Ежели Бездна — имя твоё...

Если все составные части исходного объекта были заменены, остаётся ли объект тем же объектом?

— Парадокс Тесея.

      Мерно капающая в пробирку жидкость зеленовато-бурого цвета попадает в белый раствор и теряет свой окрас. Вель сидит рядом, прищурившись, и наблюдает за процессом, морща нос от запаха лягушачьего яда. С размягчающей жидкостью справится даже вчерашний абитуриент, поэтому Альбедо оставил на него весь процесс обработки метеорита одного. На всякий случай проверив кран осторожным касанием, парень отворачивается, зевает себе в плечо и, убрав руки, облокачивается на стул. Спал он часа четыре, потом вернулся в Ордо, где Альбедо и Лиза долго пытались придумать, как им прервать работу системы гробов. Ничего путного в голову не пришло, и после этого Вель, наконец, дорвался до лаборатории, где занялся предварительной подготовкой реактивов под строгим контролем алхимика. Вскоре вернулись Лив и Кэйа, с каплями человеческой крови на рукавах и довольными лицами, настолько, что даже сестра перестала выглядеть такой худой, словно завтра ей придётся лечь в санаторий, и отдали им метеориты — и теперь Вель должен обработать пару образцов и посмотреть, что поменяется.       Взяв в руки один из камней и положив его на металлический стол, Альвальди привычным движением окутывает его водой и замирает с растопыренными пальцами. Потом, глубоко вдохнув, властно поднимает руку — и Гидро туман распространяется вокруг, бесконечно колеблясь с разной частотой. Вель наблюдает за этим, а потом берёт блокнот и начинает записывать, привычно переводя наблюдаемое в точные данные. Уплотнившийся туман с частыми колебаниями становится слоем с высокой зарядкой энергии, рассеянный и лишь слегка подрагивающий — статичными частями. Зарисовав структуру и сделав себе несколько пометок об особо активных зонах, Вель убирает камень и находит ещё один необработанный метеорит, после чего проводит с ним ту же манипуляцию. Быстро проверяет раствор и возвращается к записям, насвистывая под нос что-то, то ли популярный мотив, то ли вариацию на снежнянский гимн. Сравнив зарисовки и выбрав себе эталон из двух метеоритов, он, наконец, кладёт второй в небольшую железную тару, натягивает на пальцы перчатки и берёт в руки колбу с раствором лягушачьего яда. — Ну что ж, поехали, — и, поморщившись от резкого запаха, он пару раз взбалтывает жидкость, а когда та начинает шипеть в ёмкости — выливает на метеорит.       Белая пена окутывает камень, тут же начинают выступать какие-то цветные следы, и Вель слегка щурит миндалевидные глаза, чтобы точно увидеть и заметить каждую деталь. Сначала ему кажется, что метеорит ведёт себя как обычная горная порода, но вскоре парень замечает, что железная тара начала плавится, и только успевает отскочить — как метеорит взрывается синим и зелёным светом.       Звон в ушах оказывается страшно болезненным, таким, что у него даже челюсть начинает сводить. Вель, жмурясь, ощупывает лицо и пытается понять, ранено ли оно, потом осознаёт, что ничего, кроме усиления отвратительного запаха, не поменялось. Свет медленно угасает, и парень чувствует, как энергия, до этого спокойно существовавшая рассеянно в воздухе, начинает тянутся к пустоте, образовавшейся в метеорите. — А… так оно… — не сформулировав вслух свою мысль, Вель протирает глаза и быстро подходит ближе, снова окутывает метеорит водой, затем превращает её в туман и смотрит на то, как тот плотно сбивается почти без колебаний. — Нет энергии… интересно, как они это обнаружили вообще.       Дверь скрипит несмазанными петлями, и парень оборачивается, смотря на встревоженного Альбедо. Алхимик явно бежал сюда, возможно, услышав взрыв, но быстро успокаивается, когда понимает, что лаборатория цела, а Вель в порядке. — От стандартного размягчающего состава метеориты теряют всю свою энергоструктуру и начинают притягивать окружающую энергию, пока, видимо, не наполнятся, — не утруждаясь приветствием, Альвальди указывает на собственное материализованное Гидро, которое начинает почти что втягиваться в камень. — Видимо, лягушачий яд нарушает не только оболочку? — Или нарушение качества верхнего слоя метеорита и его размягчение — побочный эффект, — Альбедо закатывает рукава и берёт перчатки, чтобы натянуть их и встать рядом. — В дикой природе лягушачий яд считается опасным, так как многие магические существа имеют иммунитет к ядам самим по себе, но он временно прерывает поглощение и преобразование сил элементов. Видимо, здесь он действует также, как на органику. — Скорее всего, это связано со сложной структурой метеорита, — прибавляет Вель, и Альбедо, принявшийся осторожно тыкать переливающийся кусок камня, смотрит в его записи. — Изначальная структура сложная, сделана слоями: низкочастотные и рассеянные внутри, плотные и высокочастотные снаружи. Учитывая, что это ядра звёзд, скорее всего, внутри изначально должна была быть энергия, но когда она закончилась, внешняя оболочка сохранилась, а метеорит упал в Тейват.       Альбедо только кивает, а потом отдаляется от стола и принимается искать свои инструменты, одновременно проговаривая, что он собирается вскрыть камень и Вель может сходить поспать.       Альвальди, зевнув, оставляет свой блокнот и согласно удаляется, понимая, что голова у него скрипит и от него сейчас не будет никакого толку.

