателя в белой форме, потом лениво мажет по густому лесу и серому небу. Во рту становится слегка кисло, и он сглатывает, думая, что зима скоро закончится. — Агриэль Кюри по документам Фонтейна умерла двести девяносто лет назад, — произносит Эмбла на каэнрийском, поворачиваясь, и быстрым шагом приближается к нему. — Ты мог выбрать статью поновее, чтобы ни у кого не возникло лишних вопросов?       Зандик помнит эту статью. Он тогда думал, что Эмбла сгинула, а память о ней почти растворилась. Перестал думать о ней, искать хотя бы намёк на упоминание рыжей наги среди рассказов путешественников и Фатуи, приближавшихся к Каэнри’ах. А потом, как гром среди ясного неба, открыл какой-то научный журнал от скуки и увидел ответ на свою статью. Дерзкий и совершенно ненаучный по тону, при этом — разносящий оглашённые им принципы элементального регулирования в пух и прах. С тех пор раз в пятьдесят лет он вступал в научную перепалку на несколько выпусков журнала с неизвестным, ловя учёные насмешки и в тексте чувствуя уверенную руку женщины, которая бросила его посреди пустыни. При этом всё время пытался себя убедить, что не могла Эмбла так показаться ему, что не мог он действительно читать её труды эти столетия, но теперь он смотрит на её злое лицо и понимает, что не ошибся с автором.       Несмотря на разлуку в четыреста лет, нага умудрилась вцепиться в него клыками и когтями и влезть в его жизнь, и уже давно свила себе гнездо в уютном уголке. И теперь, когда Зандик смотрит на неё, он понимает, что даже если упыри протащат Эмблу по судам, местом её заключения станет его лаборатория. — Сотрудники комиссии всё равно узнают, кто ты такая, и вернут тебя во Дворец, это вопрос времени. — Это не значит, что ты должен был так легко оглашать всем мой возраст! — вскрикивает она, и Зандик хмурится, пытаясь понять, что именно ей не нравится. — Знаешь ли, не очень приятно знать, что тебе пятьсот лет! Я чувствую себя старухой.       Резким движением разгладив юбку тулупа, она разворачивается, скрипнув каблуками, и быстрым шагом устремляется к саням. Один из упырей, сопровождавших их в поезде, замечает это и тоже подходит, чтобы поздороваться и присоединиться к вознице на козлах.       А Зандик стоит, понимая, что он — полный идиот, влюблённый в невероятно эрудированную дуру.

***

      Вода, хлестнув по сапогам, неприятно затекает внутрь, и Кэйа морщится. Решив, что всё равно он будет мокрым, ротмистр вздыхает и ударом каблука по поверхности распространяет перед собой лёд, чтобы встать на него и продвинуться вперёд. Тонкий слой покачивается, способный выдержать лишь его вес, и Кэйа, оглянувшись и оценив массив воды, выставляет руку вперёд и делает мах. Крио, собравшись, энергией ледяных пустошей ударяет по тонкой ледяной платформе и выталкивает Альбериха в воздух, фиксируя на огромной застывшей волне.       Оказавшись напротив прищуренных глаз Морского Змея, с явной усмешкой (не на морде, но Кэйа уверен, что где-то в душе Вель над ним смеётся) глядящего на него, Кэйа строго указывает пальцем на берег и громко произносит: — Вельгунд, немедленно вернись на сушу!       Ответом ему служит только громкий и пренебрежительный «фырк» и маленькое облако капель из носа чудовища. Почувствовав, как от влаги у него начинают пушиться волосы, Кэйа морщится и всматривается в выражение морды, покрытой синей чешуёй. Вель не выглядит особо страшным, не обладает невероятной пастью с миллионами точёных зубов, но менее огромным и ехидным это его не делает. — Вельгунд! Твоя сестра будет недовольна твоим поведением! — он снова фыркает и подбирает своё длинное тело, чтобы сделать прыжок на глубину, и Кэйа недовольно взмахивает руками, стараясь удержаться, после чего прикрикивает: — Komdu fljótt heim aftur!       Вель только издаёт рёв и обрушивается в воду, скрываясь в поднявшихся огромных волнах, а ледяную башню Кэйи сметает его хвост. На мгновение потеряв равновесие и почувствовав, как спину тянет вниз, Альберих неловко взмахивает руками, словно пытаясь уцепиться за воздух, а потом, зафиксировав взглядом блеск капель и разлетающегося льда в солнце, даёт себе почувствовать разливающийся вокруг холод и перемещается.       Оказавшись на суше, он удерживает равновесие, затормозив каблуком, и делает несколько циклов вдохов и выдохов, достаточно глубоких, чтобы успокоиться. Кэйа не знает, что ему делать. Одно дело — неразумный морской змей. Другое — подросток-левиафан, который перенял у сестры невероятную наглость в таком объёме, что и представить сложно. Удивительно, что при этом большинство жителей Мондштадта, кто упоминал о Веле при Кэйе, описывали его как крайне вежливого и приятного мальчика. — Þú hagar þér eins og drullublóðugur krakki af lægri stigum! — прикрикнув на высунувшуюся рядом с берегом голову, Кэйа выпрямляется и разводит руки. — Вельгунд! Я скоро перестану с тобой разговаривать и приму меры!       