Вафелька

После обеда в первый день летних каникул мы с Джимми провели между нашими домами канатную дорогу. Переправится первой, как всегда, решила Джимми. Она бесстрашно забралась на карниз, двумя руками схватилась за веревку, а босые ноги закинула наверх, сцепив их в замок. Тут я понял, что она вряд ли сумеет остаться в живых. Пока она карабкалась в сторону своего дома, все дальше и дальше от нашего окна, я не дышал. Джимми скоро девять, и у нее сил поменьше,чем у тех, кто немного постарше. Примерно на середине пути ее ноги, прошуршав веревке прощальное <<ш-ш-шур>>, соскользнули вниз. И вот Джимми болтается на высоте второго этажа, цепляясь за веревку только руками. У меня громко застучало сердце. -Ой,- сказала Джимми. -Вперед!- крикнул я. Двигаться вперед не так легко, как могут подумать некоторые, которые пялятся из окна, было мне разъяснено. -Тогда виси! Я тебя спасу. У меня вспотели ладони, так я думал. Я только надеялся, что у Джимми они по-прежнему сухие. Страшно представить, если она грохнется с высоты второго этажа. Тут я и сообразил про матрас. И пока Джимми висела изо всех сил, я стащил с кровати папы и мамы матрас, вытянул его в коридор, столкнул вниз по лестнице, пропихнул в тесную прихожую, распахнул дверь на улицу и поволок его вниз в сад. Это был ужасно тяжелый матрас. Походя я сшиб фотографию прабабушки, и она разбилась вдребезги. Но лучше уж чтоб она разбилась, чем Джимми. По Джимминым гримасам я понял, что когда я наконец появился в саду, она как раз собиралась падать. - Ползаешь как черепаха, - просипела она сердито. Две разноцветные косички топорщились на ветру где-то в вышине. Я притворился, что ничего не услышал. Зависла она точно над живой изгородью. Пришлось мне положить матрас туда же. На изгородь. Не было смысла класть его в другое место. Теперь ПаперДжем Крайон смогла наконец расцепить руки и шлепнуться вниз, как перезревшее яблоко. Она приземлилась с мягким хрустом. Два куста в живой изгороди сломались мгновенно. Я тихонько вздохнул. Сердитая Джимми бушевала, выпутываясь из колючих веток испорченной изгороди. - У, черт! Все ты, Найт, виноват, - сказала она, выбравшись целая и невредимая. Может, не я один виноват, подумал я, но вслух этого не сказал. Я очень радовался, что она жива. Все было как обычно.