Невысказанное

      Наш герой разомкнул заспанные потемневшие глаза и следующие пять минут пялился в пространство сокрытой в тени, посеревшей, но по-прежнему родной комнаты. Потом закрыл снова: он не хотел просыпаться. Скидывать одеяло также не спешил. Под мягким пуховым пологом тепло тяжело обволакивало, казалось, в ответ стремясь слиться воедино с его телом и никогда более не отпускать. Парень на эту нечаянную мысль робко, но довольно улыбнулся – самому себе, сквозь тонкую дымку сна, всё ещё не осознавая ничего, кроме долгожданного выходного дня. Когда он понял, что никто не видит его за неоднозначными мыслями и неоднозначным занятием, то заулыбался ещё шире, сжимаясь крепче в тугой комочек и заворачиваясь плотнее в одеяло. Такое утро выходного дня. Его собственное утро.       Вдруг, невзначай приоткрыв глаза, юноша увидел прямо перед собой ахроматическое острое лицо. Вздрогнул и мгновенно проснулся, как холодной водою обрызнутый. Вскочил, опёршись на локти, и всё ещё ошарашенно вперил взгляд во внезапное лицо. Амина, одетая в своё прежнее платье (казалось, она его никогда не снимает и спать ложится в нём), глядела на него ровно, долго, серьёзно, не отрывая чёрных, как две бездны, глаз. Он перевёл дыхание. До сих пор не привык к ней, такой… непохожей, внезапной, острой… Совершенно скинула сон одним своим присутствием – видано ли?       Холодов совсем оправился и с видом досадливым и виноватым тихонько буркнул, потупив глаза к полу:       – Прости меня. Это от неожиданности. Я не совсем проснулся.       В ответ девушка лишь улыбнулась, просто и кротко, – но что это была за улыбка! Тим даже нахмурился, рассматривая нежный, плавный изгиб чёрных губ на белом лице. Никак не верилось, но улыбка была его собственной. Точно так же он слегка морщил носик и прищуривался, помимо воли зажигая тёплые искорки в глубине светло-голубых глаз, точно так же подрагивали и податливо изгибались мягкие губы. Даже чуть заметно наклонила голову, как он иногда делает. Бабушка когда-то замечала внуку, какая удивительная у него улыбка. Светлая такая, добрая, невероятно открытая… А теперь он видит эту улыбку у другого человека. И это очень пугает. Как будто отняли часть его души, его привычек и склонностей, чувства и разума, и некой неведомой вакциною привили абсолютно иному организму. Чересчур самобытному. С которым он всю сознательную жизнь знаком-то ни разу не был. Хотя, она же сестра… Тем не менее, такое сходство для кузины просто дико: парень словно в зеркало смотрелся.       Тут Амина поднимает тонкую хрупкую ручку – Тим скованно хранит молчание – и осторожно проводит ладошкой по его щеке: нежно так, бережно, едва касаясь. Пальцы холодные, приятные. А он давеча опять забыл побриться. Обычно он страшно стыдится своего этого нюанса: только недавно начала расти щетина, да ещё так резко, поэтому он до сих пор не мог привыкнуть, – но сейчас отчего-то было совсем не стыдно. Да и девушка, кажется, ни капли не смутилась его дурацкой реденькой щетиной. Как бы подтверждая эту мысль, Амина снова лучезарно улыбается, а Тим непроизвольно вздрагивает: уж очень невозможная была эта улыбка.       – Зачем ты так?       Девушка, стушёвываясь, опускает руку и озадаченно смотрит в глаза брату. Сдвигает бровки. Закусывает губу. Он вновь, как во время первого их разговора, понимает, что сказал ей что-то неправильное, однако сейчас это чувство изрядно перекрывалось липкой, мерзкой подозрительностью. Его чёртовой мнительностью.       Сестра, по-прежнему пристыженно и непонимающе пряча взгляд, неловко взяла его запястье, потянула на себя и перевернула ладонью вверх. Он не противился. Признаться, по-особенному любил, когда она, не найдя под рукою своей бумажки и своего закусанного карандаша, писала ему на его же тёплой коже – своими тонкими изящными пальцами, почти ледяными, почти призрачными. И даже сейчас, несмотря на дурное предчувствие, он обрадовался вынужденному контакту. Даже стал благодарен матушке-природе, что девочка родилась без голоса. И тут же покраснел, досадуя на нечаянную импульсивную мысль. Как кощунственно…       Тем временем Холодов сосредоточенно читал появляющиеся на его ладони буквы, одну за другой:       – «Т-е-б-е-н-е-н-р-а-в-и-т-с-я-?»       