a guide of being a wallflower

Чонгук в дерьме. В целой куче дерьма, если быть точнее.       Во-первых, прямо сейчас он стоит позади своего отца, стыдливо поджимая воображаемый хвост и выслушивая, как тот вываливает свой вселенский гнев на отца Чимина, того самого Чимина, на которого у Чонгука, между прочим, один огромный, несопоставимый с гневом отца по размерам краш. И это — во-вторых.       В-третьих, гневается он не из-за ориентации сына: о ней он, хвала Всевышнему, даже не догадывается. Нет. Причина его злости выгравирована на чонгуковом теле чёрными аккуратными линиями, скрытая одеждой, которую Чонгук мнёт вспотевшими дрожащими пальцами. И выгравирована она руками Чимина.       Итак. Наверное, вам нужны объяснения, но проблема в том, что, если бы кто-то брал у Чонгука интервью с места событий, вероятность того, что он смог бы более развёрнуто ответить на наводящие вопросы слушателя, крайне мала. Поэтому стоит вернуться немного назад — за неделю до происходящих событий.       Чонгук — школьник, и это — самая точная характеристика его как личности. Может, он немного зануда, может, недостаточно интересный для того, чтобы придумать что-то другое, но Чонгук искренне верит, что вряд ли бы нашёл что-то ещё, спроси его о том, что представляет из себя личность по имени Чонгук Чон. Ему семнадцать, в голове у него — предстоящие экзамены, выбор университета, курсы высшей математики после уроков и просмотр сериалов в качестве хорошего отдыха.       А ещё — Чимин Пак.       И о нём Чонгук может рассказать гораздо больше.       Чимину восемнадцать, он в выпускном классе и ему абсолютно нет дела до таких, как Чонгук. Они никогда не общались, у них нет общих уроков и курсов, потому что Чимин вообще, если честно, такое не переваривает. Он тусуется со своими сверстниками и сверстницами, его руки до отказа забиты татуировками, а однажды он устроил себе челлендж: каждый день приходил в школу с новым проколом. Чонгук слышал, у Чимина есть пирсинг даже в месте, где такие, как Чон, никогда бы и не осмелились подумать.       И если вы спросите, то Чонгук никогда не гуглил такие картинки. Вы ничего не докажете.       У Чимина короткие волосы и выбритые виски, чтобы было удобно кататься на скейтах, байках, роликах — всём, у чего есть колёса и для чего не нужны тормоза. Он бесстрашный, он такой крутой, что у Чонгука дух захватывает каждый раз, когда тот просто мимо по школьному коридору проходит со своей бандой друзей, таких же бестолковых и безбашенных, как он сам. И, пускай в их кружке по «скорейшему самовыпилу» он далеко не главарь, Чонгук всё равно не может отделаться от чувства, что весь мир крутится вокруг Чимина, потому что, ну.       Весь чонгуков мир однозначно делает это.       Поэтому, когда Чонгук прознал о том, что Чимин бесплатно бьёт тату всем желающим, он совсем не удивился. Не то чтобы забиться дочерна было в его планах, не то чтобы хоть одна татуировка когда-либо представлялась им на собственном теле. Его отец, Намджун, гордился своим замечательным сыночком-отличником и никогда бы и подумать не мог, что Чонгуку взбредёт такое в голову, впрочем, как и самому Чонгуку, знаете. Но он это сделал.       Решиться было очень тяжело и страшно, но он не пожалел. Ему нравится рисунок, правда. Иногда он снимает футболку, будучи в своей комнате один, и в приглушённом свете наблюдает через зеркало, как красиво буквы впиваются в его карамельного цвета кожу, как покраснение сходит, но чёрная краска остаётся, приживается на нём, как некогда прижились и чувства к совсем на него не похожему парню. Его воспоминания хранят часы чужих прикосновений и сосредоточенного взгляда в тех количествах, которые Чонгуку и присниться не могли бы.       Бонусом он получил ещё и чужое беспокойство и даже — номер телефона на случай, если с татуировкой что-то случится. Чимин бьёт бесплатно, но оттого — не с пофигизмом; он правда любит это дело и мечтает стать профессиональным художником по тату, а сейчас просто тренируется, так сказать, набивает руку.       Короче, Чонгук после содеянного только сильнее упал в чувства к этому парню, если честно, и даже подумывал набить что-то ещё, потому что эти самые чувства как следует промывали ему мозги и нашёптывали: другой возможности сблизиться с Чимином, побыть с ним ещё несколько часов вместе, никогда не будет, не в других обстоятельствах. Чонгук отчаялся.       Однако вместо планирования нового места для тату его ждал самый настоящий кошмар.       Разумеется, он не собирался показывать татуировку отцу. Тот считает подобное проявлением слабоумия, хотя Чонгук точно помнит, что у него самого есть татуировка — только не знает, где именно. Как-то в семье у них не заведено ходить по дому полуголыми. Для него самого это, конечно, было плюсом: не пришлось бы объяснять, почему теперь он постоянно ходит в футболке.       Но однажды его отец всё же увидел. Это вышло совершенно случайно: Чонгук забылся и совсем не заметил, что не закрыл дверь в комнату, а тот проплыл мимо, чтобы позвать его на ужин. Сначала он ничего не понял: подумал, что ему показалось или что Тэхён опять облепил старшего брата переводными татуировками с упаковок с жвачкой. Но такие татуировки туда, к сожалению, не кладут — только всяких дельфинчиков да прочую живность.       У Чонгука же над самой тазовой косточкой написано: «stop being a wallflower».       «Перестань быть тихоней».       Послание, которое он со всей своей искренностью хотел отправить самому себе, достучаться до самого себя с этими словами и как следует встряхнуть. А что может быть лучше, чем набить с ним тату?       Между прочим, Чимин был с ним согласен. Он вообще очень удивился, обнаружив Чонгука на пороге своего дома, а потом — услышав его просьбу, и потом — прочитав надпись в заметках чужого телефона. Расположение они выбирали вместе: Чимин сказал, что, если тату личная, будет отличной идеей сделать её незаметной, но подобные цитаты требуют хороших, интересных мест. Интригующих.       Чонгук никогда не думал о местах на своём теле как об интригующих, но ему показалось, тазовые косточки — достаточно привлекательное, игривое место. Чимин согласился, хотя, Чонгук думал, он наверняка подразумевал что-то другое, но Чон не был готов настолько оголяться перед ним, потому что это всё ещё его краш, а он не то чтобы уверен в собственной сексуальности и не из тех, кто считает, что для завоевания чьего-то внимания ему достаточно снять что-нибудь.       Было больно, но Чимин много разговаривал, расспрашивал Чонгука о его жизни и планах — не из интереса, а чтобы отвлечь от неприятных ощущений. Потом всучил правила по уходу и велел прочитать их на месте, чтобы задать вопросы, если что-то непонятно. Потом дал свой номер. А потом всё закончилось.       Ничего романтичного. Никаких влюблённостей от проведённых вместе часов, никакой заинтересованности в дальнейшем общении. Но Чонгук и не надеялся: как бы ему ни было грустно, между ними ничего и не могло поменяться.       Но теперь это не просто грусть — это стыд. Много, огромное количество стыда.       Теперь Чимин не просто не захочет с ним общаться, он его наверняка возненавидит.       — Вы можете просто объяснить, что произошло? — устало бормочет мужчина, стоящий на пороге чиминова дома, и складывает руки на груди.       Чонгук не видел его прежде: должно быть, Пак принимает клиентов только в отсутствие родителей.       — Ваш сын бесплатно бьёт татуировки всем подряд! — достаточно громко и раздражённо отвечает Намджун. — И мой сын пал его жертвой!       Чонгук съёживается, понуро оглядываясь: потасовка привлекает внимание соседей и прогуливающихся по улице зевак.       — Не знаю, как её свести, но сводить придётся. И вы это дело оплатите!       Мужчина напротив них делает глубокий вдох, потирая переносицу кончиками пальцев, и выглядит так, будто уже даже не удивлён проделкам своего отпрыска. Он чуть поворачивается назад, в тускло освещённый коридор дома, и громко зовёт сына по имени.       — Чимин!       Чонгуку хочется пропасть сквозь землю. Он опускает голову, поджимает губы, его уши и лицо горят, и единственное, чего он искренне желает в этот момент — так это того, чтобы Чимин его не узнал. Это невозможно, разумеется, ведь едва прошла неделя, но Чонгук всё равно таит в себе такие надежды, которые разрушаются, как только со второго этажа спускается сам Чимин.       — Что такое?       Он поспешно подходит к своему отцу и вопросительно оглядывает гостей, после чего его взгляд стопорится на Чонгуке, и Чон понимает, что тот тут же осознаёт, что к чему.       — А, чёрт, — он чешет затылок. Маленькая скотская улыбка возникает на его губах, и он пытается ретироваться, но не успевает.       — Вот где ты! — усмехается Намджун.       — Куда собрался? — отец Чимина хватает его за рукав, возвращая на место.       — Он сказал, что ему восемнадцать! — Чимин тычет в Чонгука пальцем, и тот хочет спрятаться в несуществующую раковину, виновато глядя на всех троих.       — Да ему больше четырёх не дашь, гений!       — Ну пап! — взвывает отчаянно Чонгук.       — Мы вас услышали, — вздыхает отец Чимина. — Запишите мой номер и скиньте потом стоимость удаления татуировки, — он оглядывает сына с усталым видом. — Этот оболтус заплатит со своих карманных.       — Что? Нет! — негодующе восклицает Чимин. — Почему я? Вы вообще у него спрашивали? Может, он и не хочет её сводить, — Чимин смотрит прямо на Чонгука. — Ты же не хочешь, правда?       Чонгук сглатывает, ощущая на себе гневный взгляд отца. Он не хочет, это правда, и сам Чимин наверняка об этом знает так же хорошо, как и о том, что Чонгуку нет восемнадцати. Но он не может осмелиться об этом сказать — не при отце.       — Я… — он сжимает свои предплечья, виновато пряча глаза. В нём нет достаточных сил ни для того, чтобы возразить, ни для того, чтобы согласиться.       — Не имеет значения, чего он хочет, — строго обрывает его отец. — Пока ему нет восемнадцати, ты не имел права это делать. И если вы не хотите решить этот вопрос мирно, я буду вынужден обратиться в полицию.       Чонгук хочет плакать. Он качает головой, потому что всеми клеточками своей души не хочет для Чимина проблем. Это было его решение, только его, и он действительно наврал, зная, что этого делать нельзя. Пускай ему даже придётся свести татуировку, Чимин не должен пострадать, а тем более — его мечта не должна быть загубленной благодаря Чонгуку.       Чимин фыркает, неверяще глядя на Намджуна.       — Мы вас услышали, — повторяет отец Чимина. — Записывайте номер.       Чонгук суёт руки в карманы своей ветровки и отходит в сторону, потому что Чимин уходит тоже, бросая на него осуждающий взгляд. Это становится последней каплей, после которой Чонгук просто не может больше стоять на месте и делать вид, что он согласен с происходящим. Он уходит к машине, оглядывая небольшой коттеджный район, в котором располагается дом Чимина, и вглядывается в рябь воздуха на горизонте, плавящегося под палящим солнцем.       Если бы он знал, чем всё это обернётся, то не посмел бы даже задуматься о такой выходке. Сама татуировка не значит для него так много, как негативные последствия для Чимина. По пути сюда он думал, много и долго думал о том, как можно минимизировать ущерб, но так и не смог придумать: своих денег у него тоже нет, а разговор с отцом всегда заканчивается одним и тем же. Он в тупике.       А его краш теперь его презирает.       Он садится в машину, видя краем глаза, что отец возвращается к дороге, и хлопает дверью с максимальной силой, которую может приложить его покладистый характер. Чонгук совсем не боец, он далеко не бунтарь. Татуировка — первая и единственная попытка вырваться из оков образа жизни «хорошего мальчика». И, кажется, уже последняя.       — Эта семейка ни черта не знает о хорошем воспитании, — фырчит Намджун, заводя мотор.       Чонгук с тоской смотрит в окно. Он знает о хорошем воспитании слишком много.       Порой ему хотелось бы тоже не знать о нём ничего.

