a guide of being a wallflower

Знакомая девушка по имени Джули встречает Чонгука и его отца в холле тату-салона. Они не записаны, поэтому, прежде чем проводить их к мастеру, она отлучается, наверное, думает Чонгук, чтобы уточнить, есть ли у него свободное окно. Отец садится на диванчик, а Чонгук стоит, скрестив руки на груди, и испепеляет взглядом точку в стене.       Они здесь вдвоём, и со вчерашнего вечера они не обменялись ни словом. Чонгук знает, что, если заговорит, снова учинит скандал, потому что спокойного диалога между ними будто бы больше не добиться, а отец, кажется, всё ещё верит, что абсолютно прав в своей позиции. Это бесит. Бесит до сводящего чувства в зубах.       Ночью Чонгук всё-таки прочитал сообщения Чимина и обнаружил, что тот действительно за него волнуется. Мысли о том, что Пак мог подумать о нём как о каком-нибудь папенькином сынке, тут же улетучиваются и больше не возвращаются. Чимин и не мог так подумать. Просто Чонгук очень любит себя накручивать — ну как он мог устоять?       Они переписывались так долго, что Чонгук уснул прямо с телефоном в руках, и утро наступило мучительно быстро. Он даже не завтракал, и теперь его живот сходит с ума от голода, но Чонгук всё ещё слишком злится, чтобы обратить на это внимание.       Джули возвращается через пару минут. Она выглядит немного встревоженной, словно чувствует напряжение между сыном и отцом, и Чонгуку становится стыдно ещё и за это.       — Мастер может вас принять, — произносит она, с сочувствием глядя на него.       — Отлично, — отец встаёт с дивана и приветливо улыбается девушке.       Чонгук закатывает глаза, не в силах удержаться. Он всегда до жути любезный со всеми. Теперь это тоже раздражает.       Намджуна просят остаться в холле. Чонгук надевает бахилы без напоминания и уверенно идёт по коридору в приоткрытый кабинет, не дожидаясь Джули. Ему не страшно, хотя он читал, что сведение татуировки зачастую гораздо более болезненная процедура, чем её нанесение. Но Чимин обещал, что всё будет хорошо, а это значит, что Чонгуку не о чем волноваться.       Сокджин встречает его без особой радости на лице, прикрывая за парнем дверь и прося сесть на кушетку.       — Я всё думал, вернёшься ты или нет, — говорит он.       Чонгук поджимает губы, смотря на свои ноги.       — Не вышло убедить.       Сокджин кивает, натягивая перчатки.       — Будет больно, — предупреждает он.       — Я знаю.       — Не боишься?       Мастер становится перед ним, и Чонгук принимается рассматривать его лицо: у того проколота губа, а на шее виднеется кончик татуировки в виде драконьего хвоста.       — Нет.       Тот вскидывает брови.       — В прошлый раз ты был таким напуганным. Какого чёрта мелкий с тобой сотворил?       Чонгук пожимает плечами:       — Разбудил горячую кровь предков.       Сокджин улыбается, качая головой, и просит Чонгука лечь и открыть доступ к татуировке. Тот тут же выпрямляется, суёт край футболки в зубы и расстёгивает ремень, позволяя мастеру взглянуть на надпись снова.       — Думаю, своё послание ты услышал.       Он прикрывает глаза, не сдерживая маленькую улыбку на губах. Включается машинка, и устрашающий звук всё же заставляет его немного напрячься. Он готовится к боли, ёрзая на кушетке и стискивая зубы, его сердце ускоряется, дыхание немного рваное. Однако Сокджин не торопится начать.       Вдруг к покрытой мурашками коже притрагиваются, и Чонгук чуть дёргается, жмурясь сильнее. Касание нежное, будто бы невесомое, совсем не похожее на иглу или что-то вроде того — словно кончики пальцев пробегаются по рисунку. Тёплые. Значит, на них нет перчаток.       Чонгук распахивает глаза, видя вместо Сокджина перед собой Чимина.       — Ч-что-       — Т-с-с, — шипит Пак.       Чонгук опускает взгляд. Чимин трогает его татуировку.       — Что ты здесь делаешь? — шепчет он; чужие мягкие прикосновения заставляют его дыхание совсем сбиться.       Он замечает Сокджина со скрещенными на груди руками немного позади Чимина.       — Пришёл попрощаться со своим творением, — ухмыляется Пак еле слышно. — Или забрать тебя отсюда. Но это уже зависит от тебя.       Чонгук растерянно мечет взгляд то на Чимина, то на Сокджина, и не может поверить в происходящее.       — Мой отец ждёт меня у ресепшена, — хрипит он. — Мы не сможем сбежать.       — Здесь есть чёрный ход, — Чимин наконец прекращает трогать его татуировку и отступает назад, чтобы Чонгук мог сесть на край кушетки.       — Он убьёт меня, — качает головой Чон. — И тебя.       — И меня, — вмешивается Сокджин.       — Поэтому я предоставляю тебе выбор, — кивает Пак, игнорируя старшего. — Что бы ты ни сделал сейчас, это будет верный шаг. Ты говорил, что тебе плевать на татуировку. Если ты считаешь, что свести её будет правильно, то сделай это. Но, — Чимин подходит ближе, заглядывая в его глаза, — если ты думаешь, что это будет ошибкой, мы можем рискнуть.       Чонгук задумывается на пару секунд. Он сбегал от отца уже дважды и не сделал этого утром перед поездкой сюда потому, что решил взять себя в руки и встретиться с неизбежным лицом к лицу. Он не считал свой выбор слабостью — совсем нет. Чонгук опробовал кучу вещей за последнее время. Теперь настала пора попробовать отвечать за свои действия.       — Разве я… не должен остаться? — спрашивает он с толикой отчаяния. — Разве не должен поступить смело, а не сбегать как глупый подросток?       — Иногда сдаться — это сильно, а сбежать — смело, — говорит Сокджин со своего места.       Чимин усмехается, оборачиваясь:       — Откуда это?       — Из песни Тейлор Свифт, — важно сообщает тот.       Чонгук улыбается. А затем, пораскинув мозгами ещё немного, всё же застёгивает ремень на джинсах и поправляет футболку.       — Тогда сегодня мы слушаемся Тейлор Свифт, — заговорщически произносит он.       Чимин прикусывает нижнюю губу, подавляя улыбку, и Чонгуку отчего-то кажется, что он видит блеск гордости в его глазах.       — Бежим?       — Бежим.       Они тихо открывают дверь, Чимин выглядывает в сторону холла, чтобы удостовериться, что вид с диванчика не затрагивает коридор, и они быстрым шагом пробираются в противоположную сторону, к запасному выходу. Сокджин обещал выиграть им немного времени, прежде чем сообщить отцу о том, что мальчишка сбежал сам. Чонгук хочет отблагодарить его, но единственное, что может делать прямо сейчас, — следовать за Чимином.       Они выбираются на улицу, но у них нет возможности отдышаться: Пак быстро добегает до припаркованного неподалёку у обочины старенького «мустанга» и заваливается на водительское сиденье. Чонгук садится на пассажирское.       — Что это за тачка? — задыхаясь от волнения, интересуется он.       — Бати.       Чонгук поражённо смотрит на него с удивлённой улыбкой.       — Что? — Чимин заводит мотор и выезжает на дорогу. — Ты ему нравишься.       — Я? Но он угрожал мне-       — Ну, — Пак пожимает плечами, пряча ответную улыбку. — Ты — единственный парень, который действительно не спал с его сыном.       Чонгук переполнен таким количеством эмоций, что сдержать глупый смех облегчения совсем не получается. Он хватается за поручень над дверью и откидывает голову назад, тяжело дыша и посмеиваясь, и Чимин смеётся вместе с ним.       По узким кварталам города они выезжают на шоссе, и Чонгука совсем не волнует, куда именно они едут. Он открывает окно, Чимин включает музыку, и её громкое звучание вкупе со встречным свежим воздухом помогает отключить голову и просто насладиться этим моментом. Чувство свободы, может, и не такой бескрайней и долгой, обволакивает его. И несмотря на то, что ждёт его впереди, он чувствует себя счастливым.