Кэйа готов поклясться, что Вель на этом моменте закатывает глаза. Левиафан, ухнув, снова ускользает под толщу воды, пока над бухтой раздаётся смех.       Устало и длинно выдохнув, Кэйа переводит укорительный взгляд на веселящегося барда, сидящего на уступе на обрыве горы. — Весело тебе? — Не-ве-ро-ят-но! — восклицает Барбатос и бегло перебирает струны лиры, создавая незамысловатый мотив. Кэйа знает, что это за песня. Отец не раз напевал её себе под нос, когда они скитались по миру, восхваляя человеческую отвагу, силу Чёрного Солнца и решительность Алой Луны. — Пожалуй, лучшее, что я мог увидеть в это пробуждение — как наследник каэнрийской короны ругает подростка за обычные водные игры. — Я не наследник, — сдержав чуть не вырвавшееся оскорбление, Кэйа поворачивается к морю, смотря, как тело Веля извивается в воде. — Надо же, сам Барбатос занимал у меня денег на вино и так и не вернул. — Деньги — такой же ветер. То они есть, то их нет, — философски отмечает Венти и спрыгивает со скалы, совершенно не боясь разбиться, ведь его тут же подхватывают и мягко опускают на землю ветра. Снова ударив по струнам лиры и выдав что-то менее гармоничное, он напевает: — И продолжатся двадцатые годы… — Без мутящих воду и чуждых народу упаднических по-э-тов, — вторит ему голос Лив, и Кэйа поворачивается к карательнице. — От лишних карт зачистят колоду шестёрки-сексоты, в погонах идиоты, дураки в эполетах.       Она выглядит несчастной и вымотанной, глаза слегка подёрнуты чернотой Скверны, на висках и шее вылезли перья. Остановившись, она меланхолично обводит взглядом берег и поджимает губы, заметив резвящуюся в воде змеиную тушу. Потом, вздохнув, поворачивается к улыбающемуся Венти. — Всегда знала, что все Архонты — мрази. — Даже Царица? — уточняет он, явно веселясь, на что только Лив вздыхает. — Она — в первую очередь.       Посмотрев на Кэйю, на его мокрую одежду и уставшее выражение лица, карательница вдруг втягивает носом воздух, как будто всхлипывает, и слегка дрожащим голосом произносит: — Там… куча раненных в Соборе. Один ублюдок из Ордена устроил взрыв в Вольфендоме, прямо в нашем лагере. Я сказала Б-барбаре, что найду Веля, и что он поможет, но он достал уже, я не знаю, что со всем этим делать, за что браться, и…       Кэйа замечает, что она опять принялась царапать шею, из-за чего кожа, показывающаяся под перьями, краснеет. В пару шагов подойдя к карательнице, Альберих перехватывает её руки, желая остановить самоистязание. Искры бегут по её телу, жгут его кожу. Лив, кажется, с каждой секундой всё сильнее теряет контроль, и Кэйа слегка приседает, чтобы заглянуть в её увлажнившиеся глаза. — Отставить, майор, — Гёрлейст кривится так, словно её сейчас вырвет от упоминания её армейского чина. — Знаешь этого ублюдка? — Мой бывший. — Что? — Кэйе кажется, что ему послышалось, но Лив выглядит настолько несчастной, что он понимает — это не шутка. — Бывший? — Ливтрасир, архитектор Бездны. Я не знала, Кай, я даже не поняла, что он из Ордена. Казалось, что просто слегка с придурью, но потом он меня утопил, и оказалось, что этой придури лет сто минимум и что он в Инадзуме занимался сбором каких-то старых книжек про энергии Архонтов. А теперь этот поехавший здесь, наверняка и лавину ту он спустил, и Разрыв на Хребте — его рук дело. А сегодня — взрыв.       Протараторив всё на одном дыхании, она замолкает, и её крылышки за ушами печально повисают, как две замысловатые серёжки. Венти присвистывает и начинает напевать какую-то песенку на старомондштадтском о несчастной влюблённой деве, удаляясь бодрыми шагами в сторону развлекающегося Веля. Кэйа, осмотрев и бледную Лив, и обстановку на пляже, и выброшенные беснующимся левиафаном на песок водоросли, выпускает руки девушки и осторожно гладит её по голове. Конечно, такой жест странно смотрится, ведь он был рассчитан на помощь расстроенной Кли, а не взрослой карательнице самой крупной армии Тейвата, но Лив то ли теряется, то ли действительно принимает даже такую поддержку, и, кажется, перестаёт хныкать. — В госпитале Собора куча раненных после взрыва, и Барбаре нужна помощь. Правильно услышал? — когда Лив произносит «угу», Кэйа разворачивается и быстрым шагом приближается к кромке воды.       Вель, видимо, заметив сестру, уже приближается к берегу, заинтересованно наблюдая за открывшейся ему картиной. Кэйа, начиная раздражаться и на наглого подростка, и на играющего очередную серенаду Барбатоса, и даже на солнце, слишком больно слепящее глаза, снова взмахивает рукой — и Крио, ударив по волнам, замораживает их в огромную поляну. Вель недовольно фыркает и наклоняет голову, следя за тем, как ротмистр за пару скользящих шагов снова приближается к его морде. — Быстро вылез! Лив сказала, что в Соборе раненные, нужна твоя помощь, — Кэйа видит прищур левиафана и уже хочет прикрикнуть, чтобы до юнца наконец дошло, как Вель, взвившись, падает в воду.       