***

      Прикрыв дверь, Вель оглядывается и долго втягивает воздух носом, различая привычный запах табака Лив, шампуня, шашлычков из «Весёлого охотника», кажется, с беконом, грибами, куриным мясом, цукини, и…       Замерев, юноша смотрит на своё отражение в зеркале, замечая высунувшийся раздвоенный язык. Рот тут же предательски закрывается, но Вель подходит к туалетному столику у стены и сам скалится, разглядывая удлинившиеся клыки и мелькающую между ними алую полоску. Поймав неожиданно тонкий язык, он рассматривает его какое-то время и пытается понять, будет ли ему удобно есть с такой маленькой мышцей, если его рот меньше при этом не стал. Пока он разглядывает новые зубы, явно крепче и острее предыдущих, по телу прокатывается вибрация, от ног до макушки, и Велю не нужно даже поворачиваться, чтобы разглядеть в фиолетовой вспышке переместившуюся к нему Лив. — Клыки вылезли? — спрашивает она, и по хриплому голосу Вель делает вывод, что сестра спала. — Ага, и яз-с-с-сык, — сорвавшись на шипение, он прикрывает рот и оборачивается, а Лив только приподнимает брови с таким выражением, что Велю становится стыдно. — Ещё и шипит на меня, никакого уважения к старшим, — вздохнув, она разминает плечо и кивает в сторону кухни. — Я еды купила, поешь, пожалуйста. Я спать, завтра надо будет проверить пару мест, где рыцари находили что-то похожее на… — зевнув, она прерывается, и крылья за её ушами выгибаются в такт. — Короче, дел до пизды. — Не думала, что в этом замешаны Фатуи? — обогнув сестру, Вель идёт на кухню и чувствует, как щиплет электричество кожа, а потому не удивляется, когда её голос звучит уже из небольшой столовой. — С самого начала. Так охуенно обвести вокруг пальца погранцов и таскать контрабанду пуль, ещё и без маркировок… — лампа зажигается электричеством от щелчка пальцев Лив, а Вель, улыбнувшись, подходит к столу и заглядывает в пакет, облизнувшись и почувствовав, что язык вернулся в норму. — Скорее всего, пули изначально такими были отлиты. Условный брак партии, списание, продажа или передача, перевозка до границы, там всё это как-то оформляется или перекидывается благодаря знакомым и кумам, привозится сюда, раздаётся нескольким контрольным фатуусам и подчинённым им бандам похитителей сокровищ. Провести такое через столько инстанций без риска быть пойманными и посаженными на бутылку, ну-у… — поморщившись, она взлохмачивает волосы и ставит ногу на стул, обнимая её. — А ещё то, что сразу после последней проверки и приезда Синьоры предыдущий глава филиала, Андрей Клюквин, скончался, — скинув с плеч хаори на диван, Вель берёт чашку и наливает себе воду, а потом берёт с открытой полки очередной порошок, призванный ослабить его астму. — Я, кстати, поспрашивал у патрульных Ордо, нынешнего главу раньше часто видели на проверках на Драконьем Хребте. — Обхаживал угодья. Знаешь, как зовут? — Лив, зевнув, поворачивает голову к брату, и он замечает её горящий взгляд. — Фёдор Матвеевич, кажется, Марченко. В книжке атташе твоего написано, он на него целое досье составил, — и Вель смеётся, видя, как по телу Лив бегут искры. — И нет, я не роюсь в твоих вещах, я их просто стираю. — Спасибо за заботу.       Какое-то время они сидят в тишине, и Вель, перекусив, наблюдает за тем, как тлеют остатки весеннего заката. День здесь кажется тёплым и долгим, ночь — светлой и мягкой. От свежих ветров, несущих ноты моря, дышится легче, и Вель думает, что было бы неплохо остаться здесь ещё на какое-то время. Лив такие мысли говорить не хочется: как только дело закончится, сестре станет скучно, и она сама вернётся в Снежную, не способная усидеть на месте, или вдруг исчезнет, чтобы мелькнуть в Фонтейне или на базарах Сумеру. Альвальди уверен, что она потащит его с собой, пока он наконец не объявит, что не хочет больше путешествий, и не будь у государств Архонтов, границ, армий, а у них — долгов и обязательств, они бы уже объездили весь Тейват, пролезли бы в каждый уголок этого огромного мира. Заметив взлетевшие зонтики одуванчиков, Вель поворачивается к сестре и спрашивает: — Если бы Боги могли бы исполнить любое твоё желание — какое бы это желание было?       Сжав губы, Лив думает несколько секунд, а потом, сложив головные крылья удобнее, хрипло отвечает: — Чтобы не было Падения. — Почему именно его? — глотнув воды, Вель тянется к лежащей на столе упаковке клюквы в сахаре. — В мире довольно много событий, которые стали его причиной. — Если бы не Падение, Ордена Бездны бы не было, а мы бы не были должниками мёртвого королевства и… ну… вот этим, — она показывает на свои крылышки, и Вель вздыхает. — Я знаю, в нашей жизни это ничего не поменяет. Но желать чего-то в духе «чтобы никогда не было войн» тоже глупо. Люди — дерьмо, легче в таком случае от них избавиться вообще. Возможно, отсутствие Падения Каэнрии бы поменяло что-то в целом. Может, к этому моменту государство бы распалось само, просто без уничтожения Скверной огромных регионов. Или… я не знаю, — взмахнув рукой, она обводит комнату. — Как Панталоне говорил? — История не терпит сослагательного наклонения, — хмыкнув, Альвальди смотрит на раздавленную им ягоду, чей розовый сок превратил сахарную пудру в месиво. — В лавке были? — Да, там кто-то привёз товары из Снежной, — прикрыв глаза, Лив откидывается на спинку стула. — А ты бы что пожелал?       Горько улыбнувшись и взглянув ещё раз на яркие звёзды за окном, Вель тихо отвечает, зная, что сестра его поймёт: — Быть человеком.

***

      Из ящика вываливаются письма и ручки, на столе оказывается ворох никому не нужных отчётов и протоколов. Павел, копаясь в них, с ужасом то осматривает эту кучу бумаг, то охлопывает карманы своего мундира, висящего на спинке кресла. Бесполезно. Он перерыл уже весь кабинет, но так и не нашёл своей записной книжки. Там мало того, что записи о всех его осмотрах местности, так ещё и список улик на Марченко, нарытых им за три месяца командировки. Синьора просила его разобраться в этом, проследить, чтобы филиал не стал проблемой, а теперь всё трещит по швам, от войны с Мондштадтом их отделяет только пара публичных акций от подставных фатуусов и какой-нибудь дурацкий casus belli, и заметки, в которых есть хотя бы намётки решений, потерялись. Если, в худшем случае, записную книжку не украли, ведь тогда Марченко посадит его на кол при первом же удобном случае.       Остановившись посреди кабинета, Павел понимает, что теперь просто бесцельно мечется от стены к стене, а кто-то стучит в дверь. Глубоко вдохнув и выдохнув, он резко оправляет манжеты форменного бадлона и, взглянув в зеркало, приглаживает волосы, после чего произносит: — Входите!       Скрипят петли, и в дверном проёме появляется Фёдор Матвеевич. Мужчина среднего роста, с русыми, коротко остриженными волосами. Он несколько удивлённо оглядывает кабинет, выглядящий так, словно по нему прошлась буря, и, хохотнув, уточняет: — Павел Иванович, что-то случилось? Такой бардак… — Письмо от мамы потерял, — не моргнув, откликается Павел и приближается к столу первым, чтобы начать шевелить бумаги, словно он действительно судорожно ищет весточку от родителей. — Вы же знаете, она женщина нервная, когда ей быстро не отвечаешь. А я потерял письмо, и отписаться просто так не могу, заметит. — Жениться тебе пора, Паша, — улыбнувшись, Марченко проходит мимо стола к окну и открывает коробку с нюхательным табаком, громко втягивая порошок. — А то всё работа и письма родителям. Сколько тебе, двадцать два? — Двадцать три, — поправляет его Павел, продолжая имитировать поиски, но уже без энтузиазма. — В январе исполнилось. — Вот! Самое время совершать глупые ошибки, влюбляться в девушек, цветочки там, рестораны… а то будешь, как я или как Новиков. Пятнадцать лет на службе, а Бездна знает, на что потратил, — вздохнув, он отряхивает рукав от табака и поворачивается. — Кстати, о молодой и горячей крови. К нам тут начальство собралось.       Приблизившись к столу, Фёдор Матвеевич достаёт из внутреннего кармана письмо и показывает конверт со вскрытым сургучом. Разглядев печать в виде бабочки, Павел щурится и забирает его из рук Марченко, тут же доставая сложенный лист. Размашистым почерком с аристократическим наклоном в письме значится, кроме официальных обращений и прощаний, короткое:

В ближайшую неделю, если не предвидится задержек, в Мондштадт прибудет Одиннадцатый Предвестник Фатуи, Чайльд Тарталья. Необходимо оказать тёплый приём и всяческое содействие для выполнения личного поручения.

      Подробностей нет, но Павел, понимая, что Синьора не будет писать по пустякам, поджимает губы и возвращает бумагу Марченко. Тот, вздохнув, прячет её, после чего вытаскивает из какого-то кармана платок и шумно высмаркивается, избавляясь от излишков табака. Пахнет это порошковое варево неприятно, но Павел не зря учился у Предвестницы все эти годы, а потому спокойно переносит вонь. — Этот… Тарталья, как я знаю, крайне проблемный. А ещё, но это по секрету, — наклонившись, словно в пустом кабинете спящего посольства их могут подслушать, Фёдор Матвеевич приближается к Павлу и понижает голос: — он, кажется, приехал забирать невесту. Мне мой друг с границы прислал весточку, что им уже доставили обновлённые документы на старшую дочь Пьеро. А слухи разные ходили… — Интересно, откуда она в Мондштадте, — поддерживая его интонацию, Аксёнов тоже снижает голос. — Я от фрейлин слышал, что она его бросила и сбежала в Инадзуму с каким-то юнцом. — Фрейлины многое щебечут, дурачьё, — улыбаясь, Фёдор Матвеевич шмыгает носом и даёт ему лёгкий подзатыльник. — Не важно, какие там отношения у дочки Пьеро и этого юнца. Если она в Мондштадте — найди её, как можно быстрее, понял? Не можем же мы княжну оставлять без защиты во вражеском государстве!       И, разведя руками, Марченко кланяется и коротко прощается, желая успешных поисков. Павел же, дождавшись, когда дверь закроется, падает в кресло и цедит короткое: «Блядство».       А потом, привычно проведя руками по карманам мундира, так соблазнительно торчащим для любого вора, понимает, что лишь один раз за последнее время он совершенно забывал о безопасности и сохранности своих вещей.       Когда целовал княжну, которая славилась во Дворце не безупречным стилем или прекрасными манерами, а привычкой сбегать при каждом удобном случае, воровать из библиотеки и ввязываться во все конфликты, которые только успевали созреть.