***

Чонгук чувствует себя отвратительно.       Он никогда не бывал в подобных районах прежде и вряд ли бы пошёл сюда добровольно. Если все тату-салоны обязаны находиться на отшибе города в сомнительных полуразваленных зданиях, наверное, Чонгук против татуировок как таковых на себе впредь и навсегда. Отчего-то по сравнению с этим страшным узким переулком комната Чимина — пускай и совершенно не обустроенная для замены тату-салона — кажется самым безопасным вариантом.       Чонгук воровато оглядывается, чтобы убедиться, что он здесь один, и спускается по хрустящим бетонным ступенькам вниз, к цокольному этажу. Его морозит от одного вида этого места — и почему вообще тату всегда и у всех ассоциируются с черепами? Он дёргает ручку двери и с трудом наконец открывает её, шмыгая внутрь.       В отличие от клишированных представлений, Чонгук не погружается во мрак, едва заходит в студию. Здесь достаточно светло, пахнет не пивом и табаком, а чистотой и чем-то даже сладковатым. Чонгук оглядывает стены, усыпанные эскизами для различных татуировок, замечает стенд с портретами мастеров и именами под ними и останавливается, оглядывая беглым взглядом каждого сурового мужчину и лукаво улыбающуюся девушку.       Одного из мастеров Чонгук узнаёт: видел в инстаграме Чимина на фотографиях. Кажется, он значительно старше — Чон не помнит, чтобы когда-то видел его в своей школе. Должно быть, думает он, именно этот парень помог Чимину определиться с мечтой в жизни.       Он совсем не хочет быть настроенным негативно или предвзято, но его любопытство берёт над ним верх. Он подходит ближе, разглядывая лицо парня по имени Сокджин, его бандану, повязанную вокруг лба. Выглядит он что надо, Чонгук сказал бы, красавчик, но такие мысли причиняют ему боль, так что он не решается.       — Эй? Могу чем-то помочь?       Чонгук испуганно подпрыгивает на месте и оборачивается к голосу, обнаруживая за стойкой ресепшена девушку.       — Я- эм.       Он был уверен, что находится здесь один, и сам не знал почему. Догадки о том, что эта девушка видела, как Чонгук разглядывал этого Сокджина, заставляют его густо покраснеть. Он неуверенно приближается к ресепшену, пытаясь выдавить из себя хоть слово, но получается это с трудом, поэтому она пытается помочь.       — Меня зовут Джули, я администратор. Вы хотели бы сделать тату?       — Я…       Чонгук вздыхает, мельком оглядывая её: симпатичная. На ней широкая рокерская футболка поверх майки, и с одного плеча спадает рукав, демонстрируя лямку. На висках у глаз и яблочках щёк нарисованы чёрные звёзды, нос усыпан веснушками, а ярко-рыжие волосы убраны в небрежную косу.       — Это…       Чонгук хочет огреть себя чем-нибудь по голове за неспособность собраться.       Девушка терпеливо улыбается, кивая.       — Мне… — Чонгук сглатывает, теребя рукава своей ветровки. — Нужно… знаете…       Откуда-то из коридора справа слышатся голоса, и Чонгук едва пресекает моментное желание свалить отсюда как можно скорее. Он впивается пальцами в край ресепшена и испуганно косит взгляд в сторону звуков, не решаясь выдавить из себя необходимое до тех пор, пока не убедится, что они снова остались вдвоём, хоть это и не имеет смысла.       — Я не могу тебе ничем помочь, — доносится до его слуха.       Джули тоже переводит взгляд в сторону голосов.       — Ну Джинни, ну пожалуйста, — хнычет второй голос, и Чонгук узнаёт его слишком быстро, чтобы гордиться собой, но слишком поздно, чтобы спрятаться.       — Если я — Джинни, то ты Абу, негодник.       — Эй, парни, вы всех клиентов распугаете, если будете так орать, — возмущается Джули с улыбкой.       Чонгук вертит головой, чтобы оценить возможный успех попытки сбежать, но не успевает.       — Чонгук Чон?       Он столбенеет, глядя куда-то в стену с рисунками, кончики его пальцев колет от нервов и страха, поглощающего его тело клетка за клеткой, словно ему прямо сейчас будет несдобровать. Чонгук почти со скрипом поворачивает голову, чтобы увидеть двух вышедших в холл через узкую арку парней, чьи лица он прекрасно узнаёт: одно снится ему по ночам, а второе он нагло изучал буквально с полминуты назад.       — Что ты тут делаешь?       Чонгук тушуется. Теперь выдавить хоть звук из себя кажется вовсе не возможным. Он совсем не ожидал обнаружить здесь Чимина — он пришёл сюда по велению отца, чтобы выяснить, сколько будет стоить сведение тату. И какого чёрта судьба с ним настолько жестока?       Он не находится в словах и силах, так что просто водит руками в воздухе и тычет пальцем себе в тазовую косточку.       — Этот парень немой или что-то? — интересуется Сокджин, склоняя голову к Чимину, и тот поджимает губы и качает головой.       — Если бы, — он складывает руки на груди, и Чонгук чувствует себя ещё более виноватым, чем когда-либо до этого. — Это тот, о котором я тебе только что рассказал.       Чонгуку неловко. Он прячет взгляд, в то время как Джули, очевидно, ничего не понимает, а Сокджин выгибает брови. Значит, Чимин приехал сюда, чтобы обсудить возможность сделать это бесплатно или со скидкой — по всей видимости, сведение чужой татуировки может здорово ударить по его кошельку.       — Ну, чёрт с вами, — вздыхает Сокджин и кивает в сторону коридора, из которого они вышли. — Пошли посмотрим, что там у тебя.       — Только бахилы надень, — вклинивается Джули, и Чонгук тормозит, но затем активно кивает.       Натянув на кеды бахилы, он опасливо следует за двумя парнями по тесному коридору с дверями кабинетов. Здесь все стены так же изрисованы, света чуть меньше, но оттого не сильно устрашающе. Чонгуку больше жути нагоняет строгость в глазах Чимина, поглядывающего на него из-за плеча. Наверное, он жалеет, что вообще Чонгука на порог своего дома пустил.       Они заходят в один из кабинетов, и Чонгук тут же улавливает стойкий запах чистящих средств. Место мастера кажется кристально чистым, металл буквально бликует в свете яркой лампы.       — Итак, садись сюда, — произносит Сокджин, указывая на кожаную кушетку, застланную свежей пелёнкой. Чонгук усаживается на край, укладывая руки на свои бёдра, и смотрит испуганно то на Сокджина, натягивающего чёрные резиновые перчатки, то на Чимина, что сел за рабочий стол неподалёку от него и теперь внимательно за Чонгуком следит.       — Ты что же это, не знаешь, что по закону татуировки у несовершеннолетних только с разрешения родителей делаются?       Чонгук моргает, не до конца понимая, к кому Сокджин обращается: вопрос виснет в воздухе, словно адресованный им с Чимином обоим сразу.       Сокджин осуждающе качает головой и приближается к нему.       — Показывай.       Чонгук не шевелится пару секунд, осознавая, что должен приподнять футболку вместе с ветровкой, чтобы продемонстрировать татуировку. Но он отчётливо ощущает на себе испепеляющий взгляд, принадлежащий далеко не Сокджину, и не знает почему, но теперь необходимость оголиться кажется ещё более ужасающей, чем прежде. Он бросает на Чимина кроткий взгляд, касаясь краёв своей одежды, и с красными щеками чуть приподнимает её.       — Выше, ребёнок.       Чонгуку кажется, что он может сгореть со стыда. Он тянет футболку наверх, показывая всю нижнюю часть живота, и Сокджин касается его горячей кожи своими холодными пальцами в перчатках, чуть тянет вниз пояс джинсов, чтобы увидеть больше, но этого, кажется, недостаточно, потому что он говорит:       — Расстегни ремень.       И Чонгук хочет отказаться от этой идеи и уйти, но он не может, потому что это будет ещё хуже, так что медлит, прежде чем встать на ноги, непослушными пальцами расстегнуть треклятый ремень и чуть приспустить джинсы.       