Энергии выплёскиваются, брызги превращаются в рыб, птиц, подводных тварей, пузырями украшают небо. Кэйа, с трудом удержавшись на покачнувшейся платформе, удивлённо наблюдает за тем, как огромное тело левиафана распадается на потоки воды, а к нему подплывает совершенно нагой Вель.       Фыркнув и движением головы смахнув мокрую прядь голубых волос, он опирается на лёд платформы, и смотрит на изумлённого Кэйю, чтобы невинно спросить: — Шмоток не найдётся? Кажется, мои в озере остались.       Нахмурившись, Кэйа оглядывает сначала юношу, потом — местность. Лив слишком истощена, чтобы заставлять её прыгать до Мондштадта, и одеть Веля даже временно не во что. Раздумывая, как лучше поступить, чтобы как можно быстрее доставить подростка в Собор и не шокировать местных обнажённым мужским телом, тем более несовершеннолетнюю Барбару, он цепляется взглядом за что-то бренчащего Венти.       «Если бы Барбара узнала о таком, она бы меня публично распяла», — проносится в голове, но Кэйа ухмыляется, понимая, что его решение проблемы совершенно не мондштадтское, и при этом — абсолютно каэнрийское. — Лорд Барбатос! — Венти приоткрывает один глаз и хихикает, видя, как Кэйа упёр руки в бёдра. — Не соизволите ли вы отыскать для нашего целителя одежду? Желательно в пределах пары минут. Надеюсь, для вездесущего ветра рубашка, штаны и нижнее бельё не станут проблемой? — Надеюсь, для ротмистра Ордо Фавониус бутылка одуванчикового вина не станет проблемой? — вторит ему Барбатос, а потом подпрыгивает и растворяется в взвившихся ветрах. — Я услышал твоё желание, göfugasti Regent Alberich!       И Кэйа, не успев возмутиться и даже моргнуть пару раз, вдруг видит, как с неба на него валится комплект мужской одежды, а смех Барбатоса разносится по пляжу.

***

      Людочка, подавив вскрик, наблюдает за тем, как стоящая перед ней пастор осторожно цепляет кусок рукава шинели и тянет, пытаясь понять, получится ли избавиться от него. Пальцы, красные, как кирпичи, изрыты волдырями. В некоторых местах кожа прожглась насквозь, и красновато-розовое мясо покрылось чернотой. Воняет отвратительно: слегка сладковатой, при этом пережаренной говядиной. Барбара старается не дышать, но подвывающая от боли и горя Людочка с трудом держится в сознании, и потому пастору приходится постоянно подбадривать её и разговаривать, чтобы девушка не отключилась. — Думаю, мы сейчас попробуем отцепить от вас ткань вашего пальто. Оно, конечно, очень тёплое и крепкое, но, наверное, лучше будет потом получить для вас новое. Так, сейчас решим, как обезболить, и… — Барбара прерывается, когда скрипит дверь палаты, и хлопает глазами, видя всунувшегося в помещение Веля с мокрыми волосами. — Здравия желаю, — произносит он, интонацией совершенно не походя на военных, и почти сразу подлетает к Людочке. — Барбара, там с тобой хочет Кэйа переговорить. Я здесь разберусь, — сразу сев на корточки перед оторопевшей пациенткой, он улыбается ей. — Что у вас, ожог? — Д-д-до мяса, — дрожащим голосом произносит она, явно чуть не срываясь в вой, и Барбара уже хочет сказать, что так обращаться с пациентами нельзя, но Вель встревает первым: — Третья степень… не, четвёртой не назову. Ткани восстановим, но на перевязки походить придётся. Пара недель, и будете как новенькая. Только ногти будут ломкие, скорее всего. Уж извините, ногти — дело хрупкое, — он встаёт и подходит к окну, чтобы ополоснуть свои руки в тазу.       Барбара, отстранившись, замирает посреди палаты, пытаясь сориентироваться, пока ворвавшийся в палату парень сначала обрабатывает руки, потом, совершенно ни с кем не советуясь, что-то колдует, приложив руку к голове пострадавшей — и Людочка отключается. Уложив пациентку на спину, он методично снимает с неё рукава, обнажая обгоревшие участки, и только когда завершает это, наконец обращает внимание на следящую за ним Барбару.       А потом, очаровательно растянув губы в слегка клыкастой улыбке, произносит: — Пастор, вы очаровательна, и я очень рад такому зрителю, но сэр Альберих вполне ясно продекларировал, что если я не заберу у вас всю работу на сегодня и не освобожу вас, он откусит мне голову. Боюсь, слово ротмистра не может быть брош-шено на ветер, даже в Анемо Королевстве, а потому я умоляю вас, покиньте помещ-щение.       Голос его заливается в уши, запечатывается там, словно воском. Глядя в ярко-голубые глаза слегка вытянутой миндалевидной формы, слыша игривые интонации, Барбара на несколько секунд совершенно перестаёт понимать, где она находится. Следуя шипящим словам, она делает шаг, другой, и, кажется, проходит половину Собора, прежде чем уже в основном зале останавливается, растерянно оглядывается и осознаёт, что её выдворили из палаты с собственной пациенткой.

