Невысказанное

      Стрижова сидела на своём месте и упрямо сверлила взглядом затылок одноклассника, обозначившийся едва ли не перед носом девушки, так как парнишка откинулся на стуле и теперь мерно раскачивался на задних ножках оного, тем самым игнорируя то и дело рушащиеся на него замечания. Затылок был нечистым, округлым, тёмно-каштановым, а сам одноклассник – скучным и глупым, зато до безобразия компанейским, за что его и любили. Не Даша, конечно: ей ни под каким предлогом не нравились глупые, скучные и компанейские. Но сейчас приходилось терпеть созерцание головы, в которой наверняка ничего нет. Чтобы ненароком не столкнуться с глазами, в которых есть слишком много, есть всё… «Всё» – это, разумеется, более приятная, но также и более опасная вещь, нежели «ничего».       Обычно Даша не такая нервная. Она находится, она молодец. И в глаза эти удивительные смотрит запросто, и говорит с их обладателем на самые разные темы и в самых разных тонах, и даже властно усмиряет неистовую, дичайшую дрожь во всём своём теле и в сердце особенно (со временем пришёл этот навык). А сегодня вот что-то перемкнуло, и оттого девушка чувствовала, что стоит ей сделать очередную попытку «посмотреть», «поговорить» или уж тем паче «усмирить», как всё мгновенно и головокружительно пойдёт прахом. Обязательно пойдёт – каждая вещь вокруг предвещала это. В частности сны… Такие откровенные, будоражащие и нехорошие, что Даша до сих пор, вспоминая о них, задыхалась от обилия приливающей к лицу крови и боялась страхом умалишённого: вдруг персонаж этих самых сновидений о них как-нибудь тайком прознал? А сейчас такой равнодушный специально, дабы её не провоцировать?       За всеми тревожными мыслями Стрижова не заметила, как Тим уже около полуминуты сосредоточенно смотрит на неё, не отрывающую глаз от пустого тёмно-каштанового затылка ни за что на свете. Вздрогнула она, лишь услышав у самого трижды проколотого уха мягкий, почти извиняющийся за собственное существование шёпот:       – Даш, ты презентацию не забыла?       – А? Что? – завращались зелёные глаза. Жутко громко прозвучали слова, так что учительница химии – мировая, в общем-то, дамочка – недовольно метнула взгляд на ученицу, не прерывая речи. – Какую?       – Ну, как «какую»… – снисходительно повёл бровью парень, пожимая плечами. – Которую мы весь день делали, напоминаю. Если забыла, есть ещё пара уроков, чтобы до дома сбегать.       – Я… нет… то есть да, – забормотала неформалка, а щёки её плавно окрашивались в свекольный. – То есть не надо. То есть не забыла. Нормально всё. Извини…              Проклятый сон! И ведь вздумал ей навязаться! Впрочем, никогда девушка химию не учила, вот и не следовало начинать: неудивительно, что на данном уроке голова забита всякой посторонней всячиной. Только раньше эта всячина бывала совсем другого содержания и другого назначения. В сознании девушки снова, ясно как день, выстрелила кричащая развратная картинка из долгого подробного сна, и тепло разлилось по телу, собравшись в тугой узел и отчаянно засаднив в паху. Отвратительно стало. Но оттого ещё более желанно. Очень не хватает подчас любви к химии, чтобы сбежать в науку от всего этого ужаса.       – Эй, Даш, – снова дёрнул её Тим, после чего получил в свой адрес мысленное нецензурное ругательство, – может, не моё дело, но бодрой ты сегодня не выглядишь. Не отпросишься?       – Ничего, всё окей, – вымученно растянула губы в улыбке она. – Досижу.       – Что случилось-то?       – Да так… живот крутит. Вчера дрянь съела…       «… Или дрянь съела меня, – подумала она с сарказмом. – Хорошая такая дрянь, ест с потрохами. А ты ещё этому почему-то радуешься…» На приятеля она всё так же упорно не смотрела. Иначе – была стопроцентная уверенность – дрянь заглотит её ещё глубже и живот начнёт крутить с самой непередаваемой силою, чего надлежало избежать до прихода домой. А уж там, в случае происшествия непотребностей, её всё равно никто не увидит.       Только держаться. Только терпеть. Только не смотреть налево.       Сама оказалась терпилой. А его ещё так осуждала…