Это ужасно смущает. Он никогда не чувствовал себя так отвратительно — даже в тот самый день, когда делал это перед Чимином, потому что, ну, это другое. Тогда ему было неловко, но он полагал, Чимину плевать и он уже видел достаточно всякого. Однако теперь ему и так ужасно стрёмно, вне всей этой ситуации, а тут ещё и штаны просят снять, чтобы оценить, как долго и как дорого Чонгук будет сводить творение чиминовых рук.       — Ну, в принципе, не так плохо, — говорит Сокджин, рассматривая тату. — Мелкий постарался на славу, даже как-то жалко. Думал, здесь окажется какая-нибудь клякса, от которой самому тошно будет, — Сокджин усмехается, а Чимин, Чонгук видит, закатывает глаза. — Точно хочешь свести?       Чонгук поджимает губы.       — У меня нет выбора.       — Знаешь, дружище, выбор есть всегда, — парень отпускает его и снимает свои перчатки, давая понять, что постыдным демонстрациям пришёл конец. Чонгук торопливо натягивает джинсы назад. — Твоё тело — твоё дело.       — Это сложно, — бурчит Чонгук, поправляя одежду.       — Понимаю, — кивает мастер. — Мои предки тоже против того, кем я работаю. Вот мелкому повезло: Юнги, кажется, вообще насрать, чем его отпрыск там занимается.       — Это неправда, — возмущается Чимин. — Батя просто за то, чтобы я в дело всю свою энергию пускал, а не занимался всякой хернёй.       — И тем не менее ты занимаешься, — цокает Сокджин и даёт Чимину подзатыльник. Чонгук поражённо глядит на них, не моргая. — Сколько раз я говорил, что нельзя в кустарных условиях тату бить? А если бы он поймал заражение крови? Кто вообще тату на дому набивает?       — Я делал всё, чему ты меня учил, — Чимин стреляет в него гневным взглядом, потирая место ушиба ладонью. — У меня все инструменты одноразовые и регулярная дезинфицирующая уборка. Покруче, чем в вашем задрипанном салоне будет.       — Ах ты, мелкий, — Сокджин качает головой, подбирая со стола буклет и протягивая его неловко переминающемуся с ноги на ногу Чонгуку. — Вот. Здесь вся информация о нас и об удалении татуировок в том числе. Даже прайсы есть. Хотя, как я понял из рассказов Чимина, оплачивать всё равно придётся не тебе.       Чимин недовольно тыкает языком в щёку, и Чонгук снова опускает взгляд.       — Спасибо.       Он едва заметно кивает и выходит из кабинета, собираясь смыться из этого места как можно скорее. Его сердце болит в груди из-за понимания, сколько проблем он доставил Чимину и доставит ещё, пока они будут разбираться со сведением татуировки. Что, если отношения между ним и Сокджином на фоне всего этого тоже испортятся? Чонгук не сможет себя простить, если так произойдёт.       Ему хочется спрятаться в своей комнате и, быть может, немного поплакать, пока на фоне будут идти серии какого-нибудь сериала, который он уже видел, и он уже даже прощается с Джули, когда слышит быстрый шаг позади себя и чувствует, как к нему прикасаются.       — Эй, Чонгук Чон. Пошли вместе.       Чонгук не хочет. Прежде это было бы его самой настоящей мечтой — вот так прогуляться по вечернему городу в компании Чимина, — но не теперь, когда его тело состоит из стыда и вины примерно на девяносто процентов. Ещё он почти уверен: Чимин будет просить его оставить татуировку или как минимум потребует объяснений, почему Чонгук так слепо идёт на поводу у своего отца, но проблема в том, что Чонгук не сможет ответить. Не найдёт слова. Он не уверен, что может довериться Чимину настолько, что будет понят и услышан человеком, который всю жизнь прожил в совершенно других условиях.       Намджун — не тиран, он никогда не был отцом-диктатором. Он замечательный семьянин, заботливый муж и отец, готовый на всё ради счастья и благополучия своих родных и близких. Просто он немного более строг, чем, возможно, некоторые другие отцы. Это нормально — то, что он хочет для своего сына только лучшего и старается вырастить из него хорошего человека, в некотором роде даже правильного. Он всегда говорит: вот вырастешь — делай что хочешь, а пока ты под моим крылом — делай что говорят.       У Чонгука никогда не было особых проблем с этим. Он не чувствовал, словно такие условия его душили, потому что никогда и не жаждал делать что-то такое, от чего волосы на голове его отца хотели бы поседеть. Он сам по себе рос тихим и прилежным мальчиком, так что Намджуну и не приходилось беспокоиться толком. Просто… чем старше Чонгук становился, тем больше поглядывал на других подростков, живущих другим образом жизни. Он его не привлекал, но заинтересовывал: Чонгук думал о том, что хотел бы попробовать новые вещи, выйти за рамки своего комфорта, всего разок побывать другим человеком. Он не хотел измениться до неузнаваемости — он просто был в поиске себя и вещей, которые могли бы его порадовать, подарить эмоции, о которых он и мечтать не мог, сидя в своей комнате за подготовкой к вступительным экзаменам.       Когда в его жизни появился Чимин, Чонгук перевёлся в старшую школу. И именно краш на Чимина заставил его думать об этом чаще, чем прежде. Чонгук не хотел тусоваться с его друзьями, но он мог бы однажды побывать в этой шумной компании, просто чтобы понять, каково это.       Так вышло и с татуировкой: не забиться, но получить новый для себя интересный опыт.       Они с Чимином выходят на улицу, и Чонгук делает глубокий вдох пыльного воздуха, суя руки в карманы и наблюдая, как Чимин закуривает. Он знает, что тот курит, уже достаточно давно, но так близко Чонгук ещё никогда этого не видел. Странное чувство гордости из-за того, что Чимин не стесняется делать это перед ним, щекочет его внутренности, и он отворачивается. В нос ударяет едкий запах жжённого табака.       — Я пытался уговорить Сокджина сделать скидку, но он не согласился, — рассказывает тот, тем самым подтверждая догадки Чонгука. — Сказал, что я должен на этой истории научиться.       Чонгук возвращает к нему взгляд, видя, как Пак выдыхает клуб дыма через проколотый нос.       — Прости, — тихо говорит он, не находя в себе силы произнести это громче. — Мне жаль, что так вышло. Это полностью моя вина.       — Ага, — просто отвечает тот, очевидно, совсем не впечатлённый чонгуковым признанием.       — Я устроюсь на подработку и отдам тебе деньги, — обещает он со всей возможной искренностью, но Чимин его перебивает:       — Не стоит, — он делает новую затяжку и бросает окурок в урну, засовывая руки в карманы своих узких чёрных джинсов. — Если ты это сделаешь, история будет поучительной только для тебя.       — Что?       Чимин быстро осматривает его лицо, и ветер зарывается в его волосы. На пухлых пунцовых губах образовывается улыбка.       — Та цитата, которую я на тебе выбил, — напоминает он, делая короткий шаг вперёд и будто бы возвышаясь над Чонгуком. — Человеку нужно некоторое количество мужества или безрассудства, чтобы сделать татуировку. Но чтобы сделать татуировку, обращённую к самому себе, с осуждением в контексте — нужна настоящая смелость.       Чонгук моргает, переваривая его слова.       — Ты не такой мягкотелый, каким пытаешься казаться, Чонгук Чон, — Чимин усмехается. — Просто прекрати играть комедию и покажи настоящего себя. Может, тогда ты наконец сможешь отстоять своё тело перед собственным отцом, а?       Чон удивлённо моргает снова, видя, как Чимин хмыкает, разворачивается на пятках и идёт в противоположную от нужной Чонгуку остановки сторону, оставляя его наедине с этими мыслями, с этими словами, с этими чувствами.