***

— Я надеюсь, он справится, — Кэйа смотрит на то, как сидящая на парапете Лив прикуривает, но сам от предложенной скрутки отказывается. — Что расскажешь о своём бывшем? — Рыжий, ублюдок, но не тот «живенький рыжий», про которого я говорила. «Живенький рыжий» — это Одиннадцатый Предвестник Фатуи, — сразу оговаривается она, и Кэйа, смотря на то, как Лив выпускает струю дыма изо рта и вдруг распахивает тёмные крылья, чтобы забраться с ногами на камень ограды и укрыться перьями, присвистывает. — Я щас подумала, что Ливтрасир мне понравился, потому что у меня вкус на рыжих и ёбнутых настроен.       Услышав такое неуместное откровение, Кэйа улыбается и опирается рядом с ней руками, рассматривая город. Ветер шевелит деревья, мельницы скрипят лопастями, гоняя жернова. Стая голубей облетает Мондштадт, словно на параде, а город под её крыльями начинает готовиться к Луди Гарпастум. У ворот снова какое-то столкновение, видимо, связанное с прибывающими в столицу Анемо Королевства гостями. Пока Лив курит, Кэйа думает, что уже тридцатого числа начнётся пятнадцатидневный фестиваль, и им придётся следить за порядком в городе. Толпа народу, торговцы, которые уже арендуют лавки, приедут со всего света. Праздник ветряных цветов начнётся вместе с апрельским новолунием, ознаменовав начало активного винного сезона.       Причмокнув и представляя вкус первого одуванчикового вина, которое он наверняка заберёт из запасов Дилюка для праздника, Кэйа смотрит на статую Анемо Архонта, под которой находятся те самые злополучные Гробы, и вдруг осознаёт. — Лив. — М? — Они ударят тридцатого числа.       Карательница, явно слишком усталая, чтобы даже пытаться изобразить отвращение и удивление, лишь бесцветным голосом уточняет: — У тебя от понимания, что Ливтрасир рыжий, внезапно открылась какая-то информация? — наконец в её речь возвращается оттенок сарказма, и Кэйа думает, что так с ней общаться намного легче, чем видеть совершенно забитую и измученную девчонку, готовую разрыдаться на месте. — Или причина в другом? — Тридцатого числа начнётся фестиваль. Если бы я был террористом, создающим повод для войны аж двух регионов, я бы очень хотел, чтобы моё представление увидело как можно больше людей. — И пострадало как можно больше людей. Ведь если те же торговцы из Ли Юэ окажутся в жертвах, и убиты они будут якобы фатуусами, Моракс быстро отменит все мирные договоры со Снежной, и сразу два государства у южной границы станут нашими врагами. — Настоящий карт-бланш для того, кто хочет воспользоваться неразберихой в своих целях, — отмечает Кэйа, и Лив кривится. — А сколько оружия продать можно всем сторонам после этого… — Марченко с его схемами заработка будет в восторге, — Лив поворачивается в сторону города и цокает. — А ещё это объясняет, в чём суть всей этой неразберихи. До этого меня слегка смущало, что они хотят без повода ударить по Мондштадту, это могло и не произвести такого эффекта, а это я просто не помнила, что у вас вообще весной есть какой-то фестиваль. Сколько у нас дней остаётся?       Она смотрит на помрачневшего ротмистра, и тот, осклабившись, после паузы отвечает: — Сегодня двадцатое. Осталось десять дней. — Значит, никакого нам сна. Нужно найти всех дезертиров и нейтрализовать как можно больше групп раньше, чем они успеют снабдить их оружием.       Услышав предложение, Кэйа опять оглядывается на город. В голове вертятся планы, имена осведомителей, известные ему точки сбора контрабандистов и прочего сброда, но он быстро отметает весь этот мусор. Нужно сделать так, чтобы у Лив уже к вечеру было не только разрешение на действия, но и карта с основными пунктами.       И если первое может обеспечить только Джинн, то второе он знает, как достать, и без участия Действующего Магистра. А потому Кэйа, взяв у Лив пару сигарет и попрощавшись, направляется на поиски самой неверующей монашки в городе.