Он снисходительно улыбнулся… Вернее, не так. На губах улыбка возникла сама, вне зависимости от его воли, да такая, какую человек дарит лишь чему-то в высшей степени красивому, чистому, благородному, тронувшему его не то что до самого сердца – но до самого последнего капилляра, до последней клеточки души. Улыбка до костей обезоруженного человека. Неужели она, тихая светлая душа, могла подумать нечто иное, совсем противоположное? Однако было похоже, отрицать глупо.       – Нет, что ты, – сказал Тим, незнамо чему пожимая плечами. – Мне нравится. Но я не понимаю. Объяснишь?       Амина снизу вверх, исподлобья, с горьким сожалением посмотрела на него и, казалось, очень сильно захотела покраснеть, только по неясным причинам не смогла этого сделать. «Наверное, больна, – сочувственно подумал парень. – Не зря у неё такой вид чахлый, нездоровый. Она не красится. Или, может, альбинос?..» В следующую секунду девушка словно бы нехотя покачала головой: она очень не желала этого отвечать, но пришлось. Это, может быть, и была правда.       – Ох, вот как… – задумчиво протянул Тим, неслабо озадаченный подобным ответом на простой, без малого риторический вопрос. – Но… почему? Это сложно? Или неприлично?       Девушка на оба эти предположения, не меняя выражения лица, всё же согласно закивала, чем, возможно, сама того не предполагая, поставила молодого человека в окончательный и бесповоротный тупик.       – И сложно, и неприлично… А я всего-то захотел узнать, почему ты так улыбаешься. Как я. Почему трогаешь меня…       В этот момент маленькие пальчики оказались у его губ, а на остром лице застыло то просящее выражение, которое ни с чьим иным не спутаешь, даже если очень постараешься. Он всё понял и покорно замолчал. Замолчал… Потом вдруг в голове его ясно, как день, прозвучал мятежный голос, его же собственный, который никогда ни с кем прежде не приходилось слышать: «А с какой стати молчать?» Он, кажется, всегда молчит и без лишних указаний. И единственный, кого пришлось подобным поведением оскорблять, – это, как бы ни звучал сей вывод странным, он сам. С родителями – молча… С Альфачом – ни единого слова… С Дашей – ни одного лишнего звука! А с этой как? Неужели он не вправе задать ей вопросы, которые хочет и может задать? Более того – которые попросту смешно не задать? Неужели он теряет своё бесценное право говорить – теряет с этой девушкой? С ней позорно теряет, когда с другими им позорно не пользуется?       С ощутимым нетерпением Холодов отдёрнул от своего рта руку сестры – её красивое лицо омрачилось замешательством – и промолвил резко и громко, даже неожиданно для себя:       – Почему я должен молчать? Почему ты уже не в первый раз затыкаешь мне рот?       Амина, поражённая его нежданной грубостью, тихо взглянула на обыкновенно доброе, но нынче искажённое гневной гримасой лицо. Кажется, испугалась… и очень оскорбилась. Так или иначе, попыток ответить не делала совсем. Ему так не шла его гневная гримаса, так отвратительно не шла…       – Ну, так что? Ты ответишь хоть что-нибудь?       Она вперила на него взор настолько тяжёлый, с таким колючим упрёком, что парень даже допустил было мысль, что оробел – и в сердце действительно капельку защемило, – однако маску с лица упрямо отказался скидывать. Не для того он заварил эту кашу, чтобы на полуготовности вдруг бросить и без собственной воли спасовать. Не для того нечаянная, но столь желанная фраза вырвалась, чтобы потом за неё глупо, по-мальчишески просить прощения. И он не стал, хотя видел, как расстроил милое и очень небезразличное ему существо.       Амина продолжала ничего не писать и ничего не говорить. Это убивало. Ведь юноша уже потихоньку начинал жалеть, что оказался таким неосторожным, таким невнимательным, нечутким… Наконец, она помотала головой из стороны в сторону и с тем отвернулась, удалившись на самый угол постели. А у него упало сердце. Не того он хотел, ох не того… Не важно, на какой вопрос конкретно, но ясно: она отказала. Вероятнее всего, отказалась с ним в принципе разговаривать. Наломал дров. Подвёл. Наступил на грабли, которые сам же давеча бросил на дороге. Спасовал в параноидном страхе спасовать. И ведь, главное, перед кем…       Глубоко вздохнув, будто решаясь на что-то невероятно опасное, обещающее непременное падение, он освободился от раздражающе-жаркого тяжёлого одеяла и придвинулся сзади к скорбно сгорбленной узкой спинке, с опущенными плечиками. Такая маленькая. Он прислонился щекой к одному плечу. Той самой щекой.       – Я нагрубил…       Амина нетерпеливо дёрнула плечом, сталкивая его тяжёлую бедовую голову, и резко развернулась. С глазами холодными, как сталь, с лицом каменным, словно приказывая одним жестом, девушка отчеканила пальцем на своей ладони быструю волнистую линию-змейку. Требовала написать – молодой человек мгновенно понял. Он вскочил с кровати, как ошпаренный, метнулся к письменному столу и схватил оттуда то, что теперь её: прежнюю стопку листов, с идеальным, с множественными завитушками почерком, и остро заточенный карандаш, со следами белых зубов, – и подал девушке. Она почти вырвала это надлежащее из рук парня. Его уколола внезапная, но такая простая мысль: она не хочет его касаться. Ведь потому и листы попросила. Ей противно. Он так любит касания, а она теперь не хочет. Отчего-то это маленькое, короткое наблюдение заставляет сердце болезненно сжиматься, словно на лютом морозе.       Писала девушка на сей раз действительно долго, то и дело недоверчиво поглядывая в его сторону. Он стоял как стоит, не шевелясь и ни звука не произнося. Даже дождь замолчал… Дождя нет? Долбил же вчера весь вечер. Впрочем, он теперь ни к чему. В результате, когда лист повернулся к Холодову, тот стал, удручённо нахмурив рыжеватые брови, вчитываться.       – «Ты вечно говоришь что-то невпопад и вечно извиняешься. Собираешься делать так и дальше? Просто не умеешь извиняться, поэтому грош тому цена. Так перестань: я тебя всё равно не прощу, потому что это ты меня постоянно затыкаешь, а не наоборот. А что до моего поведения, так я просто захотела быть нежнее к тебе, ближе. Мне нельзя? Я разве не имею права?.. Раз ты так реагируешь, то, может, действительно не сто́ит».       Тим посмотрел на неё как-то удивлённо, практически не понимая первой части записи, зато едва не смеясь с облегчения и умиления на вторую. Хотя воспоминание о страшной улыбке по-прежнему не исчезало из головы юноши, теперь он как будто намеренно перестал обращать на него внимание: после такого честного, трогательного признания… Он не мог. Просто не мог. Так неловко и в то же время радостно было вдруг узнать, что не у него одного какие-то нежные чувства. Амина, однако, о его мыслях и подозревать не могла, а оттого по-прежнему пребывала не в духе, беспокойно и досадливо бросая потерянные взгляды то на лицо брата, таинственно успокоившееся, то на свой длинный недо-ультиматум. Вопрос стоял открытым. Тим посмотрел на неё – она отвернулась, уже как-то стыдливо, с глазами в пол, словно ожидала от него совсем другой реакции и теперь клянёт себя, как за какую-нибудь страшную вину.       – Ну, ну что ты? – Тим попытался наклониться, заглянуть ей в глаза, но она мало того что отвернулась, так ещё и стала закрывать лицо длинными шелковистыми прядями, совсем уж по-детски. – Амина? Да как ты… Да я бы никогда…       Но Холодова резко и беспардонно прервал звонок собственного телефона, коего хозяин аппарата, конечно, не ждал и ждать не собирался. Едва слышно чертыхнувшись себе под нос, он пересёк комнату и нажал на кнопку приёма вызова. Амина подняла тяжёлый взгляд, теперь уже влажный и виноватый, словно она всё ещё была обижена на него, но выпускать за пределы жилплощади и не думала. Девушка стала внимательно слушать.       – Привет, неожиданно, – усмехнулся парень и в следующую секунду стал, напротив, чересчур серьёзным. – Что? Сейчас?.. Нет, не занят… Хм, с чего бы это?.. Ладно. Приду, как хочешь. Быстрее начнём – быстрее закончим. Жди.       Когда молодой человек положил трубку, и следа сестры уже не осталось в комнате. Странно, предательски странно… Он было метнулся к двери за нею, да уже совсем у створки остановился. Нет, не сейчас. Он поговорит с ней обо всём, о чём она пожелает, и помолчит обо всём, что сочтёт неподобающим, – он давал себе и мысленно ей честное слово, – но вечером, когда вернётся домой. Вернётся усталым и разбитым – всё равно поговорит. Но не сейчас. Сейчас его звали оттуда, а он обещался прийти. И так слишком долго тянул с этим. Так отчего же сразу сейчас со всем и не покончить? Тогда он сможет разговаривать с милым существом сколько угодно, хоть целую вечность. Да, так он и сделает. Но не сейчас…