***

      Стоит солнцу подняться над горизонтом, через ворота Мондштадта пробегает небольшая фигура. Дремлющий патрульный, дёрнувшись, никого не видит, а потому тут же сжимается, чувствуя пробирающий холод утренних сумерек, и снова засыпает. Зато карательницу замечает другой охранник города.       Ему не требуется много сил. Чёрные цепи легко переправляют его на через крепостную стену, и он, спрятавшись за деревом закатника, наблюдает, как Лив преодолевает мост и бодрым шагом направляется в сторону Спрингвейла.       Вскоре она скрывается меж холмов, и Дилюк, воспользовавшись этим, с помощью Глаза Порчи перекидывает себя на другую сторону и виляет к деревьям, стараясь поспеть и не выдать себя. Сомнений в том, что Лив не хочет навредить Мондштадту сейчас, у него нет, но после разговора в кабинете он понимает, что оставить её без присмотра он не может.       «Обычные упыри не знают личные дела Предвестников», — думает он, бесшумно преодолевая очередной десяток метров.       То разнообразие странностей, которыми были окружены Лив и Вель, он не смог бы пересчитать и по пальцам рук и ног. Хорошее образование при внешней неотёсанности, невероятная уверенность в себе у обоих, высокий чин для девчонки, официально живущей в этом мире всего двадцать лет, детальное понимание работы каждого отдела. Та информация, которая доставалась Дилюку во время путешествия по Снежной кровью, болью и огромными суммами, у Гёрлейст была сама по себе. За несколько дней унылой работы со счетами и отчётами на винокурне он успел обработать всё известное, много раз пытался представить, откуда у простого майора знание настоящих имён Предвестников, но каждое оправдание казалось неубедительным.       Решив, что нужно разобраться с этим вопросом как можно скорее, Дилюк прячется за очередным деревом и вдруг чувствует обжигающий укус электричества, прежде чем перед ним материализуется Лив. — Góðan dag! — отряхивая руки, она улыбается так довольно, словно не её сейчас преследовали. — Опять подозреваешь меня в чём-то?       Отойдя на пару шагов, чтобы не нарушать чужое личное пространство, Рагнвиндр только выдаёт привычное «хмпф». Высказывать свои догадки он не спешит, но карательница выглядит почти что весёлой и, неожиданно улыбнувшись, кивает на дорогу и выдаёт: — У Вольфендома была исследовательская группа Фатуи, хочу проверить, может, там тоже был Орден или туда контрабанду доставляли. Пойдёшь? — Полагаю, подобные операции упырей не должны проходить в присутствии гражданских других королевств, — оправив капюшон, Дилюк щелчком сворачивает цепи, а Лив уже устремляется вперёд так, словно он за ней последует. — Какой умный, посмотрите на него! Может, тебе надо в Фатуи? Социальное страхование, выплаты. На детей, если продолжишь служить, распространяется программа защиты близких. А также всякие льготы, пенсии, зарплата нормальная и прочая социальная мишура. Конечно, работа сопряжена с риском, но и за это у нас платят, — увидев скривившееся лицо винодела, она низко смеётся. — Мамашка рядом, как бонус. Сможешь спросить у неё, что ей двигало, когда она в семнадцать лет залетела. — В твоём прекрасном плане я, конечно же, займу место Десятого? — ни секунды не сомневаясь, уточняет Дилюк и равняется с ней, заодно проверяя, не следует за ними кто-то ещё. — Конечно. Тебя даже учить не придётся, готовый Предвестник. Да и Фатуи не хватает молодой крови, уверена, Аяксу и Авроре уже все кости перемыли от скуки, так как они самые молодые на данный момент.       Прервав своё щебетание, она на ходу достаёт из сумки лицензию и сверяется с магической картой. Рагнвиндр, нахмурившись, заглядывает и замечает метку на Нагорье Ревущих Ветров, между Вольфендомом и Горами Светлой Короны. Отогнув бумагу, он прослеживает пальцем несколько путей, после чего указывает на точку телепортации, стоящую неподалёку от метки, и предлагает: — Если тебе нужно как можно скорее добраться до этих руин, то можно воспользоваться телепортом. — Меня вырвет, — ни капли не смущаясь, Лив покачивает головой. — К тому же, вот тут, как я поняла, горы? А подземелье, которое изучали Фатуи, в долине между ними. Я горы тоже хочу осмотреть, и точка для обзора тут будет лучше. Можно переместиться, но лучше куда-нибудь, где можно быстро добраться до этих гор. — Значит, в Вольфендом. Там есть тропинка, как раз выведет к подножью горы с другой стороны, — услышав короткий смешок со стороны, Дилюк вздыхает и уточняет: — Что? — Я вчера говорила Каю, что хочу пойти осмотреться, чтобы на рыцарей в случае чего не наткнуться, — явно смеясь над собой, она сворачивает лицензию и убирает её в сумку. — А он сказал, чтобы я не пугалась, если увижу человека в чёрном и с хмурым лицом. Боюсь, твой маскарад от него не спасает. — От него вообще ничего не спасает, если ему что-то надо. Например, тебя он также выслеживал, — пожав плечами, Дилюк первым направляется к точке телепортации.       Картина окружающих долин кажется идиллической. Озеро мерно покачивает волны на своём огромном теле, розовое утреннее солнце щедро раздаёт всем украшения в виде своих бликов. Молодая трава переливается изумрудом, и ветер шевелит её, чтобы показать больше оттенков. На ходу поправив ремень на штанах, Дилюк быстрым шагом достигает висящего в воздухе камня точки телепортации у Спрингвейла. От конструкции исходит постоянная вибрация, и приблизившаяся Лив заметно кривится. Потом, заметив взгляд Дилюка, вздыхает и поясняет: — Судя по тому, что знают в Фатуи, точки телепортации подпитываются от статуй Архонтов. Статуи Архонтов создают общую защитную цепь, связанную с лей-линиями и одновременно — с Небесным Престолом каждого из Архонтов. Короче, каждая такая точка — доза Селестии мне в кровь. — И химеры не могут ими пользоваться? — Лив покачивает головой, и Дилюк хмурится. — Или что? — Можем, но это довольно неприятно. Чем дальше прыгаем — тем выше вероятность обморока. Вель, кстати, лучше это переносит, хотя у него тоже есть химеризм. Ладно, лучше так, чем тебя тащить своими силами, — словно собравшись с духом, тараторит она и первая касается камня, исчезая в светло-голубой вспышке.       Дилюк, удивлённо смотря на место, где только что находилась Лив, даёт себе полминуты, чтобы сложить всё узнанное в голове, после чего цедит «Scheiße», понимая, что вместо сна после ночи выслеживания очередных магов Бездны он теперь тащится в Вольфендом с карательницей, и тоже касается камня, чувствуя, как приятное тепло окутывает его и направляет его тело в сердце лесов Мондштадта.