***

      Снег, вереница кафельных полов, несколько окошек с уставшими лицами пограничников, и Аякс оказывается на другой стороне. Здесь небо такое же серое, погода такая же влажная и по-весеннему мерзкая, а лица людей такие же хмурые. Только чуть сильнее пахнет елью.       Глубоко втянув воздух ноздрями, он прислушивается к потокам энергии, кружащим в округе, и осознаёт, что мороз теперь не щиплет лицо издевательски. Вместо этого кожу тревожит колючий ветер. — Чувствуешь? — спрашивает он как будто в пустоту, но когда рядом раздаётся усталый и откровенно скучающий вздох, понимает — реплика достигла адресата.       Лида, поправив сумку, только хмурится и обводит окружение взглядом. Цепляется за белое поле с торчащими из-под тающего снега растениями, ели, шуршащие иголками под дуновением ветра, а также небольшое здание гостиницы рядом с дорогой, из бетона, но с стереотипной мондштадтской отделкой. Повернувшись к Аяксу, снайперша хмурится ещё сильнее и уточняет: — Что? — Что здесь энергии другие, — Лида смотрит на него, как на идиота, и Предвестник отворачивается. — Ладно, может, показалось.       Остальная часть дипмиссии медленно просачивается через здание пограничников, и Аякс смотрит на то, как Ваня галантно помогает красивой брюнетке, сотруднице отдела регулирования международных конфликтов Дисциплинарной комиссии, переступить через лужу. Милена присоединилась к ним только сейчас, но уже успела привлечь внимание большей части холостяков умным лицом и пышущим из неё уверенным спокойствием. Даже Новиков расплылся в очаровательной улыбке, приветствуя инспектора Солдатову, и Аякс вдруг отчётливо понимает, что будь у него хоть капля интереса к отношениям, он бы первым и бросился вести девушку под руку через весенние лужи. — Ты был до этого за пределами Снежной? — как-то невпопад уточняет карательница, громко втягивая воздух, а когда Аякс кивает, тут же спрашивает: — И как, сильно отличалось всё? — Я ездил пару раз в Фонтейн. Люди на первый взгляд другие, на деле — точно такие же. Еда — как на дворцовых балах. Одежда там была крайне вычурная у всех, а ещё очень влажно, — замечает Предвестник и поворачивается к карательнице, хлопая себя по груди и нащупывая так портсигар. — Но игрушки они интересные делают. — Одиннадцатый Предвестник у нас ценитель игрушек? — не удерживается от подколки Лида, а Аякс замечает, что у неё глаза красные, как будто она сейчас расплачется. — У меня трое младших, — вторя её тону, он поправляет растрепавшиеся рыжие волосы и вспоминает счастливы лица Тевкра и Антона, когда он приносил им очередную новинку. — Игрушки, одежда, всякие книжки. В Фонтейне много интересных вещей именно для детей, поэтому у меня обычно полдня уходит, чтобы найти что-то, что им понравится и удивит их. — Какой заботливый брат, — усмехнувшись, Лида поворачивается к лесу и принимает протянутую сигарету. — Даже интересно, как ты тогда с Государевой немилостью общался.       Аякс, затянувшись, поднимает взгляд к небу и заметно мрачнеет. На его скулах теряется краска, даже мелкие веснушки становятся темнее. Цокнув, Громова обводит затихшего генерал-майора взглядом и выносит вердикт: — Ты как будто боишься с ней увидеться, — Лида, шмыгнув носом, делает несколько шагов от входа, избегая образовывающейся толпы. — Мы общались примерно полгода, и часть этого общения была её работой, так что, — Аякс кривится, почти что выплёвывает дым в сторону и дает себе паузу, одновременно нагоняя карательницу широкими шагами, — может, хорошее отношение я сам себе придумал? — От Лив? Слушай, даже я в такие дебри размышлений не ухожу, хотя я вообще не понимала, зачем она, будучи княжной, со мной возится. Она специфичная, конечно, у нас, но дружить ради выгоды она не умеет.       На лице Тартальи отражается смесь недоверия и смирения. Он чувствует, как страхи, выбираясь наружу и разворачивая своими длинными когтями грудную клетку, мешают дышать, забивают горло, рвут внутренности. У него почти никогда не было друзей. Что в детстве, что в пехоте он был между семьёй и школой, семьёй и службой. Товарищи, приятели, собутыльники — их хватало. Они создавали шум и помогали чувствовать себя вписанным в общество, но из-за них же под конец дня и становилось тошно. А потом на отборе он познакомился с Лив и её братом, к которым привязался, как к родным. Затем встретил Влада Левина, и собутыльники его сократились до одного карателя, что вечно разрывался между девушкой, матерью и работой. И как-то сложилось, что доверие заслужили у него лишь единицы, хотя знаком он был по меньшей мере с сотней человек.       