***

Они заезжают в небольшую закусочную, потому что Чонгук всё ещё голоден, и садятся за столик у окна. Чимин заказывает им еду, газировку для себя и сок для Чонгука, и Чон замечает небольшую закономерность, тут же озвучивая её, едва они остаются наедине.       — Ты всегда приносишь мне что-то негазированное. Почему?       Чимин складывает руки на столе. Они сидят друг напротив друга, и солнечный свет красиво играет на его волосах.       — У тебя же гастрит, разве нет?       Чонгук удивлённо моргает.       — Откуда ты знаешь?       — Ты рассказывал, когда я делал тебе татуировку.       Чон не может поверить своим ушам. Неужели Чимин запомнил это?       — У меня хорошая память, — пожимает плечами тот.       Прилив дурацкого смущения заставляет щёки Чонгука немного покраснеть.       — Значит, ты помнишь… что было на вечеринке.       Чимин кивает, облизывая губы. Это заставляет Чонгука немного поёрзать на месте.       Порой он пытается вспомнить события той ночи хотя бы для того, чтобы понять, как именно оказался в чиминовой постели. Очевидно, Пак нашёл его в таком состоянии, что ему просто пришлось привести его к себе. Но Чонгук совсем не знает, как может себя вести, будучи настолько пьяным.       — В отличие от тебя, — произносит тот с капелькой укора, — я не пил так много.       — Что я натворил? — скулит Чонгук, подозревая, что сделал что-то ужасное.       — Ничего такого, — улыбается Чимин. — Просто… говорил всякое.       Чонгук хочет провалиться сквозь пол. Что он мог ляпнуть?       Им приносят еду, и Пак вежливо благодарит официантку, пока Чонгук пытается найти смысл своего существования в пустоте перед собой.       — Всякое? — наконец выдыхает он.       — Ага, — Чимин сжимает губами полосатую трубочку, выглядя безумно довольным.       — Ч-что… именно?       Он слишком голоден, поэтому вид жареной и такой вредной для него картошки кажется таким соблазнительным, что парень не сдерживает порыв сунуть в рот хоть одну.       — Ну, — Чимин снова облизывает губы, помешивая свою колу трубочкой. — Ты упросил меня слетать с тобой на луну. — Чонгук перестаёт жевать. — Потом я уговаривал тебя пойти домой, а ты никак не соглашался.       — И?       — И ты согласился лишь тогда, когда я согласился с тобой встречаться.       Чон давится теми крошками, что не успел проглотить, и прикрывает рот рукой, поднимая на него круглые слезящиеся глаза.       — Так что, — продолжает Чимин как ни в чём не бывало, — теоретически мы встречаемся.       Чонгук не дышит и, кажется, не живёт. Его тело начинает дрожать, сердце благополучно распрощалось с ним и уже стоит где-то на автобусной остановке, дожидаясь рейса в другой штат.       — М-мы… что. Мы что. Мы?       Его голос такой странный, что он и сам его не узнаёт.       Чимин прыскает, оставляя в покое трубочку и откидываясь на диванчик, и по небольшому душному помещению проносится его высокий, заливистый смех. Чонгук же хочет расплакаться.       — Чёрт, я так предвкушал твою реакцию, — признаётся Пак. — Чонгук Чон, ты что-то с чем-то.       — К-как ты- Почему… почему ты смеёшься?       Чонгук состоит из смущения и стыда. Он больше не хочет есть, он хочет уйти и скрыться в подполье до конца своей жизни.       Парень перед ним успокаивается, но улыбка на его лице не становится хоть капельку меньше. Он качает головой, возвращая взор на Чонгука.       — Это мило. Так я в отношения ещё никогда не вступал.       — К-какие… отношения, какие отношения, — тараторит Чонгук, краснея всё больше. — Никакие… то есть. Я не. Ты. То есть мы-       — Ты собираешься меня бросить? — возмущается Чимин. — После того, как я выкрал тебя у твоего отца?       — Нет! — восклицает Чонгук, почти подпрыгивая на месте.       — Тогда успокойся и ешь.       Чонгук открывает рот, чтобы сказать что-то ещё, но Чимин вгрызается в свой бургер, как бы ставя точку, и ему не остаётся ничего, кроме как тоже взяться наконец за еду.       Его пальцы заметно дрожат, когда он пододвигает к себе бокал с соком и делает жадный глоток. В голове кричит внутренний голос о том, что он, вроде как, может, и в шутку, но встречается с Чимином, и это не позволяет расслабиться. Он зачерпывает ложкой овсянку и едва работающими челюстями пережёвывает свой завтрак. Ему кажется, он откинется прямо здесь и прямо сейчас, но он держится, стараясь не выглядеть глупо и совсем уж девственником.       — Я всё думал, куда бы нам съездить, и прочитал в интернете, что в «Драйв-ин синема» проходит фестиваль комедий.       Чонгук с трудом сглатывает. Он не был прежде в «Драйв-ин синема», потому что это кинотеатр под открытым небом, находящийся слишком далеко от дома, а машины и друзей, с которыми он мог бы туда съездить, у него нет. Но побывать в таком месте — одна из мечт настоящего киномана, так что он бы солгал, если бы сказал, что это ему не интересно.       — Чёрт знает, что показывают сегодня, но мы можем наведаться туда, — Чимин опирается щекой на ладонь. — Как тебе?       — Круто, — выдавливает Чонгук. — Я ни разу туда не ездил.       Чимин улыбается в ответ.       — Ещё один пункт в «списке безрассудства», да?       И почему вообще он такой спокойный?       — Ага.       Пак вздыхает, придвигаясь ближе, и Чонгук едва ли сдерживает порыв отодвинуться вместе с тарелкой недоеденной каши.       — Ты обижаешься?       — Ч-что? Нет, с чего ты-       — Значит, тебе дискомфортно. Прости, — Пак выпрямляется, возвращая прежнюю дистанцию. — Иногда я слишком непосредственный. Не нужно было рассказывать.       — Нет, нет, всё в порядке, — Чонгук вытирает рот красной салфеткой и немного горбится. — Просто… мне стыдно.       — Почему?       — Я не контролировал себя.       — Ты выпил так много, что я не был уверен, что ты сможешь с утра встать, — усмехается Чимин.       Чонгук доверительно смотрит на него, поджимая губы.       — Всё в порядке. Я могу сделать вид, что ничего не произошло.       Проблема в том, что Чонгук не уверен, хочет ли на самом деле, чтобы Чимин так сделал. Мысль о том, что ему никогда не хватит духа рассказать Паку о своих чувствах, иногда посещает его, и это причиняет боль, если честно. В чонгуковом «списке безрассудства» пункт с признанием занимает своё почётное место рядом с первым поцелуем и полётом в космос.       Он не находит слов, чтобы ответить, но Чимин ничего не требует. Они доедают, оставляют на столе деньги и возвращаются в машину, и остаток дороги до кинотеатра Чонгук снова слушает музыку и любуется видами, высунув руку в окно.