***

Эти мысли, слова и чувства грызут его всю дорогу домой, а потом — и на семейном ужине. Чонгук забивает рот едой только для того, чтобы у отца не оставалось возможности спросить у него хоть что-нибудь. Он понимает, что им необходимо попытаться снова всё уладить, что Чонгук просто обязан попробовать убедить его, но ему страшно. Никогда прежде он не делал ещё ничего такого, против чего его отец был бы настолько кардинально настроен.       После ужина следует семейный просмотр фильмов, и даже тогда Чонгук молчит больше, чем обычно — то есть вообще никаких звуков не издаёт. В его голове крутятся только последние слова Чимина, этот его укор, который Чон никогда не рассчитывал получить в свою сторону. Чимин видит его насквозь, но он очень его переоценивает, считая, что Чонгук и вправду такой уж сильный. Чонгук слаб — физически и морально. Для него идти наперекор воли отца всё равно что без скафандра в открытый космос.       Он терпит вязкую горечь на корешке своего языка весь фильм, а потом понуро шагает в ванную на втором этаже дома, чтобы умыться. Последняя возможность поговорить с отцом — поймать его перед тем, как тот пойдёт спать, уложив Тэхёна в постель. Чонгук быстро заканчивает с процедурами и застенчиво заглядывает в комнату брата, слыша заливистый смех и видя, как отец щекочет мальчишку.       — Нет, пап! — бессильно кричит младший. — Хватит, пожалуйста!       Намджун улыбается, прекращая пытки, и Тэхён отчаянно пытается отдышаться. Ему двенадцать, и это — единственные «противоправные» вещи, которые с ним может проделать отец, а его цветные татуировки на руках легко смываются от мыла и воды.       — Обещаешь быстро заснуть? — бормочет Намджун, заглаживая взъерошенные прядки на голове сына.       Тэхён отважно кивает, прячась под одеялом, и отец помогает ему хорошенько укрыться, после чего целует в лоб и выключает светильник. Чонгук наблюдает за ними с улыбкой.       Намджун замечает его уже в коридоре, тихо прикрывая дверь. Приятное чувство в Чонгуке быстро превращается в уже знакомый страх вперемешку с волнением. Он знает наверняка: ни к чему хорошему разговор не приведёт и Намджун вряд ли изменит своё решение. Но Чонгук должен попытаться. После того, что сказал Чимин, он просто обязан сделать это.       — Пап, — мягко начинает он, обнимая самого себя.       Мужчина удивлённо смотрит на него, бликуя очками на переносице.       — Что-то случилось, сынок?       Чонгук кусает губы, испытывая вину, но не понимая почему. Чимин и Сокджин были правы, говоря, что тело Чонгука — исключительно его дело, его храм, который не должен зависеть ни от кого на свете. Но, тем не менее, он испытывает странное чувство, словно не должен так считать, если действительно уважает своего отца.       — Пап, нам нужно поговорить, — он сглатывает, сминая рукава своей пижамы. — Про тату.       Намджун утыкает руки в бока, жуя свой язык.       — Хорошо.       Они спускаются вниз, чтобы Тэхён не слышал, и усаживаются на диван в гостиной — по разным углам. Чонгук грызёт губы, пытаясь начать, но ему всё ещё слишком страшно. Он решает зайти издалека.       — Пап, — снова мягко начинает он. — У тебя ведь… тоже есть татуировка?       Мужчина поправляет на переносице очки, прочищая горло. Выглядит он посерьёзневшим.       — Я помню, что ты говорил, что это — ошибка молодости, — тут же договаривает Чонгук, пытаясь погасить едва зарождающийся гнев. — Но… почему же ты тогда её не свёл?       — Потому что моему отцу было наплевать на меня, — отвечает тот, вздыхая.       Он кажется спокойным, и Чонгука это успокаивает тоже.       — А тебе с отцом повезло чуть меньше, — усмехается он; Чонгук не может сдержать ответной маленькой улыбки. — И мне не всё равно.       — Но это — просто тату, — бормочет парень. — Она даже на не таком уж и заметном месте. Меня примут на работу и даже не узнают о ней, если, конечно, там не нужно будет находиться топлес, — он выдавливает улыбку, чтобы обозначить, что пошутил, но отец хмурит брови. — Это шутка.       — Чонгук, ты должен понять меня тоже, — говорит Намджун. — Ты — мой сын. Я не потерплю такого на своих детях. Ты ослушался меня, чем сильно меня расстроил.       Чонгук прекращает улыбаться, опуская взгляд на свои ладони.       — Но это — моё тело, — произносит он едва слышно. — Почему я не могу делать со своим телом то, что хочу?       — Потому что до тех пор, как ты не станешь совершеннолетним…       — Да, да, — Чонгук кивает, отчаянно прикусывая губы. — Я помню. Но это нечестно.       — С чего это? — мужчина хмыкает.       — Я… не обязан во всём слушаться тебя.       Чонгук боится поднять взгляд и увидеть его лицо. Никогда ещё он не произносил ничего подобного вслух — ни перед отцом, ни перед самим собой. Отчасти ему кажется, что он неправ и эти слова не должны были опасть с его языка, словно он лжёт сам себе.       — Это тебя этот засранец надоумил? — спрашивает тот, и Чонгук не может поверить своим ушам.       Намджун настолько не ожидал услышать подобное от своего покладистого и послушного сына, что решил, что Чонгук этого у кого-то понабрался. И самая большая проблема в том, что Чонгук не набирался — он всегда хоть немного, но задумывался насчёт всего, что происходит с ним, его воспитанием и отношением в их семье. Просто он не позволял себе переходить грань, оставляя иллюзию полного согласия. Теперь это всё не имеет смысла.       — Нет, — выдыхает он, наконец поднимая глаза. — Он здесь ни при чём.       — Не защищай его, — грозно говорит отец. — По нему видно, что в голове там — один воздух. А этот его папаша? Куда он вообще смотрит?       Чонгук вскакивает с места, не в силах больше выслушивать такие ужасные слова о Чимине. Он сдерживает жгучие слёзы, сжимая руки в кулаки, и хочет уйти, но его ноги прочно приклеены к полу. Один шаг — полное ослушание, обрушение, падение. Ссора с отцом куда более страшная, чем та, когда Чонгук солгал о том, что был на курсах, а сам гулял в парке неподалёку, или та, когда Чонгук не захотел идти со всей семьёй в музей во время их общего отпуска.       — Ты сведёшь эту дрянь, понятно?       — Нет.       — Что ты сказал? — удивляется Намджун.       — Я сказал: нет, — всхлипывает Чонгук и, дрогнув, срывается с места, пробегая через коридор дома и вылетая на улицу.       Ночь уже опустилась на город густыми сумерками, а вдоль аллей зажглись рыжие фонари.       Чонгук бежит куда глядят его слезящиеся глаза. Он впервые сбегает из дома, и какое-то время он слышит голос отца, зовущего его, но тот затихает, оставаясь далеко позади, а парень всё продолжает бежать, словно его пытаются нагнать и схватить в цепкие когтистые лапы. Его дыхание сбито, лёгкие болят, а слёзы продолжают мазать по щекам солёными дорожками.       Вскоре Чонгук обнаруживает себя у дома Чимина, и когда останавливается и трезвеет, сам не понимает, как здесь очутился и почему. Он осматривается, ища опасность, но вокруг тишина, скрипят сверчки и гудят линии электропередач, протянутые меж фонарными столбами. Чонгук смотрит в окна чужого дома, где на первом этаже уже темно, а на втором всё ещё горит свет. Он не знает, чего добивается, когда обходит здание, подбирает с газона маленький камешек и бросает в окно чиминовой комнаты.       Тот не заставляет себя долго ждать, тут же с недовольным видом выглядывая на улицу. Чонгук кутается в рубашку своей пижамы: хоть осень и ранняя, вечером довольно прохладно, а его хлопковая пижама не создана для ночных прогулок по городу. Чимин замечает его на участке и непонимающе хмурится, а потом указывает большим пальцем себе за спину, чтобы Чонгук подошёл к главному входу.       Чон шмыгает носом, натягивает рукава на кулаки, чтобы стереть слёзы и не выглядеть перед своим крашем таким уж жалким. Его немного трясёт от пережитого, волнение хлещет по его организму вслед за ускорившейся кровью в венах, а от адреналина немного кружит голову. Остатки всхлипов заставляют его икать.       Он едва успевает дойти до двери, как та отпирается и на порог выходит Чимин. Он выглядит домашним: волосы спутаны, флисовые шорты оголяют длинные босые ноги. Серая футболка замялась и, кажется, надета задом наперёд.       — Ты спал? — теряется Чонгук.       — Нет, — хрипит тот, потирая лицо, очевидно, потому что спал. — Какого чёрта ты здесь забыл?       — Я… попытался поговорить с отцом.       Чимин хмурится снова, оглядывая его с ног до головы, и, видимо, именно это наталкивает его на то, чтобы пустить Чона внутрь. Он отшатывается, позволяя Чонгуку пройти в дом, и закрывает за ними дверь, веля гостю подниматься в его комнату.       Чонгуку неловко. Он не собирался беспокоить Чимина, по правде говоря, он вообще не имеет понятия, зачем сюда пришёл. Если Чимин спал, наверняка это Чонгук его разбудил, а за такое обычно не благодарят. Он на цыпочках проплывает у дверей в спальню чиминовых родителей и проскальзывает в комнату парня, сбрасывая тапочки, в которых был всё это время, у самого входа.       Комната Чимина очень отличается от чонгуковой. Здесь нет ёлочных гирлянд, свет не такой яркий — лишь по периметру комнаты светится приклеенная светодиодная лента фиолетового цвета, — а книжный шкаф ломится от книг об искусстве, а не от учебников по школьной программе. Стены, в точности как и в тату-салоне, изрисованы различными карандашными и не только набросками, эскизами, скетчами. У Чимина определённо есть талант и огромное желание рисовать. Чонгук никогда не интересовался чем-то настолько сильно.       