Глядя на курящую Лиду, держащую за ручку кофр с винтовкой, Аякс понимает, что за одиннадцать дней у него стало на одного друга больше. — Мы не видели её четыре года, кто знает, что в ней поменялось, — решившись, медленно проговаривает он своё главное опасение, и даже слыша свой голос, понимает, что выглядит наверняка невероятно несчастным. — И Вель… мы ладили, когда он жил во Дворце, но дети, когда растут, меняются вообще до неузнаваемости. Моя сестра Тоня так поменялась за последние годы, как будто я её вообще не знаю. — Мне от твоих мыслей сейчас самой стало страшно, мне-то с ней ещё работать.       Усмехнувшись, Громова поворачивается к выходу из КПП, наблюдая, как последний человек из их дипмиссии пересекает границу, с лёгкой руганью на надоедливых пограничников запихивая в мундир выездные документы. Долго и горько затянувшись, она наконец смотрит на Аякса, окончательно поникшего, и произносит то, отчего в его голове проясняется, но при этом становится слишком тошно: — Три дня до Мондштадта верхом в спокойном темпе. Через три дня узнаешь, как к тебе относится фатуйская княжна.       Похлопав его по плечу, Лида проходит вперёд, к виднеющимся у гостиницы скамейкам, а Аякс наблюдает за её походкой, после чего, вздохнув, нагоняет девушку и заводит какой-то разговор о том, была ли Лида за пределами Снежной и что она думает о грядущей встрече.       Двадцатого апреля пятьсот двадцатого года, в четырнадцать часов сорок восемь минут по времени города Кролевец, Одиннадцатый Предвестник Чайльд Тарталья, в сопровождении дипломатической миссии и трёх офицеров Дисциплинарной комиссии Фатуи, пересекает границу Королевства Снежная и вступает в регион ветров, не зная, что грядущие встречи отразятся на всей его судьбе.

***

      Медленно спускаясь по лестнице, Лив цепляется за перила, смотря на зреющий закат на горизонте. Пришлось бегать за реактивами для Веля, искать гримуар в его вещах, ругаясь на бардак. В результате большинство повреждений было нейтрализовано, даже Людочка с обгоревшими руками получила свою перевязку и проснулась со стремительно заживающими ладонями. Теперь сил совсем нет, и карательница в один момент позволяет себе остановиться и посмотреть на город. Ветер ласково колышет кудри, остужает перегруженную голову, и Лив понимает, что пока Кэйа не достал нужную информацию, у неё остаётся небольшой отрывок времени, чтобы отлежаться в ванной и поспать. Давая себе передышку, она подставляет лицо солнцу и прикрывает глаза, чтобы вслушаться в окружение.       Скрип мельниц. Смех детей. Небольшая, скорее профессиональная перепалка торговцев. Регинлейв наслаждается шумом города, живого и беспокойного, и чувствует, как усталость, застыв в органах, переплетается с жутчайшим желанием рвануть, исследовать каждый ветряной поток, изрезать крыльями, а после рухнуть в пике, чувствуя, как сопротивление воздуха пытается спасти её от прямого столкновения с землёй.       Втянув носом запахи мяса, сладких весенних цветов, вина, влаги и медовухи, она довольно выдыхает и поворачивает голову, встречаясь взглядом с карими глазами.       Павел Иванович, спускаясь по лестнице, смотрит только на неё, словно забыв о прекрасном мире вокруг. В нём явно зреет обида, неприятной горечью отравляющая язык, и какое-то смятение. Наблюдая за красивым лицом, Лив почти уверена, что он сдерживает тираду, и что причина этой тирады лежит у неё в сумке на плече.       Когда он приближается и останавливается в паре шагов, Лив подтягивает к себе ремешок и произносит: — Я прошу прощения, Павел Иванович.       Ей бы хотелось увидеть удивление или услышать поспешное: «Нет, всё в порядке, ничего страшного», но Аксёнов молчит. Только останавливается рядом, окатывая запахом мускуса и одеколоном с привкусом медовухи, и опирается на перила, словно готовый к скандалу. Порывшись в сумке, Лив достаёт записную книжку, в которой ещё прошлым вечером аккуратно разглаживала страницы, и протягивает её владельцу. Длинные пальцы (видимо, Гёрлейст слишком устала, потому что при взгляде на них все приличные мысли за секунду выметает из головы) сжимаются на чёрной коже обложки, и карательница отпускает предмет.       Они стоят с минуту в тяжёлой тишине, прежде чем Аксёнов наконец спрашивает: — Зачем вы это сделали?       