***

Уже вечереет, когда они приезжают на место. Вокруг много машин, «мустанг» Чимина вливается в очередь, и парень закуривает, делая музыку потише. Чонгук крутит головой, с любопытством оглядывая других гостей заведения и пытаясь сообразить, как и что здесь устроено. Он видел репортаж о том, что кинотеатры под открытым небом в последнее время возвращают свою былую популярность, но всё равно удивлён увидеть такое количество людей.       Он хочет поделиться своим наблюдением с Чимином и поворачивается к нему, однако вид того, как красиво лучи закатного солнца подсвечивают чужую фигуру, не позволяет ему вовремя сообразить. Чонгук осматривает Чимина, его немного встрёпанные волосы, губы, чуть вытянутые для того, чтобы выдохнуть поток сероватого дыма. Сегодня он в чёрном, простая футболка и пара серебряных побрякушек на шее, но выглядит он потрясающе в чём угодно.       Чонгук не успевает ничего спросить: подходит их очередь покупать билеты. Чимин оплачивает их место и просит Чонгука настроить волну на радио, пока они проезжают на территорию кинотеатра, и тот слушается, не понимая зачем. На нужной волне тишина.       — Увидишь, — говорит Чимин загадочным голосом.       Затем он выходит из машины, чтобы сходить за попкорном. Чонгук отстёгивает ремень и поудобнее устраивается в кресле. Он всё ещё не знает, что за фильм они будут смотреть, а перед ними ещё несколько рядов других автомобилей, частично закрывающих низ огромного белого полотна, на котором будут показывать кино, но это всё не имеет никакого значения — Чонгука переполняет предвкушение.       Чимин возвращается как раз к началу. Свет фонарей немного меркнет, а на экране появляются титры. Вдруг звук начинает проигрываться прямо по радио, и Чонгук наконец понимает, зачем его настраивал. Улыбка расцветает на его лице, ладони потеют от приятного волнения; он помогает Чимину поставить огромное ведро с попкорном между их сидениями и забирает свой молочный коктейль, позволяя Паку устроиться рядом. Чимин включает печку, чтобы в машине не стало холодно с наступлением темноты, они обмениваются маленькими улыбками и принимаются смотреть кино.       Фильмом оказывается вторая часть киноадаптации «Скуби Ду», и Чонгуку немного стрёмно признаваться в том, что он знает реплики в ней наизусть, но он быстро выдаёт себя, повторяя строчки за героями.       — Сколько раз ты его видел?       В голосе Чимина звучит восхищение, так что Чонгук не может удержаться:       — «Я считаю Кулсвиль дырой!»       — Вопросов больше нет, — смеётся Пак.       Чонгук бросает в него кусочком попкорна.       — Эй! Батя такое не одобрит.       — Ты унижаешь мою любовь к «Скуби Ду», — Чонгук выпячивает губу, хотя его самого разрывает прилипчивая весёлость. — Я не позволю.       — Ни в коем случае! Это признак ценителя.       — Я помню реплики из многих фильмов, между прочим, — важно заявляет Чонгук.       — Неужели? — Чимин выгибает бровь.       — Назови любой.       — «Призрачный гонщик».       — «Говорят, Запад стоит на легендах. А легенды дают представление о чём-то большем, чем мы сами…», — тут же цитирует Чон.       — Хорошо. «Кошмар на улице Вязов»?       — «Иди в задницу! — Заманчивое предложение, но я не могу так сразу. Может, сначала потанцуем?»!       Чимин задумывается.       — «Сумерки».       — «Раньше я мало думала о смерти… но, по-моему, отдать жизнь за любимого человека — не худшая смерть». О, Боже, — Чонгук закрывает лицо руками. — Почему я помню это?       Они смеются так громко, что Чон почти уверен — ещё немного, и кто-нибудь обязательно сделает им замечание.       — Это потрясающе, — говорит Пак.       — Прекрати. Это — задротство, — хнычет Чонгук.       — Нет, правда. Я ещё никогда не встречал никого похожего на тебя.       Чонгук не находит идеи лучше, чем присосаться к коктейлю, чтобы скрыть от Чимина очередной расцветающий на его лице румянец. Комплимент звучит искренне, и, наверное, ему стоит поблагодарить Пака, но он не может, потому что принимает его слишком близко к сердцу. Он позволяет себе сохранить эти чиминовы слова в своём ящичке фраз, которые когда-либо задели его до искорок перед глазами и приятного тёплого чувства в груди, дарящего безумное количество положительных эмоций. Он с усилием подавляет идиотскую улыбку.       Потом они говорят о кино, и здесь Чонгук чувствует себя как рыба в воде. Он советует Паку несколько фильмов, тронувших его до глубины души и заставивших задуматься над некоторыми вещами, но не забывает упомянуть и отличные комедии, на которых смеялся до слёз. Чимин обещает глянуть каждый из них. О том, что они уже находятся на киносеансе, они вспоминают уже ближе к развязке.

***

Они едут по шоссе, вокруг — темнота, россыпь оранжевых огней у дороги подсвечивает пустую трассу. Их вечер неумолимо приближается к концу, и эта мысль заставляет Чонгука на какое-то время загрустить, поэтому он молчит, пока Чимин не делает музыку тише и не спрашивает у него:       — Ты смотрел «Хорошо быть тихоней»?       — Да, — вспоминает Чон. — Я и книгу читал.       — Там была сцена, — объясняет Чимин, — где герои едут через тоннель.       — Ага, точно, — Чонгук ровнее садится на сиденье. — Она классная. Атмосферная.       — Хочешь так же?       Чонгук удивлённо хлопает ресницами, переводя озадаченный взгляд на Чимина.       — У бати открывается люк в крыше, — поясняет Пак с ухмылкой. — Это, конечно, не пикап, и у меня нет Дэвида Боуи, а мы не в тоннеле, но попробовать можно.       Чонгук загорается, пальцы подёргивает от предвкушения. Чимин видит его щенячий взгляд и кивает:       — Знал, что тебе понравится.       Он немного тормозит, чтобы открыть люк, и Чонгук гулко сглатывает, как только они снова набирают невысокую скорость.       — Сейчас, — Чимин отсчитывает песню на магнитоле.       Начинает играть «Painting Flowers» группы All Time Low. Чонгук отстёгивает ремень, его сердце сумасшедше стучит в груди, приятный страх колет мурашками позвоночник. Он привстаёт, чтобы высунуться в небольшое отверстие в крыше, и прохладный ветер тут же зарывается в его волосы, остужая разгорячённую кожу. Капельки испарины скатываются по вискам и уносятся прочь.       Адреналин сковывает, но он всё же выпрямляется. Слёзы подступают к ресницам от потока воздуха, музыка играет так громко, что машина сотрясается. Чонгук с дрожью во всём теле выпускает край люка из пальцев и неуклюже разводит руки в стороны, насколько ему позволяет положение. Он открывает глаза, едва начинается припев, и его дыхание прерывается.       Он чувствует себя так, словно летит.       Чонгук улыбается, так широко, что сводит скулы. Радость, волнение и счастье топят его в себе, и вместе с выдохом из его груди раздаётся смех. Фонари проносятся мимо, словно яркие вспышки, лента дороги кажется бесконечной, а песня такая хорошая, что Чонгук кричит во весь голос, что есть мочи, отрывки слов, ему так хочется кричать, потому что эмоций слишком много, а он слишком мал, чтобы сдерживать их в себе.       Он возвращается в салон машины, задыхаясь, и слёзы стекают по его щекам. Чимин снова сбавляет громкость.       — Понравилось, хах?       Чонгук кивает, держась за грудь. Ему почти больно от того, как колотится сердце.       — Это ахуенно, — выдаёт он, и он почти уверен, что это первый мат в его жизни. — Ты должен попробовать.       — Ты умеешь водить? — удивляется Чимин.       — У меня есть права.       Пак усмехается, неверяще качая головой.       — Ладно.       Они останавливаются у обочины и меняются местами.       Чонгук уже давно не водил, но ради того, чтобы Чимин ощутил то же самое, он готов вспомнить все полученные год назад навыки. Он вытирает слёзы, не испытывая и капли стыда за них, и пробует тронуться. Чимин ободряюще гладит его по плечу.       Песня уже сменилась, но Чонгук отматывает назад и настаивает на том, чтобы Чимин высунулся в люк на нужной минуте. И когда он это делает, Чонгук словно проживает эти эмоции во второй раз: он слышит голос Чимина, потому что тот тоже кричит, и кричит вместе с ним, крепко сжимая руль всё ещё дрожащими пальцами. Он не хочет, чтобы дорога заканчивалась, он хочет, чтобы эти мгновения, когда они с Чимином вместе поют эту песню, когда ветер из люка треплет чонгуковы волосы, длились как можно дольше, чтобы они длились вечность.       Они паркуются на обочине, чтобы перевести дыхание. Чимин выходит из машины и закуривает, оставаясь снаружи, но Чонгук видит его улыбку с водительского кресла и решает, что хочет составить ему компанию и тоже нуждается в капле свежего воздуха.       Шоссе всё ещё пустое, они здесь одни. Из открытых окон «мустанга» звучит музыка, сверчки трещат где-то в зарослях вокруг, небо тёмно-синим бархатом нависло над ними широким полотном, усыпанное бисером крошечных огней. Неполная луна светится вдалеке над горизонтом, ветра нет, и ночь кажется волшебной.       — Я делал это прежде, — признаётся Чимин между затяжками. — Но сейчас это ощущалось по-другому. Наверное, потому что тогда мне было лет десять.       — Я бы делал это каждую ночь, — восклицает Чонгук.       Он топчется из стороны в сторону, потому что стоять на месте ему кажется просто невозможным.       — Тогда ощущения притупляются.       Чонгук вздыхает, любуясь звёздами. Пульс постепенно успокаивается, и вместо адреналина по телу распространяется тянущая усталость.       — Когда я ещё смогу сделать это? — он прикрывает глаза. — Сейчас я вернусь домой, и отец больше никогда не выпустит меня из комнаты.       — Мы можем остаться у меня.       Чонгук переводит взгляд на Чимина, и тот пожимает плечами, смотря куда-то под свои ноги. В нём тоже больше не осталось весёлости.       — Я постоянно сбегаю к тебе.       — Я никогда не был против этого.       Чонгук останавливается, чувствуя новый прилив желания расплакаться, но сдерживается. Грустная усмешка спадает с его губ.       — Почему во всём мире ты — единственный, кто понимает меня?       Чимин бросает сигарету на асфальт и тушит её ботинком, отряхивая руки и поднимая наконец глаза на Чонгука. Он выглядит грустным. И, кажется, ему впервые нечего сказать, потому что он молчит, поджимая губы.       — Скажи хоть что-нибудь, — бормочет Чонгук.       Ему хочется, чтобы Чимин отшутился, как он делает это всегда, чтобы наговорил чего-то смущающего, чтобы Чонгук перестал ощущать эту пустоту внутри, это давящее чувство расставания.       Но Чимин качает головой, подходя ближе, он продолжает молчать, когда становится совсем близко, когда его рука касается чонгуковой шеи, он молчит, когда смотрит в его глаза с таким отчаянием, что Чонгуку хочется всхлипнуть, он молчит, когда подаётся вперёд.       И больше слова не нужны, потому что его губы дотрагиваются до губ Чонгука, его пальцы крепче стискивают его загривок, опаляющее дыхание оседает на влажной коже, и тепло, жар, такой незнакомый, но такой невыносимо приятный топит Чонгука, его мысли уходят прочь, его руки цепляются за чужую одежду, а слёзы наконец выскальзывают из глаз.       Они целуются.       Кроткий выдох Чона тонет в мягких губах, и Чимин впитывает его, как впитывает его боль, его переживания. Привкус выкуренной сигареты отдаёт горечью, но Чимин чувствуется как спасение, он чувствуется как дом, как самое безопасное на свете место, и поцелуй с ним словно достижение долгожданного финиша, словно окончание битвы, когда в тебе больше нет сил бороться.       Словно штиль после грозы. Словно рассвет. Словно новое рождение.       Когда Чимин отстраняется, Чонгук не хочет открывать глаза. Он видит сотни звёзд, и они ярче, чем те, что ему когда-либо доводилось видеть. Он почти может к ним прикоснуться.       — Я не позволю тебе со мной прощаться, — шепчет Чимин. — Не сейчас. И не завтра. Никогда.       Чонгук плачет. Всхлип вырывается вместе с глотком воздуха. Его щёки горят от поцелуя и от солёных слёз, но он не может прекратить. Чимин обнимает его, и здесь, у его горячей груди, плакать хочется ещё больше. Чонгук чувствует, как учащённо бьётся чужое сердце, и зарывается носом лишь сильнее, вдыхая запах сигарет, попкорна, отголосков сладковатого парфюма и Чимина, он вдыхает его целиком, он дышит им так глубоко, надеясь, что сможет сохранить этот аромат в себе, что он впитается в его лёгкие и слизистую и любой воздух впредь будет пахнуть так же, как пахнет Чимин.       — Мы со всем справимся, слышишь?       Чонгук кивает, шмыгая.       — Ну, эй, — Чимин отступает, чтобы посмотреть на него. — Если ты не перестанешь, я тоже разревусь.       Чон запрокидывает голову назад, вытирая щёки. Должно быть, он выглядит как полный беспорядок, он больше чем уверен, что его нос красный, а лицо распухло.       Чимин улыбается, и Чонгук бессильно усмехается.       — Прости. Ты весь в моих соплях.       — Переживу.       Пак берёт его за подбородок кончиками пальцев.       — Ну же, — он заставляет Чонгука взглянуть на себя. — Ты проделал такой долгий путь. Такие всегда заканчиваются хэппи-эндом.       Чонгук с этим не согласен — он видел достаточное количество фильмов и сериалов, где это далеко не так. Но он кивает снова, потому что Чимин обещает ему, что всё будет хорошо, а значит, оно просто обязано.       Теперь Чонгук готов бороться с новой силой. У него есть как минимум ещё одна причина для этого.

