Бессмысленно и беспощадно

      Грубые, измозоленные руки сжимают крепче рукоять ножа, покрытого несмываемыми пятнами ржавчины и крови, медленно, словно нежно, погружая его в распятое, словно бабочка, на столе тело. Живое, теплое, дрожащее в ужасе…       Эдди усмехается, и оскал этот такой же… «нежный», как медленное движение ножа. Страх его лишь подбадривает — он прекрасно знает, как сильно его боятся.  — Любопытство… сгубило тебя, Майли. Как я и предупреждал.       Хрустит, выворачиваясь в локте, слабая рука его жертвы — прибитая к столу длинным, на всю длину вонзенным в искалеченную и прежде ладонь, лишенную безымянного пальца тупыми ножницами, ржавым гвоздем, ей с места не сдвинуться.  — С-сволочь… — сбиваясь, хрипит голос Апостола, беспомощно дергающегося в попытках вырваться. Обратиться к полученной силе он не может — Хоуп сидит со скучающим видом, едва не зевая, на сложенных в углу зала ящиках и при свете армейского фонарика читает какую-то из собранных Апшером папок с документами. Его она интересует явно больше, чем участь собрата по бессмертию. Он здесь, собственно, только затем, чтобы блокировать его силу.  — …Ублюдочная больная сволочь… — с жалобной ненавистью хрипит Апшер, жмурясь и вновь закусывая уже в кровь истерзанную губу. Он уже не кричит — голос сорван, да и сил вдохнуть через боль нет, а изо рта, заставляя захлебываться на каждом выдохе, течет кровь, смешанная с розовой пеной — кажется, сломанным тяжелой рукой Глускина ребром повреждено легкое.       Тело его вообще покрыто аккуратными ранами, беспорядочными, кое-где короткими, с ладонь, кое-где длинными, с локоть. Главная, самая глубокая, проходит по груди, рассекая кожу до самых костей.  — Заткнись. — Нож дергается, вонзаясь в плоть по самую рукоять.       Затыкаться Майлз не умеет, даже через боль и полуобморок кривя алые от крови губы в усмешке.  — Ты настолько сумасшедший, что поднял руку на человека, который пообещал за тебя отомстить. Тебе настолько не хватает чужой боли…  — ЗАТКНИСЬ!       Второй хост инстинктивно вновь тянется к ставшей привычной силе, чтобы защититься — или хотя бы убить самого себя, быстро и без обещанных мучений, — наталкивается на стену, тихо стонет от безысходности — и договаривает, надеясь разозлить своего палача сильнее и так добиться смерти. Его тело пока менее привычно к боли, чем у первого, хоть и не слишком быстро умирает.  — …что ты готов уничтожить свою последнюю надежду.  — Ты все же такая высокомерная, д а р л и н г, — тянет Эдди, вытаскивая нож, и приставляет его к горлу Майлза. — Может, тебе стоит подумать получше, насколько ты можешь быть последней надеждой? Это звучит почти… безумно.       Апшер смотрит в яростно горящие глаза и ухмыляется, всем телом беспрерывно дрожа от объявших его беспомощности, страха и чувства обреченности.  — Неа.