Лив опускает глаза. Ответ ему не понравится, она точно знает. Старые привычки так просто не вытравишь, и только сейчас она понимает, насколько может быть неприятным подобный поступок. Резко накатывают стыд и осознание, и Гёрлейст, чувствуя, как прячут покрасневшие уши головные крылышки, понижает голос. — Хотела достать информацию, действовала по привычке, — Павел хмурится, и Лив цепляется взглядом за пуговицу на его рубашке. Сегодня он без мундира — видимо, рабочий день закончился, или не его дежурство. — Нащупала записную книжку — вытащила, просмотрела, запомнила необходимое. — А попросить? — хрипит дипломат. Гёрлейст, услышав такое предложение, чувствует себя полной дурой. — Я же на вашей стороне, я мог бы просто дать вам необходимую информацию, а не… вот так. Я думал, что я её потерял, и теперь Марченко приставит мне пистолет ко лбу. — Скорее я его посажу на кол, — пробрасывает карательница, кривясь. Потом, дав себе мгновение передышки и зацепившись взглядом за слепую девушку, перебирающую пальцами цветок одуванчика, Лив тихо произносит, ощущая, как падает в яму стыда, и несколько раз запинается, пытаясь подобрать слова: — Я… мне… Павел, я…       Мозг, не придумав что-то вразумительное, так и останавливается. Кажется, Лив краснеет, голова гудит, пока она пытается хотя бы что-то придумать. От разочарованного вздоха рядом становится страшно, и мерзко, когда слышит следующий вопрос. — Поцеловали вы меня тоже лишь потому, что хотели достать информацию? — Нет! — почти перебив его, Лив поворачивается к дипломату. На его хмуром лице ни одной внятной эмоции, и перепуганная таким суждением, слишком уставшая, чтобы даже съязвить в шутку, Гёрлейст повторяет: — Нет, не поэтому! — Тогда почему? Такой удобный способ ведь достать у меня из кармана что-либо… — Да потому что захотела! Козёл, — чувствуя, как гнев мешается с обидой от такого подозрения и всепоглощающим стыдом за грустное лицо Павла, она не сдерживает ругательство и дёргается в сторону, словно хочет сбежать.       Мужская рука проворно хватает её за локоть, и Павел тянет Лив на себя. По инерции впечатавшись в него, карательница вся замирает, глядя на красивое лицо дипломата, пока он, шумно дыша, что-то высматривает в ней. Невольно Лив тоже берётся за его руки, вцепляясь ногтями в ткань рубашки на плечах, и шумно дышит, думая, ударить ли его током и сбежать, или остаться и выдержать пару минут унижений, надеясь на последующее прощение.       Павел наклоняется, его лицо оказывается совсем близко, так, что Лив чувствует на щеке его дыхание. Разглядывая его радужки, пронизанные тонкими чёрными линиями, Гёрлейст замирает, не зная, хочет она сбежать и не появляться перед ним окончательно или же прижаться как можно ближе, и краем мысли заодно осознаёт, что после дня беготни от неё наверняка не очень приятно пахнет.       «Розалина бы меня за такое убила», — проносится в голове, пока они стоят, вцепившись друг в друга. — Захотела? — снова почему-то спрашивает Павел, что-то высматривая в её лице. — Да. А что ты хочешь услышать? Что это была производственная необходимость? — он мрачнеет, и Лив не сдерживает усмешку. — Половина правды. Извини, Пашенька, — как-то соскочив на фамильярное обращение, карательница не успевает прикусить язык, — у меня характер мерзкий, я люблю мешать приятное с полезным. Ты — приятное, твоя книжка — полезное. — Ты ужасно оправдываешься, княжна, — констатирует он совсем мрачно. — Веду себя тоже так себе, но дипломатам вроде тебя, видимо, проблемные нравятся. Как и странные методы допроса с пристрастием.       Цокнув, Павел вздыхает и отводит взгляд, а разочарованное выражение уходит с его лица. «Проверял», — догадывается Лив, припоминая, что Синьора обожала учить своих протеже непротокольным, но при этом крайне эффективным методам получения информации. Теперь Гёрлейст готова поставить пару тысяч моры, что Аксёнов сразу понял, что целовала она его из прихоти, а не из желания обвести вокруг пальца, но быстро осознаёт, что даже Кэйе подобный спор не предложит. По тому, как Павел осторожно держит её в своих руках, и так всё понятно. — Простите, ваше сиятельство, я слышал достаточно о вашем воспитании, чтобы не решиться на прямой вопрос, — Лив на это только закатывает глаза, и Павел отступает, всё ещё сжимая её правый локоть. — На самом деле я хотел сообщить, что Марченко узнал о том, что ты в Мондштадте, и поручил мне тебя найти. Но книжку тоже нужно было вернуть как можно скорее, тут моё расписание обходов и последние сводки проверок, — он берёт её с перил и поднимает в воздух, как бы демонстрируя, что при всей лёгкости блокнота в нём таится слишком много важной информации. — На кой чёрт я Марченко? — нахмурившись, Лив заставляет себя начать думать, пока Павел заметно вздыхает. — Что? Что-то неприятное? — Он подал это как необходимость найти, — Аксёнов спотыкается, словно думает, сказать ему или нет, и в итоге решается: — найти невесту Тартальи. По крайней мере, он считает именно так.       