***

Он всё ещё уверен, что должен пойти домой, но они всё же доезжают до дома Чимина, чтобы оттуда Чонгук вернулся к себе пешком. Однако, едва они покидают «мустанг», Чонгук узнаёт минивэн своего отца на противоположной стороне улицы, и это заставляет его здорово напрячься.       — Это тачка моего отца, — озвучивает он, когда Чимин вопросительно кивает. — Он что, приехал караулить меня?       Но автомобиль оказывается пустым.       — Думаю, он в доме, — говорит Чимин, пока Чонгук рассматривает салон машины через окно.       — Приехал разбираться с твоим отцом? Хочет через него повлиять на тебя?       Чимин пожимает плечами.       — Батя всё равно всегда на моей стороне.       Они напряжённо переглядываются, подходя к крыльцу чиминова дома, и Пак тут же сворачивает с тропинки в сторону окна, выходящего из кухни. Чонгук медлит, но присоединяется, и, пригнувшись, они заглядывают внутрь.       — Вот они — отцы года, — с усмешкой шепчет Чимин.       Чонгук приглядывается: мужчины сидят за столом, перед ними — по бокалу чего-то, что Чон мог бы назвать виски. Юнги говорит, а Намджун кивает, устало придерживая голову. Кажется, никакой ругани здесь и в помине нет.       — Как затирает, — восхищённо произносит Пак. — Любого осадит одним языком.       Чонгук прыскает, прикрывая рот рукой, и Чимин аккуратно берётся за край окна, приподнимая его.       — Что ты делаешь-       — Т-с-с, — Пак садится обратно, поворачиваясь спиной к стене и прислушиваясь. — Хочу узнать, о чём они говорят.       Чонгук неуверенно садится рядом, прижимая к себе колени.       — …но я говорю тебе. Чонгук — славный малый, — доносится голосом Юнги.       Чон испуганно смотрит на Чимина. Тот ухмыляется, кивая.       — А что если они… ну… это самое.       — Я бы об этом знал. Я за ними пристально слежу. Ни одна шавка ещё не прошла мимо моей комнаты незамеченной, — уверяет Юнги.       Следует тяжёлый вздох — кажется, это чонгуков отец.       — Поэтому я тебе говорю — отцепись ты от него. В его возрасте и похлеще был, сам же рассказывал. Оттого, что ты дашь ему немного больше этой сраной свободы, которая им так нужна, ты плохим отцом не станешь. А вот если будешь пытаться сломать его — благодарности не жди. Всё станет только хуже.       — Это он о своём опыте рассказывает, — тихо поясняет Чимин.       Чонгук не сдерживает улыбку, опуская голову и прячась за чёлкой.       Слышится звон чокающихся бокалов.       Чимин привстаёт и жестом зовёт Чонгука зайти за дом. Тот послушно следует за ним, не выпрямляясь.       — Думаю, они ещё вечность там просидят, — говорит Пак, когда они отдаляются от окна.       — Заходить через дверь сейчас будет не лучшей идеей, — подмечает Чонгук.       Чимин задумывается на пару мгновений, останавливаясь на заднем участке дома.       — Думаю, у меня есть вариант.       Он осматривается, а затем цепляется за край кровли. Здесь, как Чонгук понимает, находится гостиная, а над ней нет второго этажа, и при нужном желании можно залезть на крышу. После пары попыток Пак наконец ухватывается достаточно крепко, чтобы смочь поднять на неё тело, и протягивает Чонгуку оттуда руку. Тот мешкается, но всё же соглашается, позволяя парню помочь себе подняться. Оттуда они тихо добираются до окон, ведущих в спальни, Чимин ступает на карниз, поднимает окно и запрыгивает внутрь.       Чонгуку страшно. Он не боится высоты, но ему ещё не доводилось лазить по крышам, к тому же высота, хоть и небольшая, увеличивается в размерах, стоит ему вспомнить о том, как больно было падать из окна собственной комнаты.       — Эй, ты идёшь?       — Аг-га, — выдыхает Чонгук, пытаясь взять себя в руки.       Он хватается за облицовку дома и с остановившимся сердцем повторяет путь Чимина, вставая на шаткий карниз и мелкими шагами преодолевая расстояние до окна.       — Давай сюда.       Чимин хватается за его футболку и тянет к себе, чтобы затащить парня в комнату, и Чонгук с горем пополам переваливается через окно, оказываясь внутри.       — Тихо, — шипит Чимин.       Они замирают, прислушиваясь, чтобы удостовериться, что никто не поднимается на второй этаж, и только после этого облегчённо выдыхают, усаживаясь на пол.       — Чёрт, — усмехается Пак, — ненавижу так делать. Руки все разодраны к чертям.       Чонгук поднимает свои ладони, обнаруживая царапины и грязь. Благо, у Чимина есть своя ванная, чтобы они могли отмыться.       Позже, когда они разделываются с ранами — Чимин пользуется своим запасом обеззараживающих средств для татуировок, — Пак даёт ему свою одежду, они переодеваются в домашнее и располагаются на кровати. Быть в постели Чимина немного неловко, и Чонгук невольно начинает смущаться. Он сидит у изголовья, обнимая свои колени, пока Чимин проверяет социальные сети и временами показывает ему смешные видео, присланные его друзьями.       Это уютно, Чонгуку комфортно, к тому же, подозрения о том, что ожидаемый разговор с отцом будет не таким ужасным, как он всё это время думал, греет его сердце и помогает расслабиться. В комнате горит лишь неоновая подсветка, которую Чимин, кажется, никогда не выключает, поэтому у Юнги не должно возникнуть подозрений.       — Хочешь есть?       Чонгук отрицательно качает головой. Он жутко вымотан, но есть ему и вправду не хочется. На самом деле, он бы всё отдал, чтобы просто поспать.       Чимин убирает телефон на тумбу и придвигается ближе, и вот его голая нога уже касается чонгуковой кожи. Они сидят бок о бок. Это волнительно. До бабочек в животе волнительно.       — Хочешь спать?       Чонгук сжимает свои икры и бросает на Чимина робкий взгляд.       — Думаю, да.       Он слишком смущён, чтобы полноценно посмотреть на него, поэтому он совершенно не знает, какая эмоция сейчас на чиминовом лице.       — Хорошо.       Чимин звучит спокойно. Это обнадёживает Чонгука. Они вытаскивают из-под себя одеяло и ныряют в тепло, Чонгук удобнее устраивается на подушке и втыкает взгляд в фиолетовый потолок. Он чувствует, какое горячее у Чимина тело, даже не прикасаясь к нему.       — Эй, — Чимин снова придвигается ближе. Чон сглатывает. — Ты какой-то… напряжённый.       — Эм.       Чонгук пытается сформулировать объяснение как можно более прозрачно, но в этот момент замечает, что Пак садится на кровати и снимает футболку.       О, нет.       Чимин спит без верха.       Чимин спит без верха.       Чимин спит без верха.       Эти слова красной строчкой бегут перед глазами у Чонгука.       Он должен был догадаться. Так было во второй раз, когда он был здесь. Он не видел этого в первый, потому что был слишком озабочен задачей свалить из дома Чимина как можно скорее, но после вечеринки Чимин спал без футболки, как и Чонгук, а это значит, скорее всего, он решил, что Чон делает так же. Но он не делает.       — Я не смогу выключить свет, иначе батя догадается, что я здесь.       — Аг-га, — выдыхает Чонгук.       Он держит край одеяла под самым подбородком и стеклянными глазами всё ещё смотрит в потолок, но не видит перед собой ничего, кроме чужой голой спины, словно эта картинка осталась запечатлённой на его зрачках.       Чимин укладывается обратно. Он повёрнут к Чонгуку лицом, и тот почти ощущает его взгляд на себе. Хорошо, что подсветка окрашивает всю комнату в фиолетовый, потому что Чонгук сейчас определённо обрёл красный оттенок.       — У тебя такой красивый профиль.       Чонгук моргает, и когда он поворачивает голову, то почти слышит, как скрипят его позвонки. Его расширенные глаза находят улыбку Чимина.       — У меня?       — Нет, у меня, — он закатывает глаза.       Пак всё время говорит полушёпотом, и от него у Чонгука мурашек больше, чем в каком-нибудь муравейнике.       — Скоро годовщина наших отношений, знаешь.       Чонгуку хочется посмеяться, но ему не смешно. Он внимательно смотрит на Чимина, на его полуопущенные ресницы и расслабленные губы, уголки которых лениво приподняты. Половина его лица тонет в подушке.       — Ты сказал, что забудешь об этом.       — Я сказал, что могу, — поправляет его Чимин, растягивая слова. — Но это не значит, что хочу.       Чонгук тяжело сглатывает. Чего он вообще от него хочет? Разве он не видит, что Чонгук готов провалиться сквозь постель от того, насколько смущён? Но ему ведь нравится издеваться.       А Чонгуку, если честно, нравится, когда Чимин это делает.       — И что ты… предлагаешь, — облизывая пересохшие губы, говорит Чон, даже не пытаясь превратить это в вопрос.       Чимин вскидывает брови, его улыбка становится хитрее и шире.       — Не знаю. Всякое.       — Я девственник.       Это вылетает из чонгукова рта так быстро, что он не успевает подумать.       Чимин молчит полсекунды, а затем разражается тихим смехом, так сильно, что ему приходится целиком спрятать лицо в подушку. Чонгуку так стрёмно, что он хочет уйти, может, посидеть в туалете пару часов, чтобы умыться и постигнуть дзен — он не знает, но ему нужно сделать хоть что-то.       — Чонгук Чон, — задыхаясь, бормочет Чимин. — Почему ты такой?       Он качает головой, перекладываясь на кровати так, чтобы оказаться ещё ближе, и Чонгук полностью превращается в бревно, он срастается с простынёй и накидывает на голову одеяло, надеясь, что Чимин его потеряет.       — Я не думаю, что это надолго, — слышит он сквозь толстую ткань игривым голосом.       Если бы они не скрывались от родителей, Чонгук, наверное, прямо сейчас бы закричал изо всех сил, потому что он больше не может это выносить.       Он скидывает одеяло и вскакивает, собираясь обрушиться на Чимина теми обрывками слов, что он обычно выдавливает из себя, когда смущён, но Пак смотрит на него такими влюблёнными глазами, что Чонгук теряется.       — С чего… ты взял? — бубнит он.       — Ну, это ты у нас полон любопытства, — пожимает плечами Чимин.       Чонгук фыркает, потому что больше ничего не может выдать из себя.       Потому что, если честно, Чимин прав.       Он укладывается обратно в постель, поворачиваясь набок, и прикусывает губу. Пак ловит это движение взглядом.       — То есть, — шепчет Чонгук немного застенчиво, — ты… находишь меня… сексуальным?       Чимин выгибает бровь, поджимая губы, чтобы не улыбнуться, и кивает.       — Даже… несмотря на мои задросткие прикиды?       — Ты очарователен в футболке со «Звёздными войнами».       Чонгук глупо хихикает.       — А ты? — Чимин принимается выводить на подушке узоры. — Считаешь меня сексуальным?       — Ты шутишь? — фырчит Чон. — Ты видел себя вообще?       Чимин делает вид, что не понимает, о чём он.       — Да чтобы ты знал, — Чонгук чувствует, как горят кончики ушей, но продолжает, тихо, почти неслышно, — ни одна девчонка в школе не была моей фантазией так часто, как был ты.       — Чонгук, — зовёт его Пак, и Чон поднимает на него невинные глаза.       Чимин обрушивается на него с поцелуем, так, что Чонгук не успевает перед этим даже глотнуть воздуха. Он нависает над парнем, его свободная рука скользит по телу Чонгука под одеялом, мягко сжимая футболку, а губы двигаются совсем иначе, не так, как это было на шоссе. Если тогда Чонгук чувствовал себя словно спасён, то теперь он однозначно умирает.       Когда язык Чимина впервые прикасается к его губам, Чонгук почти уверен, что готов кончить. Это так вязко и мокро, а ещё до сдавливающего чувства внизу живота горячо; он не думает долго, прежде чем впустить его в свой рот, позволить встретиться со своим языком. Чонгук не умеет целоваться, но Чимин даже не даёт ему думать об этом: он просто целует сам, так, как, наверное, ему нравится, но Чонгуку это нравится тоже.       Его собственные пальцы цепляются за чужое голое предплечье, он ведёт ими выше, очерчивая подушечками едва заметные на ощупь узоры татуировок. Кожа такая мягкая, лоснится под его прикосновениями, как бархат, как горячая выпечка, как самый сладкий на свете яблочный пирог. Мышцы руки Чимина напрягаются, и ощущается это потрясающе, он такой сильный. Мысли об этом сводят Чонгука с ума. Его голова кружится, словно он летит прямо в далёкую тёмную бездну, лёжа под Чимином, придавленный весом его тела к матрасу.       Чимину ничего не стоит завести его. Чонгук уже болезненно твёрдый где-то там, под одеялом, и он благодарит небеса, что Паку не приходит в голову скинуть его с них. Здесь жарко, слишком жарко, по телу Чонгука скользит липкая испарина, а дыхание рваное, потому что он пока не умеет дышать через нос и хватает воздух мелкими кусочками, когда Чимин отрывается от его губ, чтобы поменять положение головы.       Ладонь Чимина спускается вниз, ныряя под чонгукову футболку. Опаляющее касание к животу заставляет Чона резко выдохнуть, а вместе с тем — тихо, случайно простонать.       Пак прикусывает его нижнюю губу и утыкается лбом в его влажный от пота лоб, прекращая целоваться, и Чонгук верит, что прямо сейчас Чимин рассмеётся, что он как-нибудь прокомментирует чужую неопытность, заставит Чона пожалеть, что он родился на свет.       Но Чимин лишь шипит, втягивая воздух через стиснутые зубы, будто ему больно.       — Вот блять, — выдыхает он прямо в распухшие чонгуковы губы, не открывая глаз. — Какого чёрта ты такой горячий?       Кажется, кровать трясётся от того, как Чонгук дрожит.       Чимин привстаёт, и теперь Чон может видеть, какими красными стали его блестящие их общей слюной губы, какими чёрными стали его кофейные глаза. Кровь в висках гудит громче, чем звучат их сбившиеся дыхания.       — Мне нужно покурить, — шепчет Чимин, слабо улыбаясь. — И подрочить, если честно, тоже.       Чон тяжело сглатывает. Он знает, что если попросит о том, что прямо сейчас заполняет все его мысли, то, возможно, сильно поторопится. Говорят, так делать нельзя, некрасиво и всё такое. Но Чонгук жаден до вещей, которые никогда в жизни не пробовал. А ещё очень любопытен. А ещё, кажется влюблён. И очень, очень возбуждён.       Чимин оставляет маленький, целомудренный поцелуй в уголке его губ и собирается вставать, когда Чонгук хватает его за руку.       — Я… тоже хочу. С тобой, — говорит он тихо.       — Покурить? — удивляется Чимин.       Чонгук отрицательно качает головой.       Чимину требуется несколько мгновений, чтобы осознать, о чём он просит. Его лицо отображает искреннее недоумение, но вскоре оно сменяется на ухмылку, и он возвращается к Чонгуку, устраиваясь рядом и прикусывая губу.       — Новый пункт в «списке безрассудства», м?       — Не то чтобы я мечтал с кем-то подрочить, — бормочет Чонгук. — Но… — он сглатывает пустоту, поднимая на парня кроткий взгляд. — С тобой я не был бы против.       Чимин улыбается так широко, что это почти ослепляет.       Они снова целуются, и Чонгук старается отвечать, по крайней мере, пытается делать то же, что делал Пак до этого. Получается странно, но это всё равно возбуждает, хотя, думает Чон, по-другому рядом с Чимином и быть не может. Они обнимаются, Чонгук вдоволь наслаждается жаром чужого тела, исследуя его тысячами касаний своих влажных от волнения ладоней.       Потом Чимин снимает с него футболку, его губы касаются его шеи, так медленно, рисуя мокрые следы, и Чонгук только гадает, оставит ли Чимин на нём метки. Он хотел бы увидеть их на своей коже.       Мурашки заставляют его выгибаться, прикосновения Чимина мелкими электрическими разрядами отдаются по всему его телу. Его грудь часто вздымается, воздуха в комнате так мало, что Чонгук пользуется возможностью поцеловать Чимина снова, и снова, словно тот может дать ему такой необходимый кислород.       Он целует чиминовы ключицы, потому что, когда это делал Пак, ему понравилось, и он хочет, чтобы Чимину тоже было хорошо. Кожа солоноватая от испарины, но вкус кружит голову сильнее, чем те коктейли, которые он пил на вечеринке, так что он не останавливается, продолжая исследовать, искать точки, способные доставить ещё большее удовольствие.       Так он узнаёт, что Чимину щекотно, когда его целуют в ухо, и ему с трудом удаётся сдержать голос, когда его целуют в мягкий участок под подбородком.       Затем Чимин позволяет прикоснуться к себе, направляя его руку. Его бельё влажное, такое же, как и у Чонгука, смазка тёмным неровным пятном сосредоточена в месте, куда упирается головка. Чон медлит, очерчивая чужое возбуждение под тёплым тонким хлопком, прежде чем попробовать потянуть его вниз.       Чимин совсем не такой робкий. Он избавляет Чонгука от шорт и белья так быстро, что Чонгук не успевает опомниться и прикрыться — такой порыв просыпается в нём, как только прохладный воздух касается его члена. Но Чимин не позволяет, утягивая его в новый поцелуй, чтобы помочь напряжению и волнению уйти, и это срабатывает.        Его горячие пальцы бережно трогают Чонгука в месте, где прежде не касался никто, кроме него самого, и это касание выбивает из Чона остатки воздуха. Он тает, слабый стон теряется в пухлых губах, и Чимин тихо стонет вместе с ним, словно одобряет его податливость. Чонгукова ладонь застенчиво опускается на член Пака, его горячая кожа почти обжигает, но Чонгук всё же рискует взять его в руку.       Ни одна дрочка в жизни Чонгука не может сравниться с теми ощущениями, которые он получает рядом с Чимином, благодаря Чимину. В какой-то момент ему кажется, что он теряет сознание от того, насколько ему хорошо. Ему приходится молиться, чтобы звуки, которые они издают, не были услышаны никем в этом доме, хотя время для молитв, он знает, выбрано ужасное, но Чонгук слишком неопытен, чтобы сдерживать голос. Он ничего не может поделать с тем, что скулит даже от плывущего взгляда Чимина, от его дыхания, от его присутствия.       Когда они заканчивают, он верит, что попал в Рай. А потом засыпает, уткнувшись в плечо Чимина и чувствуя, как тот пальцами перебирает его влажные волосы.