***

      Поезд, мягко перекатываясь по рельсам, выезжает из туннеля, и рассветное солнце окрашивает вагон в алый. Проводница, испуганно оглянувшись, тихо перебирает ногами по ковру, стараясь не разбудить пассажиров. Вип-вагон скоростного поезда могли позволить себе лишь немногие, а потому женщина, зная о правилах гостеприимства, почти не дышит. Через двести пять минут они наконец окажутся в Метелинске, оправдав рекордные значения для наземного транспорта Тейвата — три с половиной тысячи километров за семь с половиной часов. Проводница гордится как этой цифрой, так и оказываемым сервисом, а потому строго смотрит даже на мужчину в конце процессии, когда под ногами того скрипит ковёр. — Прошу прощения, — Предвестник, улыбнувшись, проговаривает это одними губами. Потом, поняв, что они достигли цели, уточняет: — Она здесь?       Проводница только кивает и отходит в сторону, показывая на дверь купе. Четверо карателей в чёрно-пурпурной рабочей форме расступаются, и, как замечает женщина, — одинаковым, идеальным движением кладут руки на оружие и снимают пистолеты с предохранителя. Один из них, совсем молодой парень среди ветеранов, только кивком головы указывает ей уйти, и проводница, даже так умудряясь шагать бесшумно, быстро устремляется к концу вагона, чтобы скрыться в купе своих коллег.       Когда в коридоре не остаётся лишних, Дотторе, ухмыльнувшись, оттягивает приоткрытую дверь в сторону и проникает в двухместное купе.       В три сорок пять ночи Агнес де Вержи выкупила билет на последний скоростной поезд по транссибирской магистрали. Известие об этом быстро добралось до переполошенных упырей, и в семь пятнадцать, когда просыпающееся солнце только окрасило линию горизонта алым, группа захвата уже забиралась в вагон, воспользовавшись телепортацией до Бесограда. За сорок минут они успели проверить весь поезд на предмет ловушек, пока Дотторе, спокойно попивая чай в купе взъерошенных проводников, следил за их работой. Сначала Предвестника не хотели допускать до операции, но стоило показаться ошарашенной Алисе, как те перестали пререкаться. Впервые за долгое время Дотторе увидел, как гроза коррупционеров и любимица Панталоне, вторая заместительница Ланцова, дрожала от ужаса и не могла понять, где находится. Словно на секунду она вновь взглянула на Бездну — и Бездна посмотрела на неё в ответ.       В купе душно. Кондиционер выключен, окна закрыты наглухо, а Пиро-кристалл, висящий в корпусе от фонаря, жарит так, словно они в пустыне Сумеру. При всём при этом Дотторе видит груду одеял и пледов, свёрнутую наподобие гнезда, на одной из коек, и вспоминает, что змеи крайне не любят холод.       А ещё змеи имеют привычку впадать в зимнюю спячку.       Осторожно отогнув одно из пуховых одеял, он наконец замечает мирно сопящую нагу. В таком положении она даже кажется беззащитной, словно не Эмбла этой ночью чуть не сожгла заживо одну из самых опасных женщин Снежной и не сбежала из Дворца. Подавив странный порыв перебрать её рыжие локоны, Дотторе коротким движением руки даёт упырям команду остаться снаружи и закрывает дверь. — Það er gáleysi að gera það, — раздаётся из-под груды одеял, когда щёлкает замок. — Хотя ты, наверное, то же самое скажешь о моём побеге. — Скажу, — сев на соседнюю койку, он принимается расстёгивать шубу. Всё же для него здесь слишком жарко, хотя показавшаяся нага не кажется недовольной. — Зачем этот переполох? — Честно? С удовольствием осталась бы в выделенной мне темнице, там тепло и темно-о-о, — зевнув на последнем слоге, каэнрийка потягивается. — Но, к сожалению, в моих планах уничтожить преобразователь, а потом наконец получить свою амнистию от судейской семейки. А ты зачем здесь, Зан-дик? — Эмбла ложится на сложенные на столе руки, и вся груда одеял, опутавшая её, становится похожа на огромное тело паразита. — Неужели Предвестник Фатуи — настолько низкая должность, что ты вынужден искать беглянок и прыгать ради них по поездам?       Дотторе улыбается, слыша, как она почти срывается на шипение. Эмбла страшно голодная — это видно по мелькающим клыкам, по блестящим глазам, по тому, как режет её кожу чешуя на плечах и груди. За годы, которые Вель и Лив провели во Дворце, он многое узнал о химерах и смог лучше понять эту Тварь. А потому, расстёгивая пуговицы на шее, он пригласительно оттягивает ткань и спрашивает: — Будешь?       Эмбла, улыбнувшись, вся подбирается, словно хищник перед прыжком, но вместо предсказуемого и глупого порыва она вдруг, взглянув на него сощуренными глазами, спрашивает: — Что ты хочешь за это, Зандик?       Дотторе, глядя на неё, не может скрыть своего наслаждения. Впервые за столетия от каждого её вздоха ему так весело, словно он наконец забыл о бесконечной скуке всезнающего существа. Эмбла такая же простая, как и все, вальсирует между потребностями Левиафана и человеческими условностями, но в этом танце есть что-то притягательное. Наверное, он идиот, раз срывается с места и бежит в другую часть страны ради разговора с этой женщиной, такой же простой и предсказуемый, как и все, такой же нерациональный и дурной, но Зандик, сглотнув и готовясь к боли, только отвечает: — Мне нужно узнать больше про тот… гроб, где тебя держали. И если ты думаешь, что это поможет тебе сбежать — нет, я верну тебя во Дворец после этого.       Эмбла юрко выбирается из одеял, поправляет бежевое кружево ночнушки и садится на него, сама расправляясь с его одеждой и открывая больше покрытой шрамами кожи. Бормочет что-то про то, что нельзя так к себе относиться, а потом резко наклоняется, и Дотторе не успевает охнуть, как клыки впиваются в его шею.       Она пьёт, не издавая лишних звуков, пока он жмурится от боли и вцепляется в её бёдра, чувствуя жар нагретого тела сквозь перчатки. Сначала Эмбла глотает медленно, но с каждой каплей становится всё более жадной и ненасытной, увеличивая порции крови. Видимо, недовольная положением своей головы, она отстраняется и тут же кусает рядом, проникая клыками всё глубже, и в этот момент Дотторе настигает эйфория.       Мир вспыхивает, каждый предмет становится объёмнее и ярче. Кажется, Зандик может почувствовать вкус штор, понять цвет воздуха, движимого под потолком, осознать остроту намерения. Купе волнуется, танцуя ребордами на рельсах, вагон сжимается и тут же расширяется, занимая весь Тейват. Он оказывается сознанием под потолком, чувствует каждой клеточкой его структуру, чтобы потом рухнуть и обнаружить себя лежащим на диване. Он задыхается, кровь хлещет из шеи, пока довольная Эмбла, улыбаясь, рассматривает его маску и комментирует: — Левиафаны — сверххищники, но стали они такими не из-за гигантских размеров, — она, заметив, что Дотторе пришёл в себя, кладёт маску на стол и начинает гладить его горящее лицо. Кажется, у него сердце бьётся где-то в горле, и Предвестник задыхается, глядя на нагу. — Вырабатываемый в их организме яд — сильнейший эйфоретик. Он позволяет левиафанам есть одну жертву годами, истощая её и откусывая конечности, привязывая её к себе. Но ты об этом, конечно же, не знал, — коротко целуя его, Эмбла ложится на грудь Дотторе и начинает перебирать его волосы. — Впрочем, у меня, как у химеры, этот яд не такой действенный, и я могу прекратить использовать его на тебе без особых последствий. Правда, и заживать твоя ш-ш-шея будет дольше…       Она тихо шипит что-то, совершенно не стесняясь, ему на ухо, рассуждает о возможных побочных эффектах и о том, сохранился ли эффект от первой дозы, той, что она влила ему во время укуса ещё в пустыне Сумеру, а Дотторе понимает, что остался.       И, утомлённый сходящим с ума организмом и колотящимся в груди сердцем, Предвестник теряет сознание под мерный грохот движущегося поезда.

