Бессмысленно и беспощадно

— Ты прекрасна, как ангел, моя дорогая… Ты достойна того, чтобы я подарил тебе крылья. Это будет немного больно, но ты ведь вытерпишь?..       Нож медленно срезает лоскуты плоти с содрогающейся спины, грубые пальцы проходятся под аккомпанемент хриплых, срывающихся криков по обнажающимся желтовато-белым костям. Кровь из разрезанных сосудов хлещет на стол, капает с него на пол, и без того заляпанный багровыми пятнами. Голос стихает — связки сорваны (в который раз), остались только хрип и невольные злые слезы боли.       Раны окутываются черным «дымом», но острое лезвие вновь вскрывает начинающие регенерировать рубцы. Ладонь с силой, впутавшись в темные волосы, слипшиеся от крови, тянет за них, заставляя запрокинуть голову.  — Нет. Нельзя. Не сейчас. — хриплый, рычащий шепот.       Вывернутые руки, растянутые по столешнице и прибитые за середины изуродованных, перебинтованных ладоней к дереву, дергаются, несмотря на боль.       Вырваться бы — да невозможно.       Пальцы скользят по позвоночнику и ребрам, буквально лаская обнаженные кости. Медленно обхватывают одно из них, вторая ладонь ложится на лопатку, покрытую кровью — рывок. Трещит сочленение, и ребро выворачивается, переламываясь. Трепещут розово-серые легкие, где-то под ними, в центре груди, сокращается рвано сердце — живое, в рубцах и шрамах, но живое.       Сильные грубые руки слишком осторожны для простого палача — этому человеку важно не повредить лишнего. Чтобы дышал, чтобы жил до самого конца.       Второе ребро следует за первым, выворачиваясь, третье за ним, четвертое, шестое… Вторая сторона пока цела, но спина уже раскрыта, позвоночник чудом не сломан, а выломанные кости действительно торчат, как нелепый остов крыла.  — Ты так терпелива, даже уже не кричишь. Мне приятно, что ты решила принять мой подарок так спокойно…       В ответ — лишь тихий хриплый стон. Тонкие облака черного дыма обвивают вновь тело, но тают почти сразу же — невозможно сосредоточиться на регенерации.       Грубые руки меняют положение, выворачивают нижнее ребро с левой стороны, ломая его. Осколок прорезает легкое, тут же начинающее медленно оседать, сдуваться. Мужчина морщится.  — Прости, дорогая, я несколько… неаккуратен.       Он доламывает, раскрывая, ребра слева, медленнее, стараясь больше не повреждать лишнего. Только в какой-то момент под его ладонью все равно хрустит позвоночник.  — Вот так. Теперь ты действительно ангел. Но… Надо помочь тебе взлететь.       Звенят толстые цепи над столом, превратившимся в какой-то алтарь древних богов из темных кошмаров, заставляя живое только благодаря регенерации сердце, бьющееся в раскрытой груди под сломанным позвоночником, колотиться еще быстрее, сбиваясь с ритма. Судорожно скребут по дереву пальцы, но гвозди в ладонях не дают оторвать руки от столешницы, покрытой сворачивающейся кровью. Бесполезно — впрочем, этой боли так много, что она затмевает рассудок. Обоим.       Он улыбается, беря в окровавленные ладони подготовленный гвоздодер. Задумчиво проводит по нему, оборачивается к еще чудом живому телу, прибитому к столу.  — Я освобожу тебя. Но лучше не дергайся, дорогая, ты сама понимаешь — регенерация от очередной гибели тебя не спасет… и будет так обидно, если заканчивать придется без твоего осознанного участия.       «Крылья» вздрагивают, слышится неясный то ли всхлип, то ли стон, когда развилка гвоздодера крепко подцепляет ржавый окровавленный гвоздь, вбитый в искалеченную ладонь… но голос тут же срывается в надрывный хрип, стоит грубым рукам медленно, с огромной приложенной силой надавить на рукоять. Трещат, ломаясь, хрупкие кости, на и без того грязных бинтах проступают мокрые кровавые пятна. Гвоздь медленно подается.  — Вот так… — последний дюйм железа из дерева он достает вручную, вырывая его из плоти одним движением. Освобожденная рука бессильно лежит на столешнице, только чуть подрагивают целые пальцы. и он проводит по плечу в кровоподтеках от веревок почти ласково. — Теперь вторую… потерпи еще чуть-чуть.       Со второй ладонью происходит то же самое — под упором гвоздодера кости трескаются, распадаясь на обломки, пальцы болезненно, обламывая ногти, скребут по дереву. И в конце концов затихает, хоть и не останавливается совсем, биение сердца в раскрытой грудной клетке. Он щелкает почти разочарованно языком, но прислоняется к столу и ждет — ждет знака, что его жертва вновь в сознании.       Крылья вывернутых ребер вздрагивают, слышится тихий стон. Он оборачивается — и, выхватывая нож с пояса, резко проводит им вдоль позвоночника, вскрывая заживающие, стянутые черными «нитями» сосуды.  — Рано, я не позволял, — рычит его голос с яростью, которая тут же затихает. — Подожди еще немного, дорогая.       Он смотрит с лаской и безумием на бьющееся под сдувшимся, обвисшим, словно тряпочка, легким сердце. Пока оно не остановилось — его жертва все чувствует. Пусть старается не шевелиться, чтобы и без того одуряющая боль не вспыхнула обжигающей магмой до слома позвоночника. Пусть едва дышит, заливая стол розовой пеной воздуха, смешанного с кровью, пусть даже стонать уже почти не может из-за сорванных от крика связок…       Все чувствует. И беспомощность, и боль. и страх.       Он подходит к деревянной раме над столом — цепи и длинные лески с крючками на них закреплены на ней, — крутит рукояти лебедок, опуская крепежи и ослабляя натяжение.  — Сейчас, моя дорогая. Сейчас.       Холодное железо тесно сжимает слабые запястья, плечи, лески тянутся к вскрытой спине, острыми крючками цепляясь за лоскуты кожи и остатки мышц. Он вновь подходит к управлению, вращает рукояти, глядя внимательно, как едва дергающееся тело его жертвы, объятое слабыми черными струйками «дыма», поднимается медленно над столом, выгибаясь в сломанной пояснице. Наконец. кивает себе, обходит раму и пинком отбрасывает с грохотом стол дальше.       Перед ним именно та картина, которую он так хотел видеть. Но…       Он поднимает ладонью упавшую на изрешеченную некогда пулями грудь голову жертвы, любуется дорожками слез на окровавленном лице, обрамленном мокрыми темными волосами — и натыкается на взгляд.       Взгляд карих глаз, исполненный боли, страха… и упрямо направленный ему в лицо.       На окровавленных, искусанных до синяков, губах его жертвы появляется холодная, ядовитая усмешка. Он не может говорить — но этого и не надо. Все понятно по тому, как он смотрит.