***

Чонгук совсем не хочет уходить как в прошлые разы. Если честно, он хотел бы попробовать проснуться одновременно с Чимином, возможно, получить свою порцию ленивых утренних поцелуев, побывать, так сказать, в каком-нибудь романтическом фильме. Но он всё ещё помнит о том, что ему предстоит поговорить с отцом, а ещё о том, что, формально, он здесь не ночует, так что встреча с Юнги — не лучшее, с чего он может начать это утро.       Поэтому он быстро одевается, пока Чимин спит на своей половине кровати, оставляет ему слащавую записку с обещанием позвонить после того, как разберётся с Намджуном, и выходит из комнаты, тихо преодолевая коридор второго этажа.       Чонгук научен опытом, поэтому он аккуратно заглядывает в кухню, прежде чем добраться до прихожей, однако она оказывается пустой. Он облегчённо выдыхает, выпрямляется и делает шаг в сторону двери, но тут же ловит краем глаза фигуру в арке гостиной и застывает.       Ему кажется, что он проклят.       — Ты спал с моим сыном.       Он знает эту фразу наизусть — выучил как одну из цитат тех фильмов.       Чонгук медленно поворачивается, обнаруживая Юнги в домашнем халате. Он держит в руках кружку, и нос парня быстро улавливает запах кофе.       Его скребёт ужасное чувство. Юнги прошлым вечером так защищал его перед отцом, уверяя, что их сыновья не спят вместе, а он взял и переспал с Чимином.       — Д-да, — выдыхает он стыдливо.       — Это не вопрос.       Чонгук округляет глаза.       — П-простите, сэр, — дрожа, говорит он, роняя свои кеды на пол. — Мне правда жаль.       Юнги подходит ближе, и Чонгук замечает, что он несколько его ниже. Мужчина осматривает его лицо внимательным, строгим взглядом. Чон почти готов получить от него пощёчину или, может, ещё чего. Он сжимается и зажмуривается.       — Ты вроде неплохой парень, а?       Чонгук открывает только один глаз.       — А? — повторяет он.       — Вали домой. Тебя отец ждёт.       Парню нужно некоторое время, может, с десяток секунд, чтобы обработать эти слова, и он, схватив с пола обувь, выбегает из дома босиком, бросая робкое:       — Спасибо!