***

— Меня щас вырвет.       Привалившись к дереву, Лив глубоко дышит. Голова кружится, ноги подкашиваются. Дилюк, хмурясь, подходит к ней и протягивает так, словно готов поймать её в случае чего, но девушка, икнув, мотает головой: — Отойди лучше, щас пройдёт, — почувствовав, как желчь толкнулась ко рту, она резко отворачивается и начинает кашлять. — Да ёбанный в рот… — Я не эксперт, но мне кажется, что так быть не должно, даже с учётом твоего химеризма, — смотря на согнувшуюся Лив, отмечает Дилюк. — У Кэйи таких симптомов нет. — Кэйа торчит на таблетках, если ты не заметил. Раз в день пьёт, утром и… — она закашливается и отходит на пару шагов, чтобы наконец выплюнуть немного кислой желчи в перемешку с человеческой кровью. — А ещё он жрёт, как рабочая лошадь. Фух, бля… — выпрямившись, Лив смотрит на Дилюка.       На лице Рагнвиндра отражается смесь отвращения и сострадания, и он, засунув руку в карман, отдаёт ей белый платок. Благодарно кивнув, девушка вытирает губы и осматривается. Зелёный лес загадочно шумит, в кустах слегка светятся ягоды — она узнаёт в них светяшки. С молчаливого согласия хозяина забрав платок себе окончательно, Лив указывает на виднеющуюся тропу: — Сюда нам? — Да. Вверх по тропе, пока к горе не выйдем.       Солнце медленно поднимается по небесному куполу, готовое распалиться, птицы переговариваются, обсуждая свои срочные дела. Короткая стычка с хиличурлами не портит настроение, и когда монстры отступают, испуганные взвившимся огненным фениксом, Дилюк наконец решает задать вопрос: — Откуда ты столько знаешь о Предвестниках? — Лив хмурится, перекручивая копьё из левой руки в правую, чтобы то исчезло, и он поясняет: — Имена… личные дела… — А Кэйа не сказал? — Рагнвиндр качает головой и снимает капюшон, чтобы не ограничивать себе обзор, а Лив прыгает вперёд, чтобы пнуть какую-то бочку, и совершенно спокойно поясняет: — Мой дядя — Пьеро, было бы странно не знать его прямых коллег.       Дилюк оторопело смотрит в её затылок, чувствуя, как мозг переворачивается пару раз, а взорванные этим фактом мысли начинают складываться. Видимо, услышав, что он больше не двигается, Гёрлейст оглядывается и гадко ухмыляется. — Извини, я — воплощение всех твоих врагов. Вель, кстати, тоже, хотя кровного родства между мной, дядей и ним нет. Или тебя не смущает, что шестнадцатилетка разбирается в алхимии лучше половины академии? — хохотнув, она указывает на дорогу, а крылышки за её головой выгибаются и пушатся от веселья хозяйки. — Пойдём, испорченная аристократия. Мне ещё потом отчёты для Джинн писать, чтобы меня не расстреляли за самодеятельность без уведомления местных властей.       Осознав и скривившись, услышав последнюю фразу, Дилюк нагоняет её и решает уточнить: — Как ты говорила, «защита родственников и социальный пакет»? Разве на подопечных Основателя Фатуи такие прекрасные привилегии не распространяются? — Лив хихикает, доставая сигарету и протягивая ему портсигар. — Спасибо. — Я упырь, упыри работают отдельно, числятся отдельно и по голове получают тоже отдельно. Я, например, проходила обвиняемой по делу о превышении полномочий. До сих пор официально не могу пользоваться одноручным мечом, так как запрет действует до моего возвращения в Снежную. — Что, отчитала какого-то Предвестника за неправильную форму?       Табак горько обжигает горло, и Дилюк, заметив надпись «БМ», морщится. Крепкие снежнянские сигареты — не лучшее дополнение к бессонной ночи и отсутствию ужина, но самокрутки у него закончились, поэтому возмущаться он не будет. — Убила урода, который пытался получить разведданные и меня с Велем в Бездну забрать. Такой скандал был из-за него, меня Розалина быстро вышвырнула из страны в обход дяди, чтобы я не мешалась. Полгода без работы, лишение выплат, принудительная командировка в Инадзуму для искупления вины и запрет на использование личного оружия до совершеннолетия, но я вовремя из Инадзумы не уехала, поэтому он должен быть продлён до фактического возвращения во Дворец, — перечисляя, Лив разгибает пальцы, а потом прикрывает глаза и подкуривает от мелькнувшей на одном из них молнии. — А ещё мне по-хорошему обо всём этом рассказывать нельзя, но что-то мне подсказывает, что если я не отвечу на пару твоих вопросов — ты насадишь меня на ближайший сук истекать кровью. Я, конечно, бессмертная, но это должно быть очень больно.       Дилюк криво улыбается. Пару дней назад он, не зная, куда деться от зудящих мышц и одолевающих мыслей, вышел на вечернюю прогулку и случайно попал в руки похитителям сокровищ. Наглые воры подумали, что аристократ окажется лёгкой добычей, и совершенно не рассчитали, что за подобную глупость поплатятся жизнью. Дилюк, смотря на их истерзанные тела в паре шагов от смерти, не придумал ничего лучше, чем повесить их на ближайшее дерево, чтобы патрулирующие рыцари точно увидели неудачливых грабителей.       Точно зная ответ на следующий вопрос, он озвучивает его скорее из желания подтвердить догадку, чем действительно раздобыть информацию: — Кэйа? — Жаловался на тебя половину дороги в Мондштадт. Ещё пытался доказать мне, что не все рыжие — проблемные, которых нужно прятать от закона, — она смеётся, а Дилюк представляет распалённое лицо Альбериха, виртуозно складывающего слова в совершенно не бранные, но точно оскорбительные конструкции. — Судя по всему, он убедил этих похитителей сокровищ, что их отправили висеть на дереве их друзья из банды. — Очаровательная забота.       Петляя, они поднимаются в гору по тропинке, окружённой валунами и кустами колючей ягоды. Лив тянется и ради интереса срывает парочку, но вскоре морщится, попробовав: волчий крюк оказывается незрелым, и его кислота вяжет язык. Дилюк, докурив, отказывается от такого удовольствия и укорительно качает головой, напоминая, что ягоды могут быть ядовитыми. — Да плевать. Упала бы на несколько минут, пена бы изо рта пошла. Потом бы встала, — сплюнув твёрдую сердцевину с семенами, она поясняет для нахмурившегося Рагнвиндра: — Извини, я пытаюсь сжиться с мыслью, что меня теперь убить можно только проклятой омелой. Может, если я умру раз сто, боли станет меньше?       Вместо ответа Дилюк словно невзначай наступает ей на ногу, и Лив, ухнув, отскакивает и начинает материть его и его безусловно аристократические манеры. Впрочем, когда Рагнвиндр смотрит на неё с сочувствием, она только несколько обижено пушит крылышки и почти выплёвывает: — Мог просто сказать, что не согласен, а не ноги мне отдавливать. Благородных мужей Мондштадта не учат танцевать? — С пяти лет, — усмехнувшись, отвечает он. — Правда, мой отец сделал упор на владение мечом и верховую езду. — И на сарказм, судя по всему, — проворчав, Лив коротким прыжком догоняет его. — А Глаз Бога как получил? — Хмпф, — задумавшись, Дилюк привычно берёт вправо, чтобы в удобном месте забраться на гору. Он эти тропы знает лучше Барбатоса, так часто преследовал по ним Орден Бездны или каких-нибудь грабителей. — Мне было десять. Я тренировался, и в этот момент случайно поджёг деревянный меч. Глаз Бога появился, но отец, когда тренировочный меч заменили, только дал мне перчатки и сказал продолжать. Он хотел… хотел, чтобы я стал ротмистром.       Осматривая свои ладони, скрытые перчатками, Дилюк представляет усеявшие их тонкие шрамы. Сколько раз он хватал руками голое лезвие противника, чтобы предотвратить удар по голове, сколько жёг себя и окружающих, пока не научился контролировать силы, сколько раз оказавшиеся рядом с ним вещи сгорали дотла. Всё это заставляло его чувствовать вину, бесконечно извиняться и осознавать, что уничтоженные вещи и повреждённую кожу он не вернёт в прежнее состояние. Хуже всего ему было, когда огонь, вырвавшись, опалил глаз Кэйи. Кровь текла по красивому лицу, Крио дрожало в воздухе, стараясь потушить пламя и убрать боль, а Дилюк стоял над ним, вытянув меч, и понимал, что этот грех он никогда замолить не сможет.       Глаз Бога был оставлен им на следующий же день в здании Ордо Фавониус. Кэйа был оставлен им на следующие три года и четыре месяца, пока он не столкнулся с его истинной сущностью в сентябрьском лесу и не вступил на бесконечный путь борьбы с собственной моралью между пониманием, что питаться людьми — это ужасно, и желанием оправдать Альбериха в этом. А теперь даже знание о том, что его возлюбленный может перекусить человечиной, кажется странной, но обыденной неприятностью. Как странный запах изо рта или привычка ковырять в носу за столом. Аделинда как-то раз разговорилась и сказала, что мирилась с такой, когда жила с одним из своих ухажёров в юности. Глубоко вздохнув, Дилюк понимает, что низвёл и такой ужас до абсурдного бытового примера, но голова его больше не сопротивляется и не пытается говорить о морали.       В какой-то степени, он тоже моральный урод. Только он своих обидчиков не ест, а подвешивает на деревья с низкой вероятностью выживания. — А… Вель говорил, что ты стал ротмистром в четырнадцать, а в восемнадцать отказался от чина. И ещё в восемнадцать ты отправился в Снежную, — Лив щурится, и останавливается у места, где они будут забираться на гору. — Дай-ка угадаю… если я спрошу, что ты делал в Снежной, мне придётся завести на тебя дело и казнить без суда и следствия? — Я не разбираюсь в ваших законах, — отстранённо замечает Дилюк, оглядывая путь наверх. — Но если бы я продолжал быть ротмистром и услышал что-то подобное про своё королевство — я бы сделал точно так же.       