Он был здесь уже однажды, но не может не восхититься снова. В тот раз, когда Чимин набивал ему тату, они были в его ванной, выход в которую есть только из его комнаты, поэтому Чонгуку доводилось по ней проходить. Но в тот раз ему не удалось насладиться тем, в чём Чимин существует каждый свой день, в чём чувствует себя комфортно и безопасно. Местом, где Чимин — просто Чимин.       Чонгук глубоко вдыхает аромат чиминова дезодоранта — видимо, перед сном он наведывался в душ.       — Хэй, — Пак заходит в комнату, тихо прикрывая за собой дверь, и заносит в руках пару стаканов и тетрапак сока. — Можешь сесть куда хочешь. Будешь сок?       Чонгук сглатывает и кивает, взволновано оседая на рабочий стул на колёсиках, пока Чимин ставит перед ним стаканы и разливает в них оранжевую жидкость.       — Ну что, — он делает жадный глоток сока и садится напротив него на широкую расправленную кровать. — Судя по твоему внешнему виду, прошёл разговор так себе.       Чон кусает губы и кивает, беря в руки сок, но не отпивая его. Ему ужасно неловко, он хочет извиниться, что побеспокоил Чимина в такое время, но слова снова не поддаются, так что он просто дрожит и мечтает, чтобы Пак сам его выгнал как можно скорее.       — Расскажешь?       Чонгук чертыхается про себя, делая колоссальные усилия для того, чтобы заговорить.       — Он… не плохой человек, — начинает Чонгук слабым голосом. — Я люблю своего отца, правда. Просто… порой он слишком опекает меня.       — Это из-за него ты… — Чимин умолкает, и Чонгук искренне верит, что он хочет сказать «зануда» или «тихоня», но Пак продолжает: — Такой замкнутый?       Чонгук теряется, слыша это.       — Я не… замкнутый, — поправляет он его. — Меня не бьют и не кричат на меня, если ты об этом, — он всё же делает короткий глоток сока и прочищает горло, смотря куда угодно, лишь бы не на Чимина. — Я сам по себе немного закрытый, да. Но для меня это комфортно. Я никогда не хотел жить так, как…       Он тоже умолкает, и Чимин кивает, словно понимая, о чём он.       — Зачем тогда татуировку набил?       — Не знаю, — Чон прикусывает нижнюю губу. — Мне было интересно. Мне хочется много чего попробовать, правда. Но не всегда хватает смелости. И ещё… мне кажется, что я буду в этом лишний или… буду выглядеть глупо.       Чимин мычит в понимании, и Чонгук возвращает на него взгляд. Тот поджал под себя одну ногу и задумчиво крутит кончиком пальца вокруг края стакана.       — Чего ты ещё хотел бы попробовать?       Чонгук чувствует, как покрывается румянцем. Прежде ему не доводилось признаваться в том, что он хотел бы попробовать что-то, что для кого-то вроде него могут назвать безрассудным.       — Я хотел бы… — он задумывается. — Сбежать с уроков.       — Ты ни разу этого не делал? — удивляется Чимин с улыбкой.       Чонгук качает головой.       — Это глупо, я знаю.       — Что ещё?       Чон поднимает ноги на стул тоже, прижимая колени к груди и обнимая самого себя.       — Может быть, сходить на вечеринку… или покататься на скейте. Гулять до самого рассвета. Сделать пирсинг. Поцеловаться.       Он рдеет ещё больше, произнося это вслух, но не может остановиться, выливая список абсолютно дурацких вещей, которые успел попробовать в своей жизни любой уважающий себя подросток, кроме него самого. Чимин тепло хихикает со своего места, но не насмехается над ним, и это греет Чонгуку душу.       — Твой отец тебе и встречаться не разрешает?       — Нет, нет, — он пожимает плечами. — Просто… как-то ещё не получилось.       — Я поцеловался впервые лет в тринадцать, наверное, — задумчиво произносит Чимин. Чонгук поражённо вскидывает брови. — Есть ребята, которые сделали это гораздо раньше меня, так что здесь нечему удивляться.       — Я всегда думал, где поцелуи, должен быть и… — он затихает, горя щеками, и Чимин взрывается смехом.       — Нет, конечно, нет, — он так опасно держит стакан сока, что Чонгук почти уверен: ещё немного, и постель Чимина будет облита. — Ты — это что-то с чем-то, Чонгук Чон.       Эти его слова заставляют Чонгука смутиться ещё больше, и он уверен, что по оттенку кожи сейчас напоминает спелый помидор. Он наиграно фырчит, допивая сок и ставя стакан на стол, чтобы демонстративно закрыться, а Чимин продолжает смеяться, и эта мелодия заставляет на мгновение забыть о том, откуда и после чего Чонгук вообще сюда пришёл.       — Почему ты меня так зовёшь? — бурчит он.       Чимин поправляет разлохматившуюся чёлку и пожимает плечами, высушивая свой стакан сока.       — Не знаю. Мне нравится. Звучит круто, разве нет?       — Не думаю, — Чонгук неуверенно улыбается, не представляя, как кто-то вообще мог поставить Чонгука и «круто» в одно предложение.       — А я думаю, — Чимин выпрямляет ноги и садится на край постели, ставя ступни на пол. — Что ты просто чертовски много думаешь.       Чонгук смотрит на него, прекращая улыбаться, и не знает, что ему стоит ответить. Чимин глядит в ответ, и улыбка на его полных губах из нахальной превращается в мягкую, а затем и вовсе угасает. Он отводит взгляд в сторону, на часы, где уже давно перевалило за полночь, и хлопает по матрасу, прежде чем встать.       — Ну, ты собираешься возвращаться домой или останешься у меня?       — У т-тебя?       — Я могу постелить тебе на полу, если хочешь, — Чимин чешет затылок, потягиваясь и зевая. — Если положу тебя в гостиной, отец мне голову открутит.       — Я думал, у вас достаточно лояльные отношения, — тихо отвечает Чонгук, всё ещё не в состоянии переварить тот факт, что Чимин может оставить его переночевать у себя.       — Да, но твой отец буквально угрожал нам полицией, — Чимин улыбается снова. — Не думаю, что он был бы в восторге, обнаружив тебя на своей любимой софе.       Чонгук не может не улыбнуться тоже. Он встаёт со стула, виновато потирая свои локти, пока Чимин поправляет собственную постель, и не знает, что должен сделать: остаться или уйти. Ему ужасно не хочется возвращаться домой, а перспектива побыть с Чимином немного дольше, даже при условии, что они будут спать на разных плоскостях, кажется ему невероятной и заставляет поверить в чудеса.       Но он слишком смущён, и ему слишком неловко, чтобы признаться в этом перед Чимином.       — Ну так и что?       Чонгук кусает губы.       — Я… точно не потревожу тебя, если останусь?       Чимин качает головой.       — В твоём списке была спонтанная ночёвка?       — Может быть.       — Тогда можешь считать, что второй пункт выполнен.       Он вытаскивает из шкафа небольшой матрас и укладывает его у своей кровати, после чего застилает его свежим бельём и даже делится подушкой. Чонгук не находит слов благодарности, поэтому просто укладывается спать, не веря в происходящее ни на йоту. Да, он не под боком у Чимина, да и делает Пак это просто из-за жалости к несчастному закомплексованному подростку, но… пару часов назад Чонгук вряд ли мог бы себе представить, что однажды окажется здесь, в комнате Чимина, и будет желать ему спокойной ночи.       А сейчас он это делает.       И даже слышит ответное: «только не храпи».

***

Чонгук просыпается очень рано сам, потому что у скучных людей вроде него есть выработанный режим. Чимин ещё пускает слюни в подушку, когда Чон вытягивается на своём крохотном матрасике, чтобы размять затёкшие суставы, и встаёт, чтобы воспользоваться уборной. Он помнит слова Чимина об отце и действует крайне тихо, и ему даже удаётся остаться незамеченным. Когда он возвращается в комнату, понимание того, что домой ему зайти всё же придётся, чувствуется уже не таким жестоким, каким казалось вечером, и Чонгук всё же уходит, не дожидаясь чиминова пробуждения, перед этим аккуратно сложив бельё на стул.       В доме стоит тишина, но в окна уже пробивается ранний солнечный свет. Чонгук держит тапочки в руках, чтобы передвигаться максимально тихо, пока спускается вниз. Подойдя к входной двери, он опускает тапочки на пол, чтобы обуться, но краем глаза замечает движение, а потом ловит слухом звук переворачивающейся газетной страницы. Тогда он буквально чувствует, как леденеет всё его тело от страха.       Он выпрямляется, медленно поворачиваясь в сторону фигуры за столом. Та же опускает широкие чёрно-белые страницы, показывая своё лицо и впиваясь острым взглядом в чужое. Чонгук давится воздухом от встречи с холодными карими глазами.       — З-здравствуйте, — роняет он слабо. — М-мистер…       — Ты спал с моим сыном?       Вопрос ставит испуганного и невыспавшегося подростка в тупик. Он молчит, пытаясь осознать услышанное, и резко вдыхает, чтобы ответить.       — Да… То есть нет! В смысле- Я спал, но не спал. Я имею в виду, — Чонгук тараторит так быстро, что сам теряется в собственных мыслях. — Я спал на полу, а он нет! Он был на кровати. Я на полу. Мы спали, но не вместе. То есть… мы спали, а не спали!       Он задыхается, в то время как мужчина, сидящий за столом, не шевелит ни единой мышцей на своём непроницаемом лице.       — Простите… Я… — Чонгук прикрывает глаза, пытаясь успокоиться и объясниться. — Больше этого не повторится, сэр. Я уже ухожу.       И он поспешно ретируется, так и не услышав ничего в ответ.