***

Чонгук стоит у дверей в свой дом и не может решиться войти внутрь. Он верит, что всё будет в порядке, потому что диалог с Юнги, должно быть, прошёл хорошо и Чонгука не ждёт очередной шквал гнева или запрет на встречи с Чимином. Но ему всё равно страшновато.       Он даёт себе ещё немного времени, чтобы успокоиться, и всё же открывает дверь с выдохом и проходит внутрь. В доме не горит свет, но раннее утреннее солнце освещает комнаты первого этажа через тонкие занавески. Чон медленно углубляется в дом через коридор, аккуратно осматриваясь и прислушиваясь к тишине.       Отец оказывается в гостиной. Он сидит в своём тёплом махровом халате, накинутом на футболку и спальные шорты. Вид у него потрёпанный: должно быть, от Юнги он ушёл достаточно поздно и спал плохо, а встал потому, что отец Чимина позаботился. Вряд ли Намджун просидел здесь всю ночь.       Чонгук перешагивает порог гостиной и останавливается. Он немного дрожит от волнения, но его дыхание прерывается, когда отец поднимает голову и натыкается на него взглядом. Пару мгновений они молча смотрят друг на друга, и Чон чувствует, как слёзы подступают к его глазам, потому что глаза Намджуна тоже начинают краснеть. Наконец, отмерев, он вскакивает с дивана, раскрывая для сына свои объятия. И Чонгук поддаётся.       — Прости, сынок, — слышит он, с разбега врезаясь в широкую грудь отца. — Прости меня.       Чонгук молчит, но всхлип прорывается, и он топит его в складках мягкого синего халата, зарываясь в него лицом. Отец обнимает крепко, как делал это в детстве. Чем старше Чонгук становился, тем меньше объятий они друг другу дарили, а когда-то они и вовсе исчезли из их жизни. Чонгук не думал, что нуждается в них, но он ошибался.       Они садятся на диван и снова молчат, но отец выглядит ужасно взволнованным и будто не может подобрать слова, чтобы начать. По его лицу Чонгук понимает, что он это искренне, и ждёт, сдерживая собственные эмоции. Ему хочется, чтобы отец объяснился, чтобы рассказал, что произошло с ним такого, что он стал таким строгим, поэтому он готов дать ему достаточное количество времени, чтобы получить ответы на свои вопросы.       — Я поговорил с отцом Чимина, — говорит мужчина наконец.       Чонгук пытается выдавить из себя максимальное удивление, на какое только способен.       — Он сказал мне много важных вещей, о которых я забыл, пока… — Намджун прячет глаза, смотря куда-то в пол. — Пока пытался научиться воспитывать детей в одиночку.       Чонгук поджимает губы. Тяжесть начинает скапливаться в его груди, неприятно давя на сердце.       — В твоём возрасте я наделал кучу дел, — продолжает Намджун с тяжёлым вздохом. — Ваша мама забеременела рано, и все говорили о том, что она ещё не готова рожать. Никто не говорил о том, что я тоже ещё не готов быть отцом. Примера хорошего воспитания у меня не было. Так что мне пришлось просто делать всё, чтобы ни за что на свете не быть похожим на моего папашу.       Чонгук понимающе кивает. Он знает, что его маме едва исполнилось семнадцать, когда он родился, а отец не был сильно старше.       — Когда мы встретились с твоей мамой, я жил в фургончике со своим другом. Мы кочевали с места на место, следуя за музыкальными фестивалями по стране. Работали где придётся, чтобы прокормить себя и его пса Элвиса. Мы много пили и вообще не задумывались о будущем. Когда живёшь такой жизнью, то и дело начинаешь верить, что у тебя его вообще нет. Когда я встретил твою маму, я думал так же. Никаких размышлений о семье, женитьба нас вообще пугала даже как обычное слово. Её мать, ваша бабушка, меня ненавидела и пару раз пугала ружьём, чтобы я убрался из жизни её дочери.       Намджун кивает, грустная улыбка поселяется на его лице, и Чонгук показывает ему такую же.       — Не сказать, что я стал лучше, когда мы поженились, когда ты пошёл в садик. Я старался, правда. Нашёл хорошую работу, мы смогли купить этот дом. Но я всегда только и слышал о том, какой я ужасный отец. А когда мама умерла… я так боялся, что вас с Тэхёном отнимут у меня, что не мог спать, — он качает головой, его голос дрожит. — Я люблю вас больше всего на свете.       Чонгук медлит, но всё же двигается ближе, чтобы приобнять отца. Ему больно видеть, как тот сокрушается, думая, что он плохой отец. Потому что это неправда. Он просто запутался, перегнул. Все мы ошибаемся, все мы порой хотим сделать лучше и в конце концов всё портим. Так бывает.       — Пап, — зовёт парень.       — Прости меня, сынок, — бормочет тот, протирая лицо руками. — Ты можешь оставить татуировку. Ты можешь общаться с Чимином. Я не должен был запрещать тебе.       Чон кивает в ответ, глядя на него с сожалением.       — Чимин правда хороший, — уверяет он тихо. — Он никогда бы не сделал ничего, чего я не хотел бы.       Отец снова едва заметно улыбается, и они обнимаются, не так крепко и долго, но эти объятия кажутся необходимыми, чтобы поставить точку во всех их ссорах, во всех недопониманиях и злости, и Чонгук чувствует себя так, словно открывает дверь в новый важный этап своей жизни, где не будет места страху перед отцом, потому что он освободит его для принятия — себя и друг друга.       Потом они завтракают всей семьёй, наслаждаясь уютом, по которому соскучился каждый из них. Впереди — воскресный выходной, поэтому отец предлагает занять его просмотром каких-нибудь старых-добрых шоу, которые обычно идут по телевизору в обеденное время выходных. Парни соглашаются, совсем не подозревая, что Намджун осмелится вместо этого наконец показать им татуировку.       Он говорит, что просто хотел бы быть немного более честным, но Чонгук знает, что, скорее всего, это его тоже Юнги надоумил. Тем не менее он действительно восхищён мужеством своего отца, а ещё ему крайне любопытно. Когда отец приподнимает футболку и опускает резинку шорт, демонстрируя слово, выведенное на тазовой косточке, Чонгук сразу всё понимает.       — «Бунтарь», — читает Тэхён восхищённо.       — Ваша мама звала меня так, — поясняет Намджун.       — Она звала меня «маленьким бунтарём», — вспоминает Чонгук. — Когда я капризничал.       — Верно, верно, — кивает отец, скрывая тату за одеждой. — Я чуть с ума не сошёл, когда увидел татуировку у тебя на том же месте.       Чонгук усмехается: надо же. Его отец столько лет носит надпись «бунтарь», в то время как он сам набил себе «перестань быть тихоней».       — Так это значит, мне тоже можно? — с щенячьим видом вклинивается Тэхён.       — Нет, — хором отвечают старшие.       Тэхён закатывает глаза.