Лив улыбается, словно не услышала сейчас завуалированное чистосердечное признание, и, сделав шаг, исчезает. Дилюку стоит поднять голову, чтобы увидеть, как она машет ему с верхнего края обрыва. Вздохнув, он вытягивает руку, и цепи, впившись в камни, дают ему взобраться по скале. Приходится немного внимательнее следить за тем, куда он ставит ноги. Мышцы горят от нагрузки и усталости, но Дилюк не тормозит, и вскоре его подхватывают чужие руки. Лив, впившись каблуками в землю, тянет его на себя, и когда Рагнвиндр, немного неудачно поставив носок, покачивается, вдруг раскрывает за спиной огромные серые крылья и хлопает ими так, что буквально заталкивает себя и его на вершину. — Ого! — не сдержав восклицания, Дилюк смотрит на них, пока девушка пару раз встряхивает новой парой конечностей и складывает за спиной, отчего крылья становятся похожи на длинный тёмный плащ. — А летать умеешь? — Нет, пока не научилась. Парить умею, — повернувшись, она показывает на спину. — Рубашку не порвала?       Приглядевшись, Дилюк замечает, как синяя ткань переливается серебром, и на местах разрыва образуются плотные стежки. Он уже видел такое — раньше его рыцарскую форму подшивали серебряной нитью, чтобы он не рвал её на заданиях. Жутко сложный в производстве и дорогой материал, кажется, отец отдал в сумме на пять мотков несколько сотен тысяч. Нахмурившись, он смотрит на лицо повернувшейся Лив и мотает головой. — Нет, серебряная нить зашила, — потом, немного подумав, уточняет: — Где ты её достала? Альбедо не соглашается её делать, говорит, что у него нет времени. — Попроси Веля. Я постоянно шмотки рву, он научился её делать с помощью Гидро, чтобы не штопать бесконечно, — воспользовавшись заминкой, она достаёт из сумки лицензию и снова сверяется с магической картой. — Я не разбираюсь, но Вель говорил, что у него есть заклинание для этого. — Ты в курсе, что любая серебряная нить стоит огромных денег? — А у моего брата золотые руки, так что какая-то silfurþráður из учебника каэнрийской академии для него — сущий пустяк, — Лив говорит это с огромной гордостью, и Дилюк, понимающе кивнув, устремляется к краю.       Довольно тихо, только ветер завывает меж скал. Медленно приблизившись к краю, они пригибаются и заглядывают в долину, пытаясь сориентироваться и понять обстановку. Дилюк, прищурившись, рассматривает расхаживающих по руинам хиличурлов и коротко тычет Лив в плечо, после чего указывает на основание другой скалы: — Вон, — Лив кивает, распознав палатки Фатуи, и цокает. — Вокруг… защитное поле? — Да, Гео Поле. Там маг со специальным посохом, видишь, — и большие, и маленькие крылья распрямляются и пушатся, но когда Дилюк поворачивается, чтобы одёрнуть её, замечает, как всё втягивается. — Долго не получится прятать, поэтому пошли сейчас. Поспрашиваем, как дела. — Мне обязательно? — Лив смотрит на него с прищуром, и он, встав, показывает на себя. — Я вряд ли похож на рыцаря. — А я не так уж и похожа на упыря, формы у меня ведь нет. Так что придётся говорить быстро и внятно, чтобы не получить пулю в лоб. Пошли, — и, не оставляя времени на раздумья, она с разбегу прыгает вниз.       Снимая с себя плащ и придумывая, как обмотать его вокруг талии, он немного задерживается и наблюдает за перемещением Лив. Потом, спрятав все самые отличительные признаки своего костюма и превратив их в мудрёный пояс, Дилюк и сам спрыгивает, вонзив в скалу выхваченный из воздуха меч. Тот проходит по влажной земле, насыпанной на обрыв, как по маслу, благодаря чему Рагнвиндр опускается на безопасное расстояние от земли и толчком вынимает оружие, чтобы спуститься. Кажется, их не замечают из-за руин или утренней сонливости, и Дилюк нагоняет ожидающую его Лив. Он останавливается, чтобы спрятать Глаз Порчи с перчатки, и Лив, вздохнув, протягивает руку. — Дай плащ, в сумку себе запихну, — кивнув, Дилюк быстро расправляется с некрепкими узлами, и Лив принимается складывать ткань. — Глаз Порчи не показывай, ничего провокационного не говори. Там военные, а не соплежуи, разговаривать мило не будут. — Нам повезёт, если в принципе будут разговаривать, — отмечает винодел, заметив, как один из застрельщиков проходит по периметру барьера. — Может, ты им удостоверение покажешь? — Ксивой в лицо — очень по-фатуйски. Серьёзно, тебе надо к нам идти работать.       Не удержавшись от шутки, она поправляет замки на сумке и надевает ремешок, чтобы тут же выйти широким шагом на тропинку. Совершенно не стесняясь и как будто не волнуясь от насторожившегося застрельщика, Лив широким жестом прислоняет сложенные пальцы к виску прямо на ходу. Следующий за ней Дилюк, вертя головой и пытаясь увидеть или других Фатуи, или приближающихся хиличурлов, чувствует, как холодеет в груди. Если бы ему так отдавали честь — он бы дал команду приструнить шутника физически без особых раздумий, в то время как Лив, будто нет в этом ничего странного, громко оглашает: — Здравия желаю, товарищи! — видно, как Пиро застрельщик дёргает предохранитель на винтовке, но Гёрлейст только хохочет. — Карабин убрал! Всё равно не успеешь.       То ли прозвучавшее странное слово, то ли уверенность, с которой она это говорит, останавливает фатуусов, и те, уже поднявшиеся на бой, внимательно смотрят на подходящую к ним карательницу. Дилюк готов поспорить на бутылку его лучшего вина, что сейчас каждый из служащих думает о том, что стоит Лив сделать ещё пару шагов — и они превратят её в начинённый пулями фарш. Две — что Гёрлейст это знает, но идёт вперёд, так как пасовать поздно. — Вы ещё кто? — Упыри, — знакомая красная корочка мелькает в её руках, и Лив останавливается, вытягивая удостоверение перед собой.       Остановившийся подле неё Дилюк готовится защищаться, смотря на сонные и злобные лица, как откуда-то из недр шатра раздаётся высокий женский голос, и на улицу выскакивает цицинка, отмахиваясь от своих магических мух. — Майор Гёрлейст! — она вылезает вперёд, отряхивая белое платье, а потом, вздохнув от ужаса, поворачивается к сослуживцу. — Вася, убери винтовку! — Так это… Люда, мы откуда знаем, кто это вообще, и… — застрельщик теряется от её напора, но Люда продолжает держаться за ствол, и в итоге он подчиняется, не справляясь с тем, как громко цицинка разговаривает, убеждая его, что всё в порядке. — Ксива, видимо, ради самой ксивы существует, — произносит Лив крайне разочаровано, и маг с Гео посохом выходит вперёд, чтобы рассмотреть документы.       Дилюк не может понять, что происходит, но уже через пять минут он оказывается у костра с кружкой родниковой воды. Лив, сидя на бревне рядом, коротко шепчет: «Пару раз перед ней лицом на Драконьем хребте мелькала, откуда она здесь — вообще не ебу», но на все вопросы взволнованных «начальством» фатуусов отвечает так весело, что у всех присутствующих вскоре пропадают всякие сомнения. Дилюк обозначается как завербованный стажёр, которого, конечно, никто не одобрил, но с Государевой Немилостью спорить себе дороже, а целью визита становится проверка качества снабжения. Представленная Людочкой цицинка щебечет больше всех, явно уставшая от скучного мужского общества, пока остальные военные, судя по короткой оценке Рагнвиндра, мужчины от двадцати до тридцати пяти, проводят привычные утренние мероприятия: осмотр территории, приготовление завтрака, перекур и обмен гнусными шутками о том, как спалось. — Ой, а Павел Иванович вас искал! — в выражении лица Людочки есть что-то заговорческое, и Лив хмурится, глядя на неё. — Цветы-то он хоть передал? Молодой, глупый такой… то есть умный, я не то хотела сказать, просто… — Житейски глупый, — подсказывает Вася, сидящий у бочек и чистящий карабин. — Извините, товарищ майор, она у нас говорливая. — Всё лучше фрейлин, — лаконично обозначает Лив, совершенно игнорируя реплику про Аксёнова, и делает глоток воды. — Вам пули доставляли недавно? — Не-а, ни-че-го-шень-ки. Мне кажется, они нам вообще ничего не заказывают, хотя мы с учёными сидим, — цицинка кивает на соседний шатёр, у которого сидит одинокий парень, что-то пишущий в книжке. — Хорошо хоть еда есть, и леса здесь хорошие, много ягод. Голодными не сидим! — Ага, только скоро без пуль останемся и кранты нам, — появляется у лагеря массивная фигура молотоборца, и он разминает плечи. — Хоть контрабанду отлавливай. — А она тут есть? — цокнув, Вася качает головой, и Лив кривится. — Блядство. — Оно самое. Хоть бы для Макарова что-то дали, а то так и подохнем тут, всё чаще твари всякие приходят. — Ага, помрём. Скорее я буду с самодельным порохом ебаться, чем сдамся этим ебланам, — владелец Гео Посоха, Илья, долго затягивается, а потом весь дёргается, когда Вася возвращает ему: — Ебаться ты будешь с мамкой своей, а порох мой не трогай.       На секунду воцаряется такая тишина, что Дилюк слышит завывание ветра между руин. Кажется, привычная структура подколок между давними сослуживцами разрушилась сразу, как была произнесена последняя фраза, из-за одного присутствия Лив. Вася, цокнув, отворачивается и принимается перебирать инструменты для очистки, цицинка вся подбирается в извинительном порыве, но вздохнувшая Лив только качает головой и с голосом, полным принятия, обозначает: — Инцест — дело семейное.       От того, как это плохо звучит, кажется, становится стыдно даже и так красному костру. Дилюк возводит глаза к нему и мысленно молится, чтобы эта пытка прекратилась как можно скорее, или чтобы Барбатос забрал его слух, а лучше — всё разом, но Лив, словно привыкшая к подобному позору, резво встаёт и хлопает в ладоши. — Так, рассказываем мне о тварях, буду решать ваши проблемы.

