Мать его, горизонт

***

Маккри вжимает пальцы живой руки во внутренние уголки глаз и давит так, что под зажмуренными веками вспыхивают пятна. Это воспоминание: оно до сих пор жжет чем-то вроде стыда. Семнадцать лет прошло, или сколько там, а градус этого поганого чувства такой же крепкий. Бывают такие вещи — вспомнишь случайно, средь бела дня, и охота провалиться сквозь землю. Это были времена, когда еще можно было что-то изменить, — так ему теперь думается. Все те первые годы в Blackwatch. Можно было обращать внимание на определенные вещи и правильно их трактовать. Хотя — да, черт возьми, он был молодым идиотом, еще и влюбленным по уши. Наверное, проживи он все это десять раз подряд, выходило бы одинаково. И эти мысли сейчас — совсем не то, что должно быть в голове. Кора мозга не работает ему на руку. Здравый смысл сворачивается в снежный ком и катит в задницу. По-хорошему, такой звоночек лучше не игнорировать. Лучше уехать, хоть бы и назад в Западную Вирджинию. Стереть этот день, как не было. Пока не вляпался и не наделал себе новых воспоминаний — явно не светлых. Светлыми тут, бля, и не пахнет. Он поворачивается, собираясь зайти за Джефферсоном в здание, чтобы побыстрее со всем покончить, ответить на эти ебливые вопросы и уехать, — и натыкается взглядом на мелкие, поблекшие брызги крови, что осели на рубашке Джефферсона на груди. Маккри не видел их, когда они стояли друг от друга дальше, и теперь на мгновение тормозит. Замирает, как дурак. Он должен относиться к этому отстраненно, мысленно цитируя Евангелие: «По делам вашим да воздастся вам». Не выходит. — В чем дело? — спрашивает агент. Маккри переводит взгляд в его внимательные голубые глаза. Лицо у Джефферсона вытянутое, тонкокостное и бледное. Нейтральное выражение ни с того ни с сего кажется холодным. Как змее в морду смотришь. — Ни в чем, — Маккри чуть улыбается. Ни в чем. Ничего удивительного. Ничего выбивающегося из колеи. Вспоминать — это нормально. Не вини себя в том, с чем нихуя не поделаешь. — Мы не отнимем у вас много времени, — повторяет Джефферсон, не без труда открывая тяжелую бетонную дверь — бронированную, с прослойкой из толстой стали, но обшитую потрепанным металлом, чтобы не выделяться на фоне общей разрухи. Он пропускает Маккри внутрь. — Мы лишь хотим расспросить вас о некоторых вещах, которые могут сыграть нам на руку и посодействовать ходу дела. Вероятно, вы можете знать что-то, чего не знает никто другой. — Не уверен, что порадую вас. Маккри проходит мимо него, с удовольствием выдыхая, когда Джефферсон оказывается позади. Одеколон у этого парня беспощадный. Наверняка что-то возмутительно дорогое, нечеловечески брендовое. Как и туфли. Все, что может отличить его от других агентов — что не является частью формы. Туфли, часы, туалетная вода, смартфон и стрижка. Змеиная морда выскоблена так, что в ней можно увидеть свое отражение. Маккри уверен: Джефферсон бреется в барбершопе каждое утро, в одно и то же время. Маккри не сомневается в том, что у него нет ничего, кроме карьеры, дорогого хлама и строгого распорядка дня, а единственное живое место, отличающее его дом от комнаты в дорогом отеле — бар с коллекцией редкого алкоголя. У них все не как у людей, у ЦРУшников. И что в башке — хуй пойми. Маккри чувствует себя в слабой позиции рядом с ним, потому что давно не способен гореть чем-то так, как этот парень — своей охуенно элитной работой. — Зря вы не рассматривали возможность объединиться с правительством, к слову, — будто прочитав его мысли, замечает Джефферсон. — С вашим опытом оперативной работы, службы в специальном отряде. Даже то, чем вы занимаетесь сейчас… Я читал о некоторых ваших делах. Вы явно не ушли на отдых. В чем причина? — он оглядывается со смешком. — Неприязнь к госдеятельности? Маккри хмыкает. — К офисной. А ваши спецотряды… Староват буду для «Красной команды». Да и не приглашают меня, знаете. Джефферсон смеётся. Они идут по первому ярусу к лифтам и лестничной площадке. Лифты не работают. «Тюрьма» находится на втором этаже. Там горит слабый свет — маломощные светодиодные лампы. Два помещения заняты агентами и охраной, говорит Джефферсон, в третьем — единственный заключенный. В холле шаги отдаются гулким эхом. Пахнет застарелым, изжившим себя воздухом непроветриваемого помещения. По мере приближения к лестничной площадке со второго этажа начинает доноситься звук: что-то типа баса. Музыки. Приглушенной. Хуй знает, что. Маккри вновь физически ощущает нарастающую головную боль. — Вы ведь были близки, — говорит Джефферсон. — Я был одним из десятков агентов под его руководством в «Blackwatch». — По нашим данным, ваши отношения выходили за рамки отношений командира и подчиненного, и довольно-таки далеко. Ну разумеется, они сунут в это нос. Его, вроде как, для этого и позвали. Все равно, сука, бесит. Маккри останавливается перед самым лестничным пролетом. Оглядывается на Джефферсона. — И что это должно значить? Джефферсон останавливается тоже. Торопится выдать примиряющую полуулыбку. — Вы были близки, — повторяет он. — Рейес стремился не заводить друзей в «Blackwatch», он был для этого слишком занятым. И деятельность его была слишком секретной. Даже если кому-то хотелось, порог входа был очень высок. Тем не менее, вы его преодолели. Он ведь спас вас от тюрьмы? Маккри пожимает плечами. — Так мы познакомились. Я был членом банды «Deadlock» в юности. Когда «Blackwatch» накрыл нашу базу, он пожалел меня, как самого младшего. Дал выбор: тюрьма или работа в его отряде. Подобрал щеночка. — Очевидный выбор. — Очевидный, — кивает Маккри. — Я вступил в «Blackwatch», но мне было семнадцать, я мало что умел и мало что понимал. Рейес тренировал меня, пытался дать подобие воспитания. Когда я повзрослел и научился всему необходимому, он прекратил меня опекать. Чем ближе дело шло к развалу «Overwatch», тем меньше мы пересекались. В последний год я его даже не видел. До взрыва. — Я понимаю, — соглашается Джефферсон. Прищуривается, изображает задумчивость. И продолжает — не спрашивает, а утвердительно говорит: — но ведь у вас была сексуальная связь. В течение некоторого времени. Маккри представляет, как Джефферсон, в его брендовых туфлях, со свежим маникюром, в идеально выглаженной рубашке и форменном пиджаке, источающем аромат дорогого парфюма, занимался этим. Просматривал гигабайты уцелевших записей с камер на базе «Overwatch» двадцатилетней давности, выискивая улики. Как он опрашивал выживших техников, охранников и уборщиц. «Когда прибирались в мужской раздевалке, вы не находили ковбойскую шляпу в шкафчике коммандера Рейеса?» «Осуществляя видеонаблюдение, случалось ли вам замечать, как коммандер вступает в связь с молодым подчиненным?» «В каких позах они это делали, вы можете перечислить? Важна каждая деталь. Это дело ЦРУ». Маккри усмехается себе под нос. — Вряд ли это стоит упоминания. Я знал о нем не нем больше, чем кто угодно. Может, и меньше. Огласка наших отношений запятнала бы его карьеру. Так что, при всем моем энтузиазме и бесспорной красоте, — Маккри делает небольшой реверанс, — меня быстро попросили на выход. Джефферсон поджимает губы. На его выхолощенном лице сложное выражение, будто он уловил нестыковку. — В чем дело? — спрашивает Маккри. — Вы надеялись, что я бывший муж, с которым у него дом и трое детей? — Нет. Маккри наблюдает за ним, и ему вдруг кажется, что на нем прямо сейчас отрабатывают психологические приемы, которым обучены агенты ЦРУ. Манипулировать. Оказывать давление. Втираться в доверие и бить по больному так, чтобы это не выглядело ударом. Все вот это дерьмо. Хрен знает, откуда взялось это чувство. — Мы полагали, что вы единственный человек, к которому самый известный и неуловимый террорист «Когтя» когда-либо был неравнодушен. Что вы можете оказаться его слабым местом — потому что больше у него их нет. Поверьте, мы проверили хорошо. Мы умеем это делать. Хочется сказать: «Вы себе льстите». Потому что, если и есть у Рейеса слабое место, то это явно не Маккри. Это одна девушка — женщина уже, пожалуй. Может быть. А может, и она давным-давно отправилась нахуй. Жнец — это давно не Рейес, насколько Маккри может судить по тому, что знает. А не знает он ничего. Существовал ли Рейес вообще, или это прозвище, а имя — как-раз таки Жнец, — вопрос открытый. И ответ Маккри не интересен. Честное