***

      Долгое выступление закончилось, и оба вечных обитателя последней парты с чувством превеликого облегчения свернули презентацию на учительском компьютере. Анна Викторовна казалась весьма удовлетворённой; весь класс, однако, их почти не слушал, внутри коллектива негласно сойдясь во мнении, что «доклад был научным и познавательным». Учительница на комментарий тихо фыркнула, хотя и ничего определённого не сказала. Недосуг ей было: ребята выступали вторыми, так что очереди ждала бо́льшая часть класса.       Чуть только Тим и Даша опустились на свои места, как парень ободряюще похлопал приятельницу по плечу и доброжелательно улыбнулся. И было из-за чего: девушка, словно лампа в морге, буквально светилась дикою, неестественною бледностью и отчего-то застыла глазами прямо перед собой, точно физически не могла ими двинуть, точно окоченела. Стрижова съёжилась и вопросительно уставилась на товарища.       – Что с тобой? – проявил участие Тим. – Заболела всё-таки? Сильно?       – Н-нет… Ничего. – Даша оправилась: помрачнела и намётанным броском вымела все мысли из головы, как обычно это делает, – но бледное лицо осталось. – Хотя… Может, простуда? Вирус?       – Как знаешь, – неловко пожал плечами парень, поворачивая голову к доске и по-прежнему стараясь делать вид, что он «всё ещё здесь и всё ещё с ними».       Девушка помолчала. Металась. Решала. Взглянула снова на своего товарища: сидит вроде всегда близко, а сейчас такой далёкий; вроде загорелый, почти рыжий, тёплый, улыбчивый, солнечный – но! – холодом от него разит, как от каменной стены, где-нибудь на необитаемом Северном полюсе. Разит холодом от его вежливого «как знаешь», от его ясных светло-голубых, как лёд, взглядов. Постоянно замкнут, постоянно неразговорчив. Немой, просто немой! Постоянно не допускает единственного в школе близкого ему человека дальше к себе, чем за некую условную черту, которую сам же и провёл; чуть шаг заступила – совсем закрывается, и тогда из него вовсе слова не вытянешь. Постоянно игнорирует её и, вероятно, даже подругой не смеет назвать, хотя знакомы они с самого первого класса. Душевно немой!.. Но не всё ли равно сейчас? Не к такому ли «немому» она столь глупо, столь безотчётно и страстно привязалась? Не перед ним ли вымученно держит лицо уже третий год?..       – Тим, – тихонько позвала Даша, и Холодов обернулся. Поймав его беззлобный, хотя и несколько рассеянный взгляд, девушка с усилием сглотнула и на одном дыхании выпалила: – Я подумала… Мы ведь редко с тобой видимся. Ты не против куда-нибудь сходить сегодня?       Выпалила и – опустила глаза. Словно сделала вид, что слушает выступающих, но на самом деле попросту не выдержала. И что на неё нашло сегодня? Тимка тяжело вздохнул и многозначительно сгорбился на стуле. Даше это не понравилось.       – Извини, Даш, – во взгляде его засквозило как будто сожаление, только девушка того не увидела, – не смогу. Меня после школы ждут. Я обещал прийти пораньше.       – Вот как? – бесцеремонно перебила Стрижова. – А зачем?       – Да так… Фильм думали посмотреть. Или ещё чего, не знаю.       – С кем?       – Ты не думаешь, что это личное?       – Да ладно тебе, невелика потеря. Так с кем?       – С девушкой, – нарочно выдал парень, отчего-то притом смутившись и вызвав недоумение на лице приятельницы. Красивом, между прочим, лице. Правильном, миловидном, не худом и не толстом, но очень мягком; с большими яркими глазами, с пухлыми губами, с ровной бархатной кожей и прямым носом. Всё-то в ней было красиво. Всё-то в ней было естественно.       