***

      Мондштадт с утра шумит, люди бегают туда-сюда, чтобы купить продукты на завтрак и поскорее закончить все дела. Вель, оглядываясь, наслаждается этой суетой и ловко огибает нескольких распалившихся спорщиков, торгующихся на базаре за лучшую цену на фрукты. Он голоден, а потому набирает овощей, придумывая, что будет сочетаться лучше, затем направляется к фруктам. Заметив несколько красноплодников, просит продавщицу завернуть их, зная, какими питательными могут быть эти плоды, набирает себе несколько горстей валяшек, чтобы перекусить. Он голоден, поэтому раскусывает одну тут же, и алый сок пачкает ему губы. Двигаясь к лотку с мясом, он заглядывается на мощные движения рук, пока торговец разделывает тушу, ножом отрезая ей конечности, и чувствует, как урчит его живот.       Он голоден, а потому замирает, когда прошедшая мимо девушка, читая письмо от возлюбленного, случайно режет себе палец бумагой, и такая яркая, красная, соблазнительная кровь скатывается по её косточке.       Задохнувшись от металлического запаха, Вель почти делает рывок вперёд, но успевает задуматься. Пальцы разламывают очередную ягоду, и он долго, словно заворожённый, наблюдает за тем, как сок впитывается в белую рубашку.       Когда он поднимает голову, девушки уже не видно. Правда, Голод остаётся. — Эй, парень, ты в порядке? — спрашивает какой-то вонючий рыцарь, пахнущий кожей, дешёвым лосьоном для бритья, съеденной яичницей на завтрак и восковой помадой его сожительницы. Вель, поморщившись, только отбегает и устремляется куда-то вглубь.       Все начинают вонять. Запахи становятся конкретными, обретают форму, вес, температуру. Каждый предмет вдруг понимается Велем как тёплый или холодный, и он, мечась, не может понять, что с этим делать и как избавиться от этого. Губы режут вылезшие клыки, собственная кровь скатывается по горлу, но голода не утоляет.       «Разорвать», — шепчет ему нутро, чувствуя свежий, молочный запах. Молодая мамочка, улыбаясь, баюкает сына и прижимает того к груди, стоя рядом с окном.       «Рас-с-стерзать», — шипит оно, видя, как какой-то парень перебирает струны лиры, фальшиво завывая популярную серенаду.       «С-с-с-сожрать», — молит, сводя зубы, и Вель, понимая, что говорит это вслух, добегает до края.       Корзинка с продуктами оказывается отброшена ещё на берегу, доски причала скрипят под шагами. Ветер гонит его вперёд, помогает, выбивая свистом всякую мысль, и Вель, не тормозя, прыгает в воду. Озеро принимает его в свои холодные объятия, смыкается над головой голубо-зелёной плотной тонной. Она давит и опускает его вниз, к самому дну, а Вельгунд, открыв глаза и смотря на удивительно чёткий мир, вдруг понимает, что дышит.       Глубоко, свободно, словно он на земле.       Кости ломаются, конечности вытягиваются и прилипают к его телу, из кожи лезет чешуя, острыми краями прорезая себе путь, но Велю плевать. Извиваясь в попытке ускорить процесс, он заглатывает воды всё больше — и с каждым кубом ему становится всё легче. Словно он никогда и не был приспособлен к жизни на суше, и только в родной стихии, посреди озера, он может быть собой.       Когда его тело становится огромным и мощным, хвост бьётся о дно, замутнив воду, а рёв Левиафана вибрацией проходится по всему Сидровому озеру, над поверхностью шелестит ветер, который Вель прекрасно слышит: — За мной! — маленькая зарянка, крыльями задев поверхность, ведёт его на север. — Там есть путь!       Сжавшись, Вель винтом входит в массив воды и быстро набирает скорость, лёгкими покачиваниями корпуса сохраняя её. Кажется, на поверхности начался целый шторм, но Барбатос, щебеча весёлые песни о море и раздолье, ведёт Левиафана за собой. В какой-то момент Вель начинает замечать, как озеро сужается. Хочется забиться и свернуть, чтобы избежать столкновения, но он слышит призывный крик и чувствует, как поток утягивает его, и потому, приглядевшись, на полной скорости попадает в подводный туннель чуть больше него. Долго плывёт по темноте, не зная, сможет ли выбраться и развернуться при случае, движениями хвоста попадает по стенкам, пока не чувствует привкус йода на языке.       В следующее мгновение поток выносит его в солёную тушу моря, и Вель, радостно рокоча, взвивается вверх и выпрыгивает, чтобы поднять волну.       В пасть ему попадает рыба, и он самозабвенно жуёт её с водорослями, чувствуя хруст костей на клыках. Он играется, вытанцовывает у поверхности длинной тушей, пока над ним, смеясь, носится свободный Бог восточных земель. — Вот так! Да, умница! — вопит он, рассекая крыльями воздух, а потом зачитывает: — Вечер нежный. Сумрак важный. Гул за гулом. Вал за валом. И в лицо нам ветер влажный бьёт солёным покрывалом…       На Утёсе Звездолова, отвлёкшись от работы, замирает Кэйа. Он смотрит на резвящегося в прибрежных водах огромного змея и такого знакомого собутыльника, любившего появляться в городе прямо перед опасностью, и чувствует, как он открыл рот от удивления. — Вель… ох, Бездна, что же я твоей сестре скажу… — ротмистр поправляет выпавшую прядь волос, наблюдая за синей чешуёй, переливающейся в свете солнца. Приблизившийся к нему Хоффман, кажется, Барбатоса не видит, зато Левиафана замечает сразу. — Сэр, это что такое?.. — тоже замерев, он с приоткрытым ртом смотрит на чудовище, кажется, растущее по мере пения Барбатоса и своей игры, и Кэйа, вздохнув, поднимает руку и прикрывает челюсть подчинённого мягким движением пальцев. — Ой, простите… — Найди майора Гёрлейст, нам нужно сказать, во что превратился её… младший брат, — сглотнув, Кэйа разворачивается на каблуках и даёт стоящим неподалёку патрульным знак возвращаться в Мондштадт.