***

      Шёл час, наверное, восьмой или девятый, как Тим писал за компьютером. Впрочем, нет… Не как писал, а как пересёк порог небольшой квартирки, в доме совсем возле школы. Там он успел и посудачить о всякой ненужной всячине с её хозяйкой, и выпить с ней чаю раз пять, и полистать её больно интересные книжки на полке, и поиграть с её рыжим толстым котярой, и даже подразнить способного к ораторству попугая Акакия. Всё успел.       За что, собственно, и проклинал себя на чём свет стоит, пока глаза его слипались, а он раз пятый или шестой заглядывал в текст произведения, дабы выписать аргументирующую цитату без единой ошибки: Анна Викторовна не простит ему ни малейшего отступления и даже на банальную запинку неоднозначно поведёт бровями или усмехнётся. Даша Стрижова сидела здесь же, на складном диване, со своим ноутбуком и тщательно монтировала должную к представлению презентацию. Она была слишком сосредоточена и не отрывалась, отчего щелчки то по клавиатуре, то по мыши практически не прекращались, а устройство не вываливалось из рук. Чего нельзя было судить о её друге по несчастью. Всё сказано: шёл час восьмой или девятый (или десятый?), на дворе тьма египетская, а он до сих пор где-то не дома. Не в постели и даже не за столом. Не с ней…       – Готово! – возвестила Даша, победно хлопнув в ладоши и легко отбросив ноутбук в подушки. – Всё, теперь всё круто. Прокрутим с текстом, и всё будет чики-пуки. Эй, бро, ты скоро там?       «Бро» встряхнулся и поднялся с удобной клавиатуры, делая вид, что не порывался заснуть. В сон неожиданно тянуло, хотя проснулся он сегодня довольно поздно: одноклассница рано и не подумала бы звонить, ибо сама отпетая сова. Весь день, с самого начала работы над проектом, организм неумолимо требовал положить его в кровать, чего бы это ни стоило: истерических визгов Анны Викторовны, вызова «почтенных и благородных» родителей в школу, «двойки» по обоим предметам нервной преподавательницы за урок, за четверть, за год, в аттестат… Да, организм бывает непримирим с реальностью, как и мозг, им управляющий. В тот день положение спас разве что чужой организм и чужой мозг – Дашин. Пару раз девушка уже поднимала приятеля с мягкого ковра, где он, присев и глубоко задумавшись над проблемой, невзначай заваливался набок. Совершенно аномальное было дело. Тим про себя решил, что просто недоспал, не насытился как следует тем обволакивающим теплом, пока его не разбудили.       – Ох, мать моя индейка, – присвистнула неформалка, подходя сзади к Холодову и заставляя того вытягиваться по струнке с распахнутыми веками. – Ты чего развёл? А ну, убирай сейчас же! Надо ж так…       Тим, пристыженно пряча плавающий взгляд, принялся с двойным усердием от осознания оплошности стирать бешеное засилье букв «у», «к», «е», «в», «а» и «п», на которые случайно прилёг наш герой с безнадёжными и усталыми глазами. Засилье растянулось страниц на семь. В то время как парень стирал следы своей недавней слабости, Даша лишь цокала язычком и покачивала головой. Когда приятель добрался курсором до нормального текста, скрупулёзно пригляделась. Вчиталась. Улыбнулась.       – Знаешь, Тим, – сказала она, чему-то сдавленно хихикнув и невзначай потрепав соседа по парте по светло-русым, с лёгким рыжеватым отливом, волосам, с самого утра нещадно взъерошенным, – ты, видимо, из тех людей, которые даже в полном неадеквате своё дело делают идеально. Текст приличный, достойный очень. Молодец.       Слегка навалившись сверху, Даша тепло обняла приятеля за широкие плечи, носом зарывшись в его волосах. И так затихла. От девушки чем-то очень приятно пахло – и то были не духи, совсем нет; скорее, аромат чего-то её собственного: или её шампуня, или её крема для кожи, или, что более всего вероятно, её тела. Он остался на одежде, на волосах, на руках – такой мягкий, ненавязчивый и совсем не острый, немного странный для металлистки, но так подходящий именно Даше. А от Амины ничем не пахнет… Острым ничем… Парень на мгновение забылся. Потом понял, что стоят они в таком положении около минуты. Перевёл взгляд на Стрижову. Та сосредоточенно и вдумчиво читала, но когда голова молодого человека повернулась к ней, поспешно отпустила его и даже отошла на шаг, зачем-то пряча руки за спину.       – Что? – в свою очередь спросил юноша, ни о чём особенно не думая.       – Нехорошо выглядишь. Расстроенно как-то. Есть хочешь? – робко произнесла она. – У меня мясо есть. Проголодался, наверное. Прости, что весь день не кормила… Как-то даже сама забила на это. Ну, теперь мы с тобой заслужили.       – Не откажусь, – с улыбкой хмыкнул Тим. Никто его никогда не кормил, кроме стариков, у которых он нередко гостил. За это долгое время даже отвык и не ожидал вновь услышать подобное приглашение.       – Тогда иди, – повела уголком рта Даша. – Руки не забудь помыть… Чёрт, Тим! – вдруг возмутилась, глядя на его подбородок. Он непонимающе нахмурился. – Бриться когда начнёшь? И как я раньше не углядела… Позорище. Весь как будто пощипанный. Бомжонок ты, вот кто!       – Ну Даш, не начинай, – картинно поморщился парень, покачиваясь в кресле. Очень он не любил, когда другие начинали придираться к его внешности: и без того, если что не так, чувствовал себя неловко, а эти «указатели» лишь добавляли сверх того. – Я просто забыл, и всё. Так что там с мясом?       – Забыл он, – проворчала приятельница, скрываясь за дверью. – Тебе от меня только еду и нужно. Иди уже, горе луковое.       Холодов тихонько посмеялся. Всё-таки милая она, эта Даша. Хорошая, пусть он на неё порой сильно зол. Приютит, обогреет, накормит. И не заставит молчать, не подавит в нём ни единого слова. Если на то, разумеется, его воли не будет. Ей легче не услышать, чем заткнуть.

***

      Дома парень оказался совершенно ни жив ни мёртв и сразу с порога провалился в абсолютную темень. Родителей опять нет: не предупредили и уехали, это уж наверное. Они так не раз делали – решали, что сын сам справится со всем, что ему одному попадётся; ему надлежало в своё время хорошенько научиться жить без них, что он и сделал и продолжает делать до сих пор. Свет юноша не зажигал: скорее всего, Амина спит, так что не следует её беспокоить. Скинул в прихожей ботинки и оставил их в неясном приступе злости прямо на проходе; по стенке пробрался в свою комнату, с отвращением избавился от одежды и без мыслей бросился на всклокоченную с самого утра постель. Зарылся в одеяле. Тупо уставился в тёмный висящий потолок. Паршиво было.       Тут, совсем внезапно, он ощутил холодное скользящее прикосновение к плечу. Вздрогнул и со стучащим сердцем взглянул на пустое пространство по правую руку от себя. Не таким уж оно было пустым. Из-под одеяла показалось родное чёрно-белое личико, с какой-то растерянной улыбкой и вопрошающим взглядом, и опустилось на подушку рядом. И как он смел не заметить… Молодой человек перевёл дыхание.       – Ты… – проговорил он тихо. – Почему не спишь у себя?       Девушка повела плечом и ближе придвинулась к нему, словно тем самым однозначно отказываясь «спать у себя». Он снисходительно усмехнулся.       – Ты, видно, у нас совсем без комплексов. Ничего не смущает?       Но сестра покачала головой. Вот так, коротко и ясно. Он тоже не хотел врать – ни себе, ни ей. Глупо отрицать, что он думал о ней у Даши. Глупо отрицать, что рад уйти от Даши к ней. Что рад её странному появлению сейчас. Что чувствует что-то необъяснимое, нежное и неумолимое, когда она оказывается рядом. Что притом вообще не чувствует, будто она сестра. Она не может быть ему сестрой, просто не может. Такие девушки не бывают «сёстрами», как и «тётями», и «мамами», и проч. Не умеют ими быть.       – Ну, ладно, – улыбнулся Тим, не сводя глаз с Амины. – Поспим сегодня вместе. Не смертельно, как-никак.       И – закрыл глаза, полностью расслабившись и успокоившись, забыв о давешнем смутном отвращении, что овладело им в прихожей. Всё сейчас не важно, так не важно, так пусто и бестолково… Ведь он теперь не один. Уже отчасти сквозь сон парень почувствовал, как мягкие, чуть суховатые губы касаются небритой горячей щеки. Касаются ещё раз, чуть пониже, и ещё. Так невинно… Жаль, он не видит её лица сейчас. Секунда после – и он уже спит, мерно дыша под толстым одеялом. И она рядом, прижимается, хотя ещё долго не может заснуть, думая о чём-то своём в абсолютной тишине.