Как он ненавидел, когда к нему лезли с личным… Как ненавидел, когда что-то выспрашивали, чего-то добивались и ждали… Он ненавидел, когда его душат. Неважно чем: расспросами своими или просто обществом – вынести казалось невозможным. Думаете, это легче терпеть, нежели набеги Альфача и насмешки его пустых прихвостней? Думаете, намного легче, так что терпеть и не надо?.. О да, бесполезно утверждать, что он не замечал чувств соседки по парте и раньше. Не весьма осознавал, но догадывался. Даже если и так, ту удушающую силу, которую каждый раз приходилось ощущать в ней всеми фибрами души, каждой клеточкой мозга, парень не хотел и не мог выносить. Нельзя было выносить. Вот и сейчас он спихнул эту силу враньём: «С девушкой» – а с какой? Тут же покраснел – а настолько ли это враньё, раз сам вдруг растерялся?       – С де-евушкой? – протянула Даша, словно пытаясь тем самым уместить услышанное в голове. Потупилась. Поникла. – Странно… Ты не говорил…       – Ну да, знаю, – пожал плечами молодой человек, с любопытством косясь на неформалку. – Вот так. Теперь с девушкой.       – Как зовут её? – поинтересовалась Стрижова довольно бодро, хотя чувствовалось, что подобное ненадолго и вообще ей с трудом даётся.       – Амина. – Незнамо зачем Тимка ляпнул правду, как сам думал. Только потом к нему пришла мысль, что, может быть, зря так распространяться и в принципе загадывать, однако слово было сказано.       – Как, Амина? – удивилась и озадачилась Даша, казалось, на мгновение даже забыв о своём значительном расстройстве. Конечно, всё это была видимость. Инстинктивная, а всё же видимость. – Амина… Хотя, ладно. Мне всё равно. Что ж, удачи вам, друзья мои. Желаю удачи…       Окончание фразы перекрылось мерзким дребезжанием звонка, лишь потому прекрасным, что возвещало оно завершение последнего урока. А чей-то проект ещё не был вполне рассказан. Анна Викторовна, как обычно, громовыми своими возгласами пресекла попытки школьников подорваться с мест, хотя все и так уже были в готовности это сделать за пять минут до звонка. Учительница якобы не заметила. Теперь же держать их было особенно трудно: пусть одиннадцатый класс, а всё такие же несносные дети, жаждущие свободы во что бы то ни стало. В таких условиях люди в душе не меняются – разве что привыкают и начинают отчаянно лицемерить, приобретая свои «приличия» и своё «достоинство».       На самом деле, Тим не спешил. По окончании урока они с Дашей моментально разъединились: она понеслась на выход одной из первых, неясно с какой целью, а парень пошёл размеренным шагом в конце, отдельно от толчеи, и за углом вовсе повернул в уборную. По выходе оттуда он услышал негромкое бормотание. Полюбопытствовал, взглянул. За углом, в просторном холле, происходила странная, непривычная картина: Даша, тихонько всхлипывая и запинаясь, что-то путано объясняла черноволосому, на вид угрюмому и суровому двухметровому гиганту – своему бывшему, тоже неформалу. Тот, пока слушал, хмурил густые чёрные брови и всё держал мускулистые руки скрещенными на груди: помнит, наверное, как нехорошо они расстались. Но под конец гигант мягко обнимает её – больше утешительно, чем из каких-то пробудившихся чувств, – и смотрит сострадательно, а она утыкается носом в его широкую грудь, и плечи её поминутно вздрагивают. Тим скрывается. Это слишком. Уходит.       Уже там, на улице, когда Холодов отошёл чуть от школы, он увидел покидающей двор ту же пару. Они шли торопливо, но в сторону совсем не Дашиного дома. Он придерживал её за плечи – может, то было оправдано обстоятельствами? – и оба хранили напряжённое молчание, что было понятно даже издалека. Что ж, это всегда неплохо, когда у тебя есть кто-то, на кого всегда можно положиться. И, вероятно, больше, чем на себя самого, если ты вдруг так слаб, как Стрижова сейчас.