***

Уже вечером Чонгук всё же возвращается к Чимину. Юнги открывает ему дверь и без особого энтузиазма впускает внутрь, потому что на этот раз парень решает проявить наконец немного уважения к хозяину дома. В тайне он, конечно, надеялся, что отец Чимина не станет его прогонять, но всё же немного боялся.       Первое, что делает Чимин, встречая его на пороге в свою комнату, — целует его, и, пускай этот поцелуй совсем не глубокий и не долгий, Чонгуку кажется, что до этого момента он просто не имел понятия, что такое счастье. Он улыбается, когда видит улыбку на чужих пухлых губах, выпуская Пака из комнаты за очередным стаканчиком сока, и садится на край кровати, потому что остальная часть погребена под кучей чистой одежды Чимина. В комнате приятно пахнет каким-то цветочным кондиционером для белья, и Чонгук понимает, что никогда ещё не чувствовал здесь запаха сигарет.       Должно быть, думает он, Чимин не курит дома или всячески маскирует это. Отчего-то догадка заставляет его снова улыбнуться.       — Ну? Как все прошло?       Чимин возвращается с апельсиновым соком для Чонгука и водой для себя, прикрывает дверь в комнату и принимается аккуратно складывать одежду на уже ранее свёрнутую толстовку. На его губах всё ещё играет маленькая тёплая улыбка, и Чонгук находит её безумно нежной. Он подгибает под себя ногу и поворачивается к нему лицом, неловко теребя штанины своих джинсов.       — Он ещё не купил тебе билет куда-нибудь в Мельбурн?       Чонгук слабо усмехается.       — Мне нужно рассказать тебе кое-что, — говорит наконец он.       Чимин кивает, как бы позволяя ему начать, и Чонгук поджимает губы, собираясь с духом.       — Моя мама умерла, когда мне было двенадцать.       Чимин поднимает на него глаза. Его лицо не выражает ожидаемых эмоций: ни удивления, ни ужаса, ни даже растерянности. Чонгук видит в нём напряжённость, челюсти Пака чуть стиснуты. Он смотрит серьёзно.       — Она была больна, — продолжает Чонгук тихо. — Мы знали, что это случится, но… разве к смерти можно быть готовым? — он вздыхает, переплетая свои пальцы. Чимин молчит, так что он продолжает. — Тэхёну было всего семь. Дядь и тёть у нас нет. Бабушка отца не переносит. Ему приходится растить двоих сыновей самостоятельно. Он просто пытается не быть таким, каким был его отец.       Чимин слушает Чонгука, держа в руках футболку, и не шевелится.       — Я… не думаю, что злюсь на него, — Чонгук робко возвращает на него взгляд.       Он хочет, чтобы Пак его услышал. Чтобы не испытывал ненависти или отвращения, потому что Чонгук верит, что его отец совсем этого не заслуживает. Теперь, когда чувства улеглись, это — всё, что ему нужно.       — Ты… понимаешь, о чём я?       — Да, — Чимин наконец отмирает. — Да, — он бросает футболку обратно в кучу и огибает кровать, чтобы обнять его, и Чон с облегчением прижимается к нему. — Конечно, я понимаю.       — Спасибо, — шёпотом отвечает тот. — Правда. Спасибо.

***

Вскоре всё возвращается на свои места, но будто бы становится совсем по-другому. Чонгук чувствует себя странно, его волнуют многие вещи, о которых раньше он даже не задумывался. Например, как признаться отцу в своей ориентации или как сообщить Юнги, что они с Чимином, вроде как, начали встречаться. Или как принять это для самого себя, потому что, если честно, Чонгук пока не может.       Чимин совсем не такой, как о нём говорят слухи. У него не так много проколов, даже нет того самого, но Чонгука это не разочаровывает, совсем нет. Ему интересно по-новому раскрывать для себя личность Чимина, вещи, которые он прежде не видел или не мог видеть. Чувствовать больше, чем восхищение, комфорт или взаимопонимание. Например, любовь.       Он не сбегает с уроков — лишь в случаях, когда это действительно требуется. Он не изменяет себе ради того, чтобы втесаться в круг друзей Чимина, потому что Паку, вроде как, понравился такой Чонгук, каким он был всегда — может, чуть более уверенный, чем обычно. Но Чонгук искренне учится быть уверенным и немного более сумасшедшим, как говорит Чимин, просто не делает этого через силу и ради кого-то другого.       Чонгук учится делать собственный выбор, не опираясь на взгляды отца, Чимина, Тэхёна или кого бы то ни было. Ему сложно, но благодаря всем фильмам, которые он смотрел, он знает, что поиски самого себя — совсем не простая штука. К тому же, теперь у него есть, кому довериться, кому рассказать о том, что тревожит или чего очень хочется попробовать. Чимин не осудит — никогда бы не стал. Так что Чонгук чувствует себя так, словно новая глава, новый сезон его жизни будет замечательным.       И чтобы ознаменовать его, он решается на новую татуировку.       В этот раз он всё же разговаривает с отцом перед тем, как сделать её, и когда Намджун узнаёт, что именно Чон собрался бить, он больше теряется, чем злится. Чонгук принимает это за хороший знак, потому не отступает, и, спустя несколько попыток, всё же добивается своего.       В качестве тату-мастера он, разумеется, снова выбирает Чимина, но теперь они уговаривают Сокджина воспользоваться его кабинетом, и он соглашается, но только потому, что не хочет, чтобы по вине Чимина кто-то скончался от заражения крови. День они выбирают спонтанно, а в качестве платы Чонгук обещает Чимину помочь с подготовкой к экзаменам в конце семестра.       Новая надпись располагается на второй тазовой косточке и гласит: «a little rebel» — «маленький бунтарь».       И вместе тату образуют фразу: «Перестань быть тихоней, маленький бунтарь».       Чимин возвращается с упаковкой заживляющей плёнки, снимает обёртку и опускается на корточки, чтобы наклеить на надпись, аккуратно приглаживая. Чонгук смущённо улыбается, наблюдая за ним и придерживая край футболки. Чимин поднимает взгляд, встречаясь с ним глазами, и на его лице Чонгук видит знакомую, но всё ещё сжимающую сердце нежность. Чимин подаётся вперёд, медленно, завораживающе, его веки опускаются, и он мягко прикасается губами к свежей татуировке, скользя пальцами по чонгуковой талии.       Чонгук зажмуривается. Мурашки окропляют его, в коленях слабость, и он едва ли не задыхается. Тепло чужого прикосновения распространяется по телу, мышцы в животе сокращаются, а сердце стучит быстро, отчётливо, отдаваясь в висках. Он хочет закрыть алеющее лицо, но его руки сжимают одежду, чтобы та не упала, чтобы Чимин не прекращал, даже если Чонгук очень сильно этого желает. Пальцы стискивают тонкий хлопок так крепко, что кажется, он сейчас порвётся.       Чимин оставляет ещё парочку невесомых поцелуев на его коже, поднимаясь на ноги, и Чонгук почти уверен, что он плачет, его глаза влажные, когда он разлепляет слипающиеся ресницы, чтобы взглянуть на парня перед собой.       — Готово, — шепчет Пак.       Его взгляд будоражит. Он не улыбается, лишь смотрит, так проникновенно, словно в самую чонгукову глубину, в самое его естество. Радужки плавятся за чернотой его зрачков, нет янтарного блеска, лишь масляная вязкая темнота, гипнотизирующая и поглощающая. Чонгук выпускает футболку из пальцев, но лишь для того, чтобы прикоснуться к чужой шее и прильнуть к пухлым губам, потому что он хочет и может сделать это.       — Какого хрена вы здесь творите? А ну-ка марш отсюда, — слышит Чонгук и напуганно дёргается.       Чимин только улыбается прямо в поцелуе и крепче обнимает его.       — Устроили здесь, — продолжает причитать Сокджин. — Больше я вас сюда не впущу.       Чонгук хихикает, и Чимин смеётся, разрывая поцелуй и заглядывая ему в глаза.       — Пошли отсюда, а то деда приступ хватит.       — Что ты сказал? — возмущается Сокджин.       Чимин хватает смеющегося Чонгука за руку, пока тот пытается застегнуть ремень на джинсах, и уводит его прочь из кабинета, из салона, дальше, дальше, туда, где, Чонгук уверен, будет ещё множество вещей, которые он хочет попробовать, вещей, в которых он будет продолжать искать себя, но главное — там будет Чимин.       На которого у Чонгука огромный краш.       И он знает, что у Чимина на него такой же.