Лив впадает в ступор. Глядя то ли на Павла, то ли сквозь него, она думает, что где-то её жизнь точно повернула не туда и что происходящее — полный бред. Обрывки мыслей проносятся в голове, пока она отступает и поворачивается лицом к городу. Павел следит за её реакцией, но ничего не говорит, лишь теребит закладку в записной книжке.       Рассмотрев внимательно контуры розовых облаков и вспомнив, как ярко горели глаза Аякса под лучами солнца, Лив вздыхает и выдаёт: — Что ж, тогда устроим ему знакомство с самой капризной княжной во всём Тейвате, — Павел Иванович выгибает бровь, а в голосе карательницы слышатся задорные ноты. — Как думаете, получится организовать? — Если княжна наденет платье, а не рабочие штаны — думаю, получится. Например, послезавтра вечером, на приёме у Лоуренсов в честь наступающего праздника весны, — подхватив её тон, дополняет Аксёнов.       Лив только кивает на прощание и быстрым шагом спускается по лестнице, думая, как ей за пару дней превратиться в ту дворцовую леди, которую из неё лепила в своё время Синьора, как останавливается, услышав оклик: — Княжна! — Павел, уже поднявшийся на один пролёт, смотрит на неё явно повеселевшими глазами. — Какие цветы вам нравятся? — Омела и яблоня! — и, посмотрев на оторопевшего дипломата, явно не ожидавшего услышать что-то подобное, со смехом уходит через площадь в сторону квартиры.

***

      Лошади роют начавший таять снег, снежная гроза клокочет в воздухе, метель хлещет по лицам. Упыри, взбешённые в который раз сбежавшей заключённой, несутся с огромной скоростью. Дотторе, пришпорив своего коня, догоняет, чувствуя, как злость раздирает его изнутри.       Сбежала перед ужином. Весь день возилась с ним и с механиком, разбирая преобразователь на детали и обсуждая, как его запустить, а потом исчезла с метеоритом, как только её отпустили помыться в ванной. Он даже не сразу понял, что её нет. Просто хотел позвать Эмблу в столовую и обсудить метеорит, который они обнаружили в машине, а также способы его обработки, зашёл в выделенную ей комнату и увидел закрытую дверь в ванную. Минут пять говорил, увлечённый, пока до него не дошло, что дверь закрыта, а вот окно из ванной на балкон распахнуто и надрывно скрипит.       И теперь они гонят через лес. Впереди, на поляне рядом с избой, сияет алое, и Зандик не хочет думать, что именно там происходит. Но когда дорога становится шире, и появляется возможность обогнать всех карателей, чтобы увидеть всё своими глазами, пришпоривает коня.       И, попав на поляну, замирает, удивлённый и восхищённый.       Посреди укрытой мокрым снегом долины стоит Эмбла. Её алые волосы развеваются, как некогда было в пустыне. Тулуп трепещет на ветру, а руки вытянуты вверх. В ладонях её виднеется сияющий алым метеорит, и из него, подобно звёздам, исторгается свет. Луч этот проходит в облака, и в месте их столкновения сгущается воронка Разрыва Бездны. Тьма фиолетовыми волнами заволакивает грозовое небо, а ужаснувшиеся открывшейся картине каратели останавливаются, переругиваясь и пытаясь понять, что им делать.       А Зандик, заворожённый, слушает громкий голос Авангарда Каэнри’ах, читающего свою чёрную клятву: — Не по справедливости проклятье постигло великое древнее королевство, превратившее его народ в чудовищ. Рыцарю мириться с таким злодейством не подобает. Ежели Бездна — имя твоё, на верность тебе я присягаю! — маленькая пауза не даёт опомниться, а луч света увеличивается, и кто-то уже кричит, что нужно спасаться, когда Эмбла, заметно растянув губы в улыбке, дополняет: — Сталью и кровью, властью и болью. Учение о Воле: пожирающее пламя Сурта!       И вспышка огня озаряет мир, а последнее, что успевает увидеть Зандик — как метеорит стекает по руке Эмблы, словно растопленный металл, и Разрыв, натужно ухнув, закрывается.       Чтобы наступившую глухую тьму разрезал огонь, оплетающий новорождённый проклятый меч.