***

Ему не удаётся избежать встречи с отцом дома, и на занятия в школу он едет на пассажирском сиденье его автомобиля, пытаясь абстрагироваться от нотаций. Он врёт, что вернулся домой почти сразу, но отец не верит ему, говоря, что прождал его всю ночь в гостиной и собирался звонить в службу спасения. Чонгук разбит и подавлен, он не хотел заставлять кого-либо переживать, но ядовитое чувство гордости за самого себя не даёт ему попросить прощения.       Он просто постоял за свои интересы. Может, немного перегнул палку, может, поступил как какой-нибудь четырнадцатилетний экспрессивный подросток, но главное — не смирился, понуро опустив голову и вернувшись в свою комнату, словно действительно согласен с отцом.       Чонгук всё ещё не верит, что сможет отстоять своё право распоряжаться своим телом и оставить татуировку, однако благодаря Чимину он узрел — дело не в треклятом рисунке, он, по правде, не так уж и важен для него. Дело в отношении, в восприятии Чонгука не как чужой принадлежности, а как личности, человека с правом на собственные, может, далеко и не гениальные, но решения.       В школе ничего не меняется. Проведённая в комнате Чимина ночь никогда не должна была стать гарантией того, что они теперь — друзья, поэтому Чонгук не позволяет себе слишком беспокоиться на этот счёт. Он погружён в свои мысли, в то, каким именно образом должен по возвращении домой общаться с Намджуном и как ещё дать ему понять, что Чонгук намерен бороться до конца.       Он стоит у своего шкафчика после третьего урока, меняет тетради и выуживает ланчбокс, чтобы по привычке пообедать где-нибудь в углу кафетерия. Парни из научного кружка часто зовут его присоединиться за их столик, но Чонгук не любит разговаривать с набитым ртом и вряд ли сможет влиться в беседу, так что всегда отказывается. Еда в столовой отвратная, учитывая, что Чонгук не ест жареное — благодаря гастриту — и мясное, и это делает его ещё более заметным среди не-спортсменов. Поэтому, чтобы не выделяться, он ест один и подальше от потенциально опасных столиков.       Это — его план и на этот обеденный перерыв. Он бросает короткий взгляд на наклейки с «Семейкой Аддамс», приклеенные на дверцу ещё кем-то задолго до него, захлопывает шкафчик, поправляя на плече рюкзак, и поворачивается, чтобы отправиться в кафетерий, однако тут же испуганно отпрыгивает в сторону, натыкаясь на кого-то прямо перед собой.       — Ай-       Чонгук моргает, поднимая скользящий по фигуре взгляд и обнаруживая ухмылку на чужих пухлых губах.       — Чонгук Чон, вот так встреча. Как оно?       Чонгук смотрит на него круглыми глазами, абсолютно не понимая, что происходит. Чимин расслабленно упирается локтем в соседний шкафчик, его пирсинги блестят в лучах солнца, проникающих в школьный холл сквозь широкие панорамные окна, а мешковатая чёрная футболка без рукавов собирается в месте на талии, куда уткнут кулак второй руки. Его любимые кеды на высокой платформе позволяют Чонгуку смотреть прямо ему в лицо, хотя он знает, что Чимин его ниже.       Чонгук понимает, что ни одна причина на свете не способна заставить кого-то вроде Пака общаться с кем-то вроде Чонгука, и оттого не совсем уверен, что Чимин в порядке. Может, он успел выпить перед уроками? Не то чтобы Чимин — пьяница, но среди его друзей бывали подобные случаи, Чонгук об этом наслышан. Он обеспокоенно осматривается на случай, если компания задумала провести какой-нибудь пранк, хотя искренне верит, что Чимин не причинит ему зла.       — Ты мне? — наконец выдавливает Чонгук.       Чимин усмехается, складывая руки на груди.       — Ты знаешь других Чонгуков Чонов?       — Не уверен, — отвечает тот, почёсывая затылок и опуская глаза. — Что-то произошло? Твой отец, он… отругал тебя?       — Батя? За что? — Чимин улыбается, и Чонгук не может не покраснеть из-за этого. — Он ещё спал, когда я уходил в школу с утра.       Чонгук едва сдерживает удивлённый кашель. Он не смотрит на Чимина, но его сердце всё равно отбивает чечётку где-то глубоко внутри него. В голове куча бессвязных мыслей пытается определить, почудился ли отец Чимина ему с утра на фоне всех его переживаний или нет. А если это был и не он вовсе? Чонгук читал страшные истории о том, как маньяки натягивали на себя маски своих жертв и притворялись ими на протяжении долгого времени. Это на какое-то мгновение настолько завладевает Чонгуком, что он полностью отвлекается от Чимина, возвращаясь в сознание лишь тогда, когда тот начинает щёлкать перед его лицом пальцами.       — Эй? Ты тут?       Чонгук встряхивает голову, чтобы отбросить глупые догадки, и возвращает взгляд на Чимина, склонившегося над ним с вопросительным выражением лица.       — Ты чего-то хотел?       Он смущённо поправляет лямку рюкзака на плече, зная, что просто так бы Чимин Пак к нему не подошёл среди бела дня в школьном коридоре. Наверняка ему что-то нужно, и если это не из-за отца, то Чонгук не уверен, что понимает, зачем ещё мог ему понадобиться.       — Вообще-то, да, — выгибает бровь тот, словно Чонгук ведёт себя нахально.       Чон съёживается на месте, ощущая себя теперь виноватым.       Чимин обходит его, становясь с другой стороны и засовывая руки в карманы джинсов, будто готовится представить Чонгуку сделку тысячелетия. Его вид достаточно самоуверен, чтобы Чонгук не чувствовал ни грамма собственной уверенности на его фоне.       — Как насчёт… третьего пункта?       Он выгибает брови, смотря на Чонгука немного исподлобья, и Чон теряется, не понимая, что он имеет в виду, а оттого просто молчит, ожидая пояснений. Чимин раздражённо закатывает глаза.       — Ну же, Чонгук, — Пак делает шаг в его сторону, заставляя Чона отступить к шкафчикам и прижаться к ним спиной. — Твой «список безрассудства».       Чонгук робко смотрит в пол, приоткрыв рот для того, чтобы донести до Чимина: он не понимает, о чём речь, как бы тот ни пытался намекнуть, но вдруг его осеняет, и он поднимает круглые глаза на парня. Чимин тут же возвращает улыбку.       — Ты предлагаешь мне… — он краснеет, слова застревают в его горле, а тело одолевает слабость от осознания. — Сбе… жать?       Он договаривает так тихо, что не слышит собственного голоса за громким пульсом, раздающимся в ушах. Чонгук никогда не говорил этого слова в стенах школы, лишь изредка думал о нём, но никогда не решался произнести, да и не перед кем было особо: парни из научного кружка вряд ли оценили бы его порыв нарушить правила школы и свалить с занятий.       Однако Чимин играет бровями и косит взгляд в сторону выхода, сбивая Чонгука с правильной дорожки, освещённой отцовским сердцем и доверием, и единственное, о чём Чон думает в этот самый момент, — поддаться, потому что он обижен и зол, а ещё потому что это — Чимин, и ещё — Чонгук давно об этом мечтал. Получить от Чимина приглашение сбежать с уроков вместе он и не надеялся никогда.       Так что он задумывается, но Пак не даёт ему оценить все положительные и отрицательные стороны этой идеи, потому что в подобных вещах счёт идёт на секунды, а он и так достаточно времени потерял, пытаясь привести Чона в чувства. Он осматривается, кивает проходящему мимо преподавателю и стреляет в Чонгука ожидающе-вынуждающим взглядом, чтобы тот наконец соизволил сделать выбор.       — Х-хорошо, — выдыхает Чонгук. — Пошли.       Чимин поджимает губы, пряча очередную улыбку, и манит его в сторону дверей одним кивком головы и взмахом коротких волос. Чонгук слепо следует, вцепившись в свой пластиковый ланчбокс так крепко, что мог бы продавить дырки в крышке. Сердце стучит всё быстрее и быстрее, а пол под ногами кажется мягким, одежда вмиг начинает липнуть к его вспотевшему от волнения телу.       Для кого-то побег с урока — настоящая ерунда, может, даже часть повседневной рутины, но Чонгук делает это впервые, его трясёт так, словно они с Чимином отправляются на самое настоящее преступное дело. Пак идёт впереди, будто они на спецоперации, смотрит по сторонам и останавливает Чонгука, чтобы не попасться на глаза никому из преподавателей, а потом снова идёт, быстрым и уверенным шагом достигая широких главных дверей.       Свет, падающий на центральное крыльцо, кажется Чонгуку божественным. Он выходит на улицу, и яркие лучи слепят его, а на задворках мыслей поют хором настоящие ангелы. Свобода маячит перед ними в виде парковки и выезда за территорию школы, соблазнительно привлекая равнинами серого асфальта. Хочется пройтись, хочется, чтобы ноги унесли по этим дорогам как можно дальше от этого треклятого здания.       Чонгук не сдерживает улыбку. Он не ненавидит школу, но ему забавно представить, будто он делает это.       Они быстро пересекают остаток пути на свободу. Чонгук опасливо озирается, но Чимин велит пошевеливаться, так что у него не особо остаётся шансов на то, чтобы пасануть.       Едва они заходят за угол ближайшего к школе здания, Чимин останавливается прикурить, а Чонгук пытается отдышаться.       — Ты аж светишься, — улыбается Чимин, сжимая меж зубов белоснежную сигарету и прикуривая её зажигалкой.       — Я- Вау- Я- то есть вау, — Чонгук не может сдержать глупой улыбки.       Его потряхивает, футболка мокнет на разгорячённом теле, и есть ощущение, словно он прямо сейчас на девяносто девять процентов состоит из адреналина. Кончики пальцев колет, и парень поднимает руки перед собой, глядя на ладони и будто не узнавая их. Это руки прогульщика, бунтаря.       Их окутывает горькая дымка сигареты. Чимин затягивается редко, но глубоко, и Чонгук не может не задаться вопросом, каково это — курить, действительно ли эффект так хорош, что вызывает привыкание, или же это — байки для высоких продаж.       Он сам никогда не стал бы курить. С тех пор, как в его жизни появился Чимин, Чонгук задумывается о том, чтобы попробовать, но это всё остаётся в пределах его глупых и не очень полезных фантазий. Порой Чонгук представляет, как принимает сигарету от Чимина, чтобы закурить, однако он осознаёт, что это — слишком идиотская мысль, навеянная фильмами с романтизацией курения. Чонгук не дурак — он прекрасно понимает, что ничего крутого, романтичного или ещё какого-нибудь классного в курении нет.       Но вид Чимина, смыкающего свои полные губы вокруг белой сигареты, или Чимина, выдыхающего носом с колечком в крыле очередную порцию белого густого дыма и теряющегося в нём, всегда казался Чонгуку чем-то до мурашек завораживающим. Он не позволяет себе пялиться слишком долго и отводит взгляд, чтобы проверить, нет ли за ними погони.       — Что дальше? — говорит он, понимая, что тишина затягивается.       Чимин усмехается в своей привычной манере, и Чонгук вновь ощущает себя последним глупцом. Вполне вероятно, доброта Чимина и его желание помочь бедолаге Чонгуку встать на путь плохого ученика заканчивается здесь, на развилке. Чимин пойдёт по своим делам, а Чонгук останется, потому что домой ему идти нельзя, а в городе нет ни единого уголочка, где прямо сейчас он чувствовал бы себя в безопасности в одиночку. А что, если отец увидит? Вдруг пройдёт мимо и заметит? Что тогда?       Чонгук открывает рот, чтобы извиниться за свою опрометчивость, но Чимин говорит раньше:       — Мы с парнями собирались встретиться в скейтпарке. Если у тебя нет планов, можешь присоединиться.       И Чонгук раскрывает рот ещё больше, его челюсть почти касается долблёного асфальта под ногами. Он смотрит на Чимина, словно на умалишённого, и тот не удерживает новую усмешку, делая последнюю затяжку дотлевающей сигареты.       — Я? В скейтпарк?       Он искренне верит, что ослышался, но Чимин кивает, и Чонгук вторит его движению, совершенно неосознанно, однако с помощью этого даруя Паку положительный ответ. Чимин тушит бычок о грязный изрисованный мусорный бак и бросает внутрь, зачёсывает чёлку пятернёй назад и, качнув головой в сторону, уходит, не оборачиваясь. Чонгук, помедлив пару секунд, догоняет его.       Он знает, что скейтпарк расположен не очень далеко от школы, и это, в принципе, вся информация, которой он обладает. Чонгук ни разу не был внутри, но, бывало, проходил мимо, замечая крупные покатые конструкции, очевидно, служащие чем-то вроде приспособлений для трюков. Такие для Чонгука, никогда прежде не стоявшего на доске, должно быть, смертельны. Но ему безумно нравится, как выглядит Чимин, вытворяющий разные штуки на скейте, и ему очень хочется попробовать так же. Ну, или хотя бы просто встать на него сначала.       Он сомневается, что Чимин или кто-либо из его друзей позволят ему воспользоваться своей доской, но, если честно, на этот день для него эмоций уже предостаточно. Его пульс всё ещё зашкаливает, и Чонгуку кажется, что он чувствует его отголоски даже пальцами ног, так что больше потрясений ему ни к чему.       Чонгук просто посмотрит. Этого уже будет много. О таком он не мог раньше мечтать.       Те горки, что он видел прежде, являются лишь маленькой частью огромного комплекса, скрытого в помещении не очень высокого здания. Пошарпанный кирпич ничем не выдаёт того факта, что внутри него высокие крутые трамплины покоряет многочисленная молодёжь разных возрастов, полов, цвета кожи.       Чонгук покрывается гусиной кожей, едва они с Чимином проходят в зал. Здесь лишь один этаж, но потолки высокие, а стены окрашены в тёмно-фиолетовый цвет. Серый металл трамплинов оцарапан, но сами они выглядят неплохо, угрожающе покачиваясь под скейтерами, проезжающими по ним.       Чонгук заворожённо следует за Чимином, крутя головой. Некоторых парней и девушек он видел прежде в школе, но многих он не узнаёт. Он видит совсем ещё школьников на одной площадке и своих сверстников на другой, и они все — без какого-либо исключения — выглядят поразительно, катаются так круто, что у Чона захватывает дыхание.       Он хотел бы завопить, чтобы передать Чимину свои эмоции, но молчит, крепко стискивая руками лямку рюкзака на своём плече.       Чимин подходит к парням из своей школьной тусовки — наверное, они даже не приходили в школу этим утром, думает Чонгук — и здоровается рукопожатиями и объятиями с каждым. Чон мелко осматривает их: мешковатая одежда, чудаковатые причёски, куча замысловатых украшений вроде подвесок из цветного бисера или серёжек. Чимин выглядит органично в своей компании в этих узких джинсах и открывающей татуированные плечи безрукавке. Глубокие вырезы в области под руками цепляют чонгуков невинный взгляд видом загорелой кожи, и он чувствует, как начинает краснеть.       — Это кто?       Чонгук очухивается и переводит внимание на одного из парней, смотрящего прямо на него удивлёнными глазами. На его голове жёлтая панама, на шее висит целая связка цветных ожерелий, а широкие брюки будто испачканы в разводах цветных красок. Прежде Чон его не видел, и ему вмиг становится неловко.       — Это Чонгук Чон, — говорит Чимин, оборачиваясь. — Он со школы. Хочет научиться кататься.       — Кто? Я? — Чон испуганно отступает назад, поднимая перед собой руки. — Н-нет-       — Я Хосок, — парень, до этого сидевший на краю горки, встаёт и подходит к Чонгуку. — Добро пожаловать в «Халф-пайп».       Он подаёт Чонгуку руку, и тот неуверенно пожимает её. Тонкие тёплые пальцы задерживаются на его запястье. Чон круглыми глазами смотрит в чужое лицо, внезапно приблизившееся слишком сильно.       — Знаешь, что такое «рамп»?       — Нет, — чистосердечно признаётся Чон.       Хосок цокает так, словно маленький ребёнок нашкодил.       — Хо, отвали от него, — улыбается Чимин, поднимая с пола чей-то скейт.       Хосок высокий и худощавый и совсем не выглядит устрашающе, но Чонгук всё равно чувствует себя так, словно за то, что он решил припереться сюда без каких-либо знаний, он может навалять ему. Чонгук сглатывает, Хосок отпускает его руку и по-дружески хлопает по плечу, тут же доброжелательно улыбаясь.       — Я просто хочу знать, с чем работать.       — Работать? — переспрашивает Чон, немного дрожа.       — Я здесь кто-то типа тренера, — пожимает плечами тот. — Если учиться — это ко мне. Когда-то я научил и этого мелкого засранца кататься.       Он выпрямляется, гордо выпячивая грудь, и Чонгук не может не улыбнуться в ответ маленькой смущённой улыбкой. Так значит, и Чимина когда-то кто-то научил. Может, и у Чонгука есть шанс однажды встать на доску.       — Скейта у тебя, конечно, тоже нет, — говорит Хосок, и Чонгук отчаянно кивает. — Давай я сначала тебе здесь всё покажу. Тебе нужна небольшая теоретическая часть, как считаешь?       Чон кивает снова. Хосок велит ему оставить рюкзак в куче чужих вещей, а потом проводит дальше по помещению, огибая место, где Чимин собрался делать первый трюк. Чонгук невольно следит за ним, слушая, как Хосок повествует о том, что эта площадка — первая и единственная в их городе, и не может не затаить дыхание, когда Пак отталкивается от пола и запрыгивает на скейт, скатываясь вниз.       — Это — «пул», — сообщает Хосок, складывая руки на груди. — По сути — пустой бассейн. Первые скейтпарки устраивали именно в таких штуках.       Чимин скользит быстро, тут же выполняя какой-то незамысловатый переворот в воздухе, встречный ветер зарывается в его волосы, а на сосредоточенном лице хмурятся брови. Майка чуть задирается, демонстрируя частичку поджарого тела. Он выглядит великолепно. Чонгук восхищённо размыкает губы.       — Нравится?       — А?       Чонгук захлопывает рот и испуганно смотрит на Хосока. Неужели он настолько очевидный?       — Трюки.       — А… — Чон почти выдыхает облегчённо. — Д-да. Это выглядит круто, я думаю.       — Кажется, ты реально горишь этим, а? — улыбается понимающе Хосок. — У тебя глаза светятся.       Чонгук выдавливает улыбку и чешет затылок. Скейт никогда не был чем-то, чему он хотел бы посвятить свою жизнь, на самом деле, и он больше чем уверен, что глаза его блестят совсем не из-за досок или «пулов». Но Хосок ни за что не должен об этом узнать.       — Типа того.       Тот усмехается.       — Пошли, покажу остальное.       