***

— Так. То есть к вам, прошу прощения, на постоянной основе, чуть ли не ежедневно! — Лив поднимает руку, прерывая реплику Людочки, как только она открывает рот. — На ежедневной, повторюсь, основе приходит Орден Бездны и пытается спиздить ваши исследования, а вы об этом даже начальству не доложили? — А нахуй нам докладывать? — разозлившись, Илья откровенно грубит, но Гёрлейст это, кажется, совсем не беспокоит. — Этот еблан всё равно ничего не делает! У нас два дезертира — ему посрать, пуль нет — вообще похуй. Я клянусь, этот еблан нас просто сгноить хочет тут к хуям собачьим! — Илья! — возмущённо произносит Людочка, но командир только отмахивается. — Ой, Людочка, ты тоже в пизду иди со своим оптимизмом. — Я, вообще-то, стараюсь хоть как-то вам помочь, а не просто говорю, что всё плохо! — А я, по-твоему, просто пизжу тут? Не делаю нихуя? Ты б хоть раз попробовала делать, сколько я делаю, и… — Молчать.       От того, каким ледяным тоном Лив произносит это слово, все действительно замолкают. Вася, который и сообщил о неприятном положении их отряда, виновато протирает ствол карабина и смотрит то на Лив, то на Дилюка. Про Рагнвиндра, кажется, все забыли, но тому это только на руку — он спокойно слушает чужие ссоры, более не вынужденный изображать из себя завербованного. Гёрлейст, обведя отряд взглядом, пару раз глубоко вдыхает и выдыхает, после чего наконец произносит: — Фамилия и чин еблана, который хочет вас сгноить? — Полковник Марченко, — и Илья, отвернувшись, сплёвывает. — Заебись, перешли к сути дела. Передача боеприпасов между отрядами? — Вася удручённо мотает головой на её вопрос, и Лив уточняет: — Почему? — Марченко запретил. И рабочие группы сократил. Сказал, финансирования нет, ебитесь, как хотите, — отвечает ей молотоборец, кажется, Михаил, Лив так выразительно закатывает глаза, что все напрягаются. — Что? — Слать бы нахуй вашего Марченко да на кол за нарушение пункта пять статьи сорок три «Устава о взаимодействии и поведении Фатуи при нахождении в иных государствах», — протараторив название, она складывает руки на груди. — Люда, разговорчивая ты моя! Пиздуй к Павлу Ивановичу, пускай он ищет вам припасы и перекидывает в быстром режиме. Марченко пиздит как дышит, есть у вас боеприпасы. Уверена, у «житейски глупого» начальника мозгов побольше, чем у этого полковника. Так, далее…       Потерев переносицу, она осматривает местность и хмурится. Дилюк, проследив за её взглядом, понимает, что Гёрлейст смотрит на шатёр учёных. Те пакуют вещи, уже получив свою порцию утреннего мата, и Рагнвиндр понимает, что работать под началом Лив он бы точно не хотел. Карательница же, открыв портсигар и жалостливо вздохнув из-за двух оставшихся скруток, берёт одну зубы и отдаёт вторую ему. — Что-то про Марченко слышал? — Не считая того, что сегодня, — Дилюк прерывается на поджигание сигареты, после чего, затянувшись, смотрит на Лив, — он прибыл в середине декабря и тут же записался на все возможные аристократические балы, пытался торговаться со мной о поставках вина.       Кажется, где-то сбоку звучит: «Блядь, да какой, нахуй, завербованный», но Гёрлейст стреляет в ту сторону таким взглядом, что больше возмущений не слышно. — В плане — о поставках? — Говорил, что может организовать магазинчик и дёшево растаможить, если я буду продавать вино в Снежной через него. Что у него есть покровитель, и этот покровитель точно всё сделает так, чтобы у упырей, — он указывает на Лив, и та кривится, — вопросов не возникло. — Волшебное предложение, особенно в твоём положении. И что там? Таможня якобы денег почти не стоит, он маленькую наценку прикрутит, тебе — основная прибыль, ему — за таможенный сбор и свой процент? — Дилюк кивает, и Гёрлейст не сдерживает хохота. — А потом ты бы проснулся с перерезанным горлом, отправив несколько поставок. — Поэтому и вежливо ему отказал, — пожав плечами, Рагнвиндр поднимает взгляд и смотрит на облака. — Скоро дождь пойдёт. — Лучше б гроза, — беззлобно добавляет Лив и поворачивается к фатуусам. — Статья сорок три, пункт пять. Люда, руки в ноги и бегом к Павлу Ивановичу. Вы — сворачивайтесь, убирайте отсюда учёных. Исследования флоры Мондштадта можно и в другом месте провести.       Слышится разномастное «так точно», и группа, переглянувшись и заметно собравшись с духом, расходится в разные стороны, чтобы помочь собраться исследователям и быстро убрать лагерь. Дилюк курит, наблюдая за их работой, пока Лив роется в своей сумке, бормоча что-то похожее на ругательства. Если не считать внутреннего напряжения и суеты Фатуи, картина получается почти утопическая. Наслаждаясь мягким ветром, Рагнвиндр думает о том, что вернётся на винокурню, поспит несколько часов, а вечером сменит Чарльза в «Доле Ангелов» и, если повезёт, застанет Кэйю после обхода патрулей. Он точно будет ужасно потный и очень уставший, но это не помешает Дилюку оставить на нём пару поцелуев, прикусывая солёную смуглую кожу, и…       Уши разрезает писк и грохот, а мир окутывает алым. Взрыв разрывает пространство, шатёр превращается в щепки, и только отзвук женского крика врезается в мозг. Рефлекторно потянувшись, Дилюк тянет Лив к себе и прижимает их к земле, чтобы не попасть под летящие осколки. Кажется, кто-то орёт, раздаётся топот ног и рычание, песок летит в глаза. Полный хаос хлестнувшего огня заволакивает их, пока Дилюк, лёжа на земле, не замечает, как из пламени появляется нечто.       Нечто обретает человеческую форму. У нечто человеческие руки, губы, скулы, нечто смотрит на них со смесью азарта и восхищения в чёрных глазах. Лив в руках Дилюка бьётся, только взбешённая птица, и пока точно-не-человек с улыбкой показывает ей бутыль с переливающейся синим и зелёным жидкостью, она наконец выскальзывает из сильной хватки и вскрикивает: — Ливтрасир!       Не-человек, расхохотавшись, посылает ей воздушный поцелуй и исчезает в пламени.       Медленно поднявшись, Дилюк морщится от рези в ушах и оглядывает разрушения. Один учёный лежит, зажав живот. Людочка стоит с обожжёнными руками, кожу на которых сожгло до мяса. Илья, пошатываясь после взрыва, идёт к ней, пока девушка надрывно кричит и плачет, не выдерживая боли. Среди вещей виднеется обгорающий труп, и по тому, что ему явно не хватает конечностей, Дилюк понимает — несчастный оказался в эпицентре.       Сдержав порыв тошноты, он приближается к замершей Лив. Гёрлейст стоит, глупо опустив руки, смотрит на место, где огонь прожёг траву при перемещении Ливтрасира, и её колотит так, словно она увидела собственную смерть. Осторожно похлопав её по плечу, Дилюк не удивляется, когда Лив резко поворачивается к нему и расправляет головные крылья, точно нервная птица. — Надо осмотреть лагерь, — и, указав на горящий шатёр и разбросанных фатуусов, прибавляет: — и доставить тех, кому нужна помощь, в собор. — Есть.       Лаконичная формулировка, солдатская. Через мгновение Лив уже бежит помогать, перетаскивая вещи и выискивая в пожаре кого-то ещё, окликает всех, кого знала по именам, и мечется, совершенно не обращая внимание на вылезшие крылья и перья. Самый молодой учёный, поняв, кто именно из его группы погиб, вскрикивает и падает на землю, второй, постарше, пытается помочь раненому товарищу. Дилюк, заметив что-то, и сам устремляется к шатру, находя записку на обгорелой бумаге:

Четыре химеры — четыре гроба.

Успеешь ли ты найти последнюю до того, как тебя поймаю я?

(Прости, милая, у меня всегда было плохо с ритмом)

— Твой Ливтрасир.

      И Рагнвиндр, глядя на текст, понимает, что он сегодня напьётся.