слово. — Что, — говорит он, — расскажете мне, как его пытали? — Не думаю, что этот рассказ выбьет из вас слезу. Я уже объяснял: физическая боль нисколько не стимулирует его говорить. Мы могли бы на год подвесить его за руки к потолку, смысла в этом не больше, чем если бы мы налили ему чаю и просто попросили все рассказать. Маккри присвистывает. — Тогда почему на вашей рубашке свежая кровь? Если пытать его так бессмысленно. Джефферсон отворачивается и опирается на лестничные перила. Молчит. Маккри понимает. Джефферсон не может реализовать чувство профессионального недоеба. За шесть лет его яйца стали как гири, тянутся за ним по земле. Наконец, воздержание окончено, но оргазма не получается — его террорист не дает ему кончить. Не дает с ликованием спустить прямо из окна офиса в Лэнгли куда-нибудь на цветочные клумбы. Завершить блистательное дело, которое сделает его самым знаменитым и восхваляемым сотрудником ЦРУ. Которое обеспечит ему славу на всю оставшуюся жизнь. Его имя будет в учебниках, в списке легендарных агентов, в биографиях, в тоннах публицистики о крахе «Когтя». Должно быть, он сбивает себе кулак в бессильной ярости от мысли, что всего этого может не случиться. — Знаете, у террористов бывают семьи, — говорит Джефферсон. — Дети, родители, любимые люди. Мы нашли вас. Слабое место, старая связь, любовь — это хорошая находка. — Господи… — Маккри уже не выдерживает. Подавить смех реально трудно. — Какое, нахрен, «слабое место». Какая, нахуй, «любовь». Найдите всех блядей, что он трахал в жизни, приведите сюда, расставьте в шеренгу и стреляйте им по коленям. Можете им пушки ко лбам приставить. Я не знаю, когда именно он стал работать с «Когтем», но хладнокровным убийцей, живущим войной, он был всегда. У него даже слова такого не было в лексиконе: «любовь». Джефферсон смотрит на него со змеиным спокойствием. Когда он хмыкает и улыбается, во взгляде нет и следа от этой улыбки. — Мы демонизируем террористов. Это нормально. В таких вещах действительно легко упустить человеческий фактор. Он не был «хладнокровным убийцей», он был военным — в те времена. Непростым, с историей, может, с парой-тройкой ПТСР, но с его лексиконом все было в порядке. Маккри не моргает, почти не дышит. Смотрит на Джефферсона, как на Джима Керри в «Шоу Трумана». Бедные, блядь, спецслужбы. Ведущему дело агенту не хватило фантазии, как заставить человека говорить. Подвешивание, ложное захоронение, коробка с насекомыми, бессонница, пытки водой, унижения, спуск собак — и что там еще есть, да чего только нет в арсенале ЦРУ, бережно собранном по средневековым методичкам; у них невиновных по пять лет дрючат так, что выпускают инвалидами, давшими письменное признание во всей хуйне на свете. И, подумайте, ничего не сработало, пришлось прибегнуть к любви. Маккри думает: «Да ну ебаный стыд». И ржет. — Вы все еще питаете к нему чувства, — говорит Джефферсон. — Как видите, мне не составило труда это выяснить. — Что, по физиогномике? — интересуется Маккри. — Прошли курс повышения квалификации по направлению «блядская Санта-Барбара»? Джефферсон вежливо усмехается. Десять лет назад Маккри пропахал бы этой усмешкой пару акров земли. Сейчас думает: «Ладненько. Пора и честь знать». Питает он чувства. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться. Когда тебе кто-то разрушил жизнь — звучит, конечно, драматично, будто он какая двадцатилетняя примадонна, но так бывает, что жизнь разрушается, как то взорванное задание, а ты сиди, собирай — ты будешь питать чувства. Чувство ненависти. Ощущение зуда в пальцах: до револьвера. До чего угодно, чем можно убить. Маккри мало понимает в «любви», но вряд ли это она. — С Рейесом было куда сложнее, приходилось даже привлекать свидетелей со стороны, но вывод тот же, — то ли птичка щебечет, то ли Джефферсон говорит. — Все мы люди. Думаю, вам имеет смысл рассмотреть вероятность, что я не ошибаюсь. — Угу. Рассмотрю. По пути на улицу, шаря в кармане в поисках портсигара, Маккри врезается плечом в бетонный косяк. Чуть не замахивается железной рукой, чтоб вырвать его с мясом, но сдерживается. Нервы крепкие стали — немного болтаются, но жить можно.

***