Они идут по парку, и Чонгук наконец узнаёт, что такое «рамп», «транзит», «коупинг» и другие составные горок, но, если честно, мало что запоминает. Он без устали крутит головой, любуясь скейтерами, изучает их одежду, поведение, общение, всё, что прежде казалось ему недосягаемым.       На одной из площадок он замечает совсем ещё подростков — кажется, возраста своего младшего брата. Ему интересно и немного завидно оттого, что ребята в их возрасте уже во всю погрузились в яркую жизнь молодёжи, у них есть потрясающее хобби и куча друзей. Не сказать, что у Чонгука совсем уж так плохи дела: у него есть друзья, иногда они ходят вместе на викторины или играют в сетевые игры на компьютере, созваниваясь в «Дискорде». Но это — совсем другое. Это, как Чонгуку кажется, ощущается иначе.       И он очень хочет узнать, как это — иначе.       Поэтому он пришёл сюда.       Хосок знает всех вокруг и перекидывается шутками, бросает комментарии по поводу техники почти каждому, кого видит, поэтому Чона не особо удивляет, когда они подходят и к этой компании детей. Чонгук сдерживает глупую улыбку, замечая, что они выглядят точно так же, как и друзья Чимина, словно их уменьшенные версии без татуировок и пирсингов.       — Хэй, как оно?       Хосок стукается с одним из мальчишек кулаком и кивает на «квотер-пайп» (Чонгук запомнил) — небольшую плоскую горку для набора скорости.       — Хуйня.       Умилительная улыбка тут же исчезает с лица Чонгука. Он отворачивается, позволяя им поговорить, потому что всё равно ничего не поймёт, и замечает знакомое лицо среди катающихся неподалёку. Его мозг переклинивает, он ступорно останавливается и смотрит прямо перед собой, не веря своим глазам. Не может быть.       — Тэхён? — выдыхает он.       Его ноги начинают его слушаться, и он быстрым шагом пересекает небольшое расстояние, неосознанно сжимая кулаки.       — Тэхён!       Парнишка пьёт воду, но, услышав его голос, тут же отрывается от бутылки и расширенными глазами смотрит на приближающегося брата. Чонгук осознаёт, что зрение его не подвело, но не понимает, что чувствует. Сейчас он просто хочет выяснить, какого чёрта его младший брат забыл в этом месте.       — Чонгук?       — Что ты здесь делаешь?       Он должен злиться, ведь брат, очевидно, прогуливает школу, но испытывает что-то совершенно иное — что-то, что заставляет его заикаться.       — А ты?       И вопрос ставит Чонгука в ещё больший тупик. Он встаёт напротив брата, и тот испытывающим взглядом сверлит его лицо, в то время как Чонгук глядит на него неверяще. Это — не тот Тэхён, которого он знал всю свою жизнь, это не тот мальчишка, которого перед сном щекочет отец и который вечно обклеивает самого Чонгука переводными татуировками из-под жвачки.       На какой-то миг лицо брата кажется совсем чуждым. Словно это он злится. Словно это Чонгук делает что-то неправильно.       — Скажешь отцу? — бормочет он.       Чонгук выдыхает, чувствуя себя обессиленным. Он оборачивается к Хосоку, и тот смотрит на него вопросительно, как и несколько других парней вокруг.       — Нет, — говорит он, вновь глядя на брата. — Не скажу.       На Тэхёне бандана, которую Чонгук раньше не видел, и одежда выглядит незнакомой. Единственное, что Чон узнаёт, — глупые рисунки на его тонких руках.       — Я тоже.       Чонгук поднимает глаза и видит маленькую тёплую улыбку. Она заставляет его немного расслабиться.       — Чёрт, какого хрена ты здесь вообще делаешь? — усмехается вдруг Тэхён и шлёпает его по плечу. — Мой братец-тихоня свалил с уроков? Не могу поверить!       Старший шипит от удара, стискивая руку пальцами.       — Эй! Ты сам-то что, лучше?       Тэхён демонстрирует широчайшую улыбку.       Позже, покупая батончик в автомате неподалёку, он рассказывает, что ходит сюда каждый раз, когда выдаётся возможность, на протяжении последнего года. По предметам, с которых он сбегает, у него прекрасные оценки, а преподаватели его любят и ведутся на любую лапшу, что так впечатляюще и проникновенно Тэхён для них уготавливает. Одежду и скейт он прячет в шкафчике в школе, потому что туда отец точно не полезет, а кататься научился сам.       Когда он говорит, Чонгук ловит себя на мысли, что практически ничего о своём младшем брате ему на самом деле не известно. Они не из тех сыновей, что дерутся и ругаются по поводу и без, но и лучшими друзьями их сложно назвать. Чонгук всегда не против помочь братику с домашним заданием или посмотреть вместе что-нибудь. Но времена, когда они действительно были близки, остались далеко позади, потому что Тэхён растёт.       Чонгук всё думал, действительно ли его отцу удалось воспитать двух абсолютно неинтересных подростков. Кажется, всё-таки его система воспитания дала сбой — причём в ситуации с Тэхёном гораздо раньше.       Потом Тэхён допытывается, кому же удалось подтолкнуть Чонгука на «скользкую дорожку», и Чону ничего не остаётся, кроме как показать в сторону Пака. Он не рассказывает про тату, не говорит о том, какую именно роль Чимин играет в его жизни, но реакция Тэхёна всё равно загадочна, и Чонгук при всём своём любопытстве не хочет знать, что под ней скрывается. Единственное, что Чонгук понимает, — Тэхён безумно хочет с Чимином познакомиться. И это, он думает, единственное, в чём он может оказаться полезным.       Ему неловко делать это, но он всё же позволяет Тэхёну утянуть себя за собой в сторону компании Чимина. Хосок присоединяется, и Чонгуку приходится объясниться сначала перед ним, чтобы ситуация выглядела хоть немного менее странно. Тот в ответ лишь смеётся, понимающе кивая: с Чимином правда много кто хотел бы подружиться.       И Чонгук начинает думать об этом. Они с Чимином не друзья — далеко нет. Но, тем не менее, ситуация с тату и отцом сделала их друг к другу немного ближе. Прежде у Чимина был лишь образ, вполне прекрасно справляющийся с задачей по завоеванию чужого невинного сердца. Теперь же, будучи здесь, рядом с Чимином, наблюдая за тем, как он знакомится с его младшим братом, как доброжелательно треплет его по тёмным волнистым волосам, — Чонгук правда чувствует себя по-глупому особенным.       Уходит Чонгук вместе с братом — тот быстро переодевается в туалете скейтпарка в свою привычную «одежду пай-мальчика», перед этим разведя старшего на пару молочных коктейлей по пути домой. В закусочной неподалёку, где Чонгук отдаёт свои деньги на обед за два банановых коктейля, ему приходится рассказать брату, по какой причине они с Чимином вообще начали общаться, и жалеть об этом он начинает почти сразу, как только младший принимается насильно дёргать полы его футболки вверх у всех на виду. Ему приходится сдаться, потому что Тэхён — вымогатель и шантажист.       — Ого, — шепчет брат, глядя круглыми глазами на выведенные чёрным буквы. — Ты правда это сделал?       Он закусывает трубочку коктейля, но не пьёт его, всё ещё разглядывая татуировку, и Чонгуку становится неловко. Он опускает футболку, тут же заправляя её в джинсы.       — А мне можно?       — Нет, — шикает старший. — Отец с меня скорее шкуру снимет, нежели позволит оставить её.       Они выходят из кафе и спускаются вниз по улице. Где-то на горизонте начинает розоветь небо, а осенний ветер заставляет кожу покрыться мурашками. Чонгук чувствует странную эйфорию несмотря на то, что день оказался полным открытий, которые обычно его выматывают.       — Никогда не думал, что ты способен на такое, — бормочет брат.       Чонгук косит на него недовольный взгляд.       — Ты вообще ведёшь двойную жизнь, — укорительно говорит он.       — А в нашей семье по-другому и не выживешь, — отвечает с задорной улыбкой тот.       Чонгук хмыкает, понимая, о чём он, но не может не почувствовать укол обиды за самого себя: во-первых, он пришёл к тому же выводу только в семнадцать, а во-вторых, ему не удалось скрывать свою татуировку и неделю, в то время как двенадцатилетний мальчуган успешно водит всех вокруг за нос уже почти год.       — Почему ты не рассказал мне?       Тэхён пожимает плечами.       — Не знаю.       — Ты думал, что я тебя осужу?       Младший тормозит, идя немного впереди, и оборачивается, заглядывая Чонгуку в глаза внимательным взглядом. Чонгук останавливается тоже.       — Честно? — Чонгук кивает. — Наверное… думаю, да, — Тэхён вздыхает, виновато опуская голову. — Я думал, ты зануда.       — Я правда так выгляжу? — стонет Чонгук.       — Я не виню тебя, — тут же успокаивает его брат. — Но, если честно, я рад, что ты запал на Чимина и решил немного отпустить себя.       Чонгук округляет глаза, и Тэхён заливается смехом, почти сгибаясь пополам и едва удерживая недопитый коктейль. По тихому кварталу разносится эхом его мальчишеский голос.       — С чего ты-       — Я, может, и младше, но однозначно не тупой.       Чонгук стоит столбом, не в состоянии выдавить из себя хоть что-либо. Тэхён утирает пальцами выступившие слёзы и хлопает Чонгука по плечу, продолжая идти.       Если его младший брат всё понял так быстро, насколько очевидный на самом деле Чонгук?