***

      От созерцания той картины, слишком интимной и вовсе не должной к созерцанию, Тим вернулся домой несколько не в духе, довольно сосредоточенный в себе и неулыбчивый. Ноги с непривычки гудели: потому как по рассеянности парень не усмотрел ушедший из-под носа автобус, он как-то краем мозга постановил наплевать и идти до родных пенатов на своих двоих. Прогулка не была приятной. Причиной тому оказались не столько лужи, норовившие залиться пешеходу в ботинки при каждом неосторожном шаге, и даже не дальность расстояния, сколько явившаяся из ниоткуда слепая тяжесть на сердце. Он, конечно, не знал, что будет с ней сейчас. Более того: был уверен, что не желает знать и ему на это плевать больше, нежели на боль в ногах. Тогда какой природы чувство так стискивало грудь своей неопределённой тоскою? Тоскою, точно как это небо: бесслёзной, но такой грязной, сырой и туманной, что в ней впору было утопиться. «Ничего, – утешал он себя. – Ничего, привыкнешь ещё отказывать девушкам… да вообще людям. Придётся привыкнуть. Ведь как без этого жить…» Продолжалось это самосверление до самого дома.       Квартира, казалось, не слишком ему обрадовалась. Он было совсем поник, пока не заметил, что дверь в его комнату слегка приоткрыта, как бы помещение ожидало его и подсматривало за ним, словно через приоткрытые щёлочки глаз, и невольно заманивало его внутрь. Не утруждаясь аккуратностью, юноша оставил обувь где-то подле шкафа, куртку машинально закинул на вешалку и со школьным баулом наперевес заглянул в свою бессветную обитель, пребывая даже в некотором нетерпении, сам не зная отчего. Как он и ожидал в глубине души, и жаждал того, на кровати лежала она. Услышав его шаги, Амина не повернула головы. Ухом не повела. Да и вообще лежала с закрытыми глазами, неподвижно, будто спит, на боку; он бы, может, и счёл её спящей, однако был уверен на каком-то подсознательном (внесознательном? бессознательном?) уровне: не спит. Не спит, а очень даже чутко и остро его слышит, и ждёт его дальнейших действий. Он не должен шуметь. Не должен – он без слов каким-то образом это понял.       Поставив неслышно рюкзак под стол, по своему обыкновению, Тим опёрся сзади о сей предмет мебели и, скрестив руки на груди, внимательно, с некоторым любопытством осмотрел лежащую девушку. Всё так же, в своём неизменном платье, что так сливалось с кожей. А веки дрожали. Значит, точно не спала и зря прикидывалась: моргала. Поняв это, Холодов удовлетворённо ухмыльнулся… и каково же было его чувство, когда ухмылка эта, точно в зеркале, отразилась на чёрных губах сестры! В остальном же она не двинулась, только губы скривила так, словно видела его лицо в данный момент и мастерски переняла у брата его собственную мимику. Как? Сквозь веки видела?.. Парня резко передёрнуло, и он стал серьёзным. Позабыв данное слово не шуметь, он утратил расслабленную позу и довольно дерзостно бросил, не сводя затуманившихся глаз с неподвижного тела:       – Ты не спишь? Вижу ведь, что нет. Хватит притворяться.       Но тело не двинулось, лишь ухмылка на губах потухла. Точь-в-точь как у него, когда он увидел такое вот «отражение». Тим, впрочем, был уже весьма зол и раздражён чем-то жгучим и желчным, что поднялось в нём аки тень с пола, так же неожиданно и непрошено, как в то сухое выходное утро. Совершенно столкнув в сторону всякую сдержанность, он прямо на деревянных ногах подошёл к краю кровати и, вцепившись в тоненькое плечико, грубо потряс белое тело. И тут же отшатнулся… Оно было в его руках холодным. И безвольным, и таким податливым, как кукла. Как самая настоящая тряпичная кукла. Плоть мягкая, и голова от тряски болталась так… так неестественно… Боже, да она..!       В тот момент, когда парень практически лишился дара речи, две чёрные бездны вдруг распахнулись. Девушка, лежа теперь уже на спине и неотрывно сверля юношу взглядом, как-то по-детски прижала ручки к груди, вздрогнула, и некой судорогой искривилось её лицо. Что бы это значило? Но она не смеялась над ним, это точно. Это важно.       – Ч-чёрт, ты так меня напугала… – прошептал Тим, беспрерывно ощущая, как бешено колотится его сердце, громко, подобно колоколу. А ведь может когда-нибудь и не выдержать. – Бессовестная… бессовестная… Безумная.       Выражение ахроматического лица стало совсем спокойным, и девушка даже глаза опустила, словно стыдится. Почему-то ему подумалось, что нет. Но он не злился, также по причинам неясным. Такая она была крохотная, беззащитная, и так, казалось, вжималась в его постель, доверчиво и кротко, что он просто не мог. Не мог. И не хотел.       – Ты меня ждала, да? – неловко улыбнулся Тим, помимо воли конфузливо взъерошивая пятернёй свои без того непослушные волосы. – Ждала, а я так с порога накинулся. Ты знаешь…       Амина живо повернулась обратно набок, поднялась, села чуть поодаль от края и по освободившемуся месту бережно похлопала ладошкой, смотря по-прежнему без улыбки, но очень внимательно и нежно. Он про себя чрезвычайно обрадовался и безмолвно ответил на данное приглашение: прилёг рядом, в то время как сестра осталась сидеть. Холодов понимал, что с каждым днём всё менее и менее способен объяснить рождающееся в его душе абсолютное благоговение, что мягкою своею силой вынуждает его подчиняться девушке беспрекословно и стыдиться до дрожи всякого мятежного порыва, что время от времени так и возникнет. Не способен объяснить, почему молчит, когда она того хочет. Почему подошёл и лёг на свою постель лишь по её приглашению. Почему извиняется за ничтожные мелочи, которые лишь ей представляются существенными. Он не знал. Он не хотел знать. Это было бы лишним, даже до абсурда.       Хрупкая ручка дотронулась до взлохмаченных волос Тима и ненавязчиво откинула их со лба назад. Две бездны обратились к молодому человеку в ответ на его вопросительный взгляд. На чёрных губах скользнула улыбка, очень своевольная и как будто по-своему что-то обозначающая. Он не знал, что она прочитала в его глазах. Внезапно Амина наклонилась к его груди и сладко, влажно, с какой-то даже горячностью и истомой поцеловала его руки, что покоились там же, у солнечного сплетения. Его ненавистные руки… Такая откровенность… Поцеловала тыльные стороны ладоней, потом перевернула и то же самое стала творить с внутренними. Дрожь по всему телу. Щедрая, колотящая. Растерянность. Непонимание. И – жаждущий взгляд сверху, ничуть не насмешливый и всё-таки провоцирующий. Только вот на что – то было подлинно не известно.       Всё ещё не в себе, едва переваривая происходящее, Тим взглянул из-под длинных ресниц на лицо Амины и ничего не смог прочесть в нём. Видел его красоту – ослепляющую, ненормальную, – но не умел расшифровать. Такое ощущение, как некогда прежде, но когда?       – Ничего не понимаю, – шёпотом признался парень, старательно ловя её взгляд. – Что ты делаешь? Зачем это?..       Он ожидал улыбку в ответ, но сестра не улыбнулась. Однако и злости, даже строгости, в выражении её лица не было. Вообще ничего – она лишь ровно смотрела в широко распахнутые голубые глаза, прямо и открыто, словно бы это что-то определённое значило. Он, конечно, это осознавал. Осознавал также, что ужасно подавлен этим властным, неуёмно властным взглядом сверху, как будто тот пронзал его насквозь, остро и беспощадно, и затягивал глубоко в пучину, откуда невозможно вернуться… Вернуться? Сюда? в эту комнату? в эту школу, из которой он пришёл? в этот мир? Да если бы не надо было!..       Когда девушка наклонилась к нему чуть ближе, опираясь локтем на огромную подушку, Тим было сам потянулся за поцелуем: непростительно вдруг захотелось вкусить этих странных, но таких манящих мягких губ. Однако Амина его пресекла, неожиданно посуровев. Даже прикоснуться не дала. Он думал воспротивиться и настоять – но эти глаза. Жгли, выжигали. Желания ему огонь не убавил, хотя отстраниться в спешке всё-таки принудил. В бессилии он откинулся на подушку, на спину, и, глядя на Амину с жалостливым огорчением, словно где-то в глубине души потешаясь над собою, по-прежнему тихо проговорил:       – Ну, за что ты так со мной? Или то, что мы брат с сестрой…       Беззвучно засмеявшись, девушка отрицательно покачала головой.       – А что тогда? – Он тяжело вздохнул, едва закрывая глаза на страсть и нетерпение. – Знаю, я сам не ожидал такого. Но это есть. Если бы ты только позволила, я бы… я бы!       Амина снисходительно посмотрела на брата, что было ему, конечно, не лучше подзатыльника нашкодившему мальчишке. Так же досадно: не больно и оттого во сто раз больше стыдно и обидно. Взяв аккуратно его запястье, девушка стала писать на ладони. Он счёл за ласку, хотя и понимал, что это не так, и оттого лишь сильнее хотел в это верить.       – Т… Е… Р… П, Е, Н, И… Е. Терпение? – Тим нахмурился и растерянно уставился в поглощающие его бездны. – Ты это серьёзно? Уверена?       Ничего не ответила. Только – о боже, снова! – склонилась к его лицу, отражающему сейчас несмелый, затаённый трепет, и легко коснулась губами высокого загорелого лба, в тот момент странно побледневшего. Парень досадливо усмехнулся.       – Ты убьёшь меня. – Он даже как-то весело посмотрел на свою «мучительницу». – Я умру в терпении.       Амина вскользь улыбнулась, перевернулась набок и внезапно достала с другого края кровати свою стопочку листов с карандашом. Она, оказывается, лежала там, как припасённая. Сестра начала что-то писать с миной полусерьёзной-полушутливой, так что юноша даже слегка удивился. Показала ему, неоднозначно наклонив голову.       – «Нет, ты ошибаешься. Я убью тебя другим способом».       Поначалу растерявшись, он поднял глаза на её маленькое личико и вообще всю тощенькую слабую фигурку и неожиданно для себя самого рассмеялся, задорно и в голос, почувствовав себя притом дико счастливым. Она – его убьёт! Да ещё «другим способом»! И как от подобного не обрадоваться? И как не ощутить этот стремительный, сумасшедший подъём? Никак, с самой первой минуты их знакомства никак не верилось, будто это милое неземное создание способно кого-то взять и убить. Ножом, пистолетом, удавкой, даже ядом – как такое возможно? Тем более его убить. Нет, его точно не может. Никогда.       – Чё-ёрт, ты восхитительная, – протянул парень, переводя дыхание. – Убьёт она меня… Солнце, да что ты!.. Мне, знаешь, жутко тебя иногда не хватает. И ведь вспомнить почти нечего. Ты не пахнешь, каких-то движений характерных у тебя нет, и ничем ты не занимаешься. Ну ничего, понимаешь! Вот ведь… и не говоришь даже… Голоса даже нет. Так бы – хоть его…       Амина посмотрела на него чрезвычайно серьёзно. Стала писать тут же. Тим отчасти помрачнел, также и теперь, читая данное сообщение.       – «Ты слышал мой голос здесь». Точно? Правда? В детстве, наверное… Бывают такие случаи, кажется. Не смотри, пожалуйста, так осуждающе. Я знаю, что не всё ещё понимаю, но я буду стараться. Как ты сказала – «терпение»? Очень правильно. Вот терпение и нужно. Я найду его. Если ты не прогонишь меня… навсегда… Не прогонишь же?       Девушка вновь ничего не ответила. Изучающе и как бы с интересом вглядываясь в его знакомые, родные черты, она погладила ладошкой его щеку, затем шею, приблизила своё острое неулыбающееся личико и осторожно, почти целомудренно поцеловала его в уголок губ. Кажется, даже с любовью. Кажется, как-то успокаивающе, утешительно. Никто и никогда так не мог. Никто и никогда не стал бы ему так делать. Почти невольно сомкнув глаза, Тим протяжно выдохнул и снова приблизился к Амине – хотел ответить. Она обняла его и крепко прижала к себе, сдержав таким образом и окончательно осадив. В уже уплывающем сознании он смог различить, как щекой ложится на мягкую тёплую грудь, под тонкой тканью платья, и прохладные нежные руки обвивают его сзади за шею. Дальше – только ровный, мерный, неспешный стук маленького девичьего сердечка… Или, может, лишь ход часов?