Я буду рядом.

POV Роман — Малиновский, если ты прямо сейчас не заведёшь эту чёртову машину, роды у меня будешь принимать лично ты! — время на часах было 3:17, я так хорошо спал, даже не подозревал, что сон прервут роды Юлианы. Спокойно, Малина, спокойно, она тоже нервничает! — Так, щас, щас, щас, надо сначала взять сумку, мне одеться и… — Юлиана не дала договорить. — Мне насрать на сумку и на то, что ты в трусах. Рома, быстро заводи машину, я не могу это терпеть! Потом привезёшь! — Виноградова так больно схватила меня за руку, что я невольно вскрикнул. — Дыши, помнишь как учили? Вдох-выдох, вдох-выдох, сейчас поедем,— но этими словами я, скорее всего, больше успокаивал себя,— всё под контролем! — Я с тобой. Всё нормально. Мы сейчас поедем, всё… всё под контролем. Под контролем, ага. У кого? У меня, который не может найти сумку, потому что решил вчера «потом поставлю её к двери»? У меня, который мечется между коридором и спальней, не понимая, что важнее — метнуться вниз и завести машину, измерить время между схватками или просто держать её за руку? Я метаюсь по квартире, и каждое движение кажется неправильным. Вода. Ей нужна вода. Или не нужна? Говорили, лучше не пить много. Где зарядка? Телефон сядет по дороге — всё, паника, не дозвонюсь врачу. Паспорт. Документы. Где эта папка, чёрт бы её побрал? Снова её стоны из спальни — и меня будто током бьёт. Я бросаю всё и бегу к ней. Мне плевать на паспорта, деньги, хоть в трусах поеду, хрен бы с ним. Она лежит на боку, вцепившись в простыню, лицо мокрое, губы дрожат. — Схватка? — спрашиваю снова, как идиот, будто это может быть зубная боль. — Нет, блять, щекотно, бык-осеменитель недоделанный! — огрызается, и в этом столько ярости, что мне стыдно за свой тупой вопрос. Сажусь рядом, она хватает меня за шею, почти душит, дышит мне в ухо — горячо, прерывисто. Я считаю вдохи вместе с ней, как на курсе учили, но всё смешалось, ритм сбивается, беру на руки и несу к машине. Только бы доехать. Только бы без осложнений. Только бы врач попался нормальный. Только бы…. Список бесконечный, и в каждом пункте — слово «только бы». Заводя машину, написал Катюхе, что Юлька рожает и скинул адрес, надеюсь, она приедет вовремя. Посмотрел на себя в зеркало и поймал своё отражение в нём. Взъерошенный, глаза красные, челюсть сжата. Я себя не узнал. У этого Малиновского в зеркале нет ни капли того «сильного, спокойного» мужика, каким я планировал быть. Это чувак, который отчаянно пытается не развалиться. Я выгляжу не как герой, не спокойный отец, а просто напуганный мужик, который хочет, чтобы кто‑то взрослый пришёл и всё решил за него. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на Юлиану, как она, а между нами вдруг мелькает мысль: «Это всё по‑настоящему. Уже нет пути назад. Сейчас в нашу жизнь зайдёт третий человек. Маленький. Наш. И я — отец». И почему‑то эта мысль не радует… Потому что я понимаю: я не готов. Вообще. Никак. Сейчас бы мне самому к чьему‑нибудь плечу прислониться, а я тут должен быть опорой. Снова схватка. Она орёт. Я не думал, что она может так кричать. Не от злости, не обидел я её — просто боль. И я ничего не могу сделать. Ничего. Ни укол, ни кнопочку нажать, чтобы «поменьше, пожалуйста». И это чувство беспомощности просто разрывает. Я ловлю её взгляд между схватками — там столько веры в меня, будто я реально что‑то решаю. И от этого становится ещё страшнее. Потому что я знаю: я не врач, не спасатель, я просто Рома, который трясётся от ужаса, но делает вид, что всё под контролем. Мы приезжаем на место, около роддома стоит Катя и Жданов. Жданов? Черт с ним, разберусь позже. Я боюсь дотронуться до жены, боюсь сделать хуже, боюсь, что если потороплю — будет больнее, если замедлюсь — не успеем. Время будто бы сжалось. — Я помогу,— подхватывает Андрей и помогает мне довести Юлиану до палаты. — Я попробую дозвониться до врача,— вторит Катя, — Андрей, потом найди меня около регистратуры. В коридоре Юлька хватается за стену — очередная схватка. Я стою рядом, как столб, и не знаю, куда девать руки. Погладить по спине? Обнять? Отойти? Ей сейчас мои касания помогают или раздражают? Я не понимаю. Я вообще ничего не понимаю. — Женщина,— кричит Жданов,— Вы видите, что мы рожающую девушку привели. Вы можете определить её в палату? — Да, да, назовите фамилию,— засуетилась медсестра, — а также документы для оформления. А вам,— она смотрит на нас с Юлькой, — на второй этаж, двести первая палата. Доктор… — Доктор будет в течение часа,— влетает Пушкарёва,— Ром, документы где? — В машине,— растерянно ответил я. — Андрюш, помоги Роме отвести Юлиану, я оформлю, потом присоединюсь к вам. Мы выходим на лестницу, и просто смотрю как вкопанный. Внезапная мысль, что в считанные часы я буду папой не дает мне покоя. — Ромыч! Ро-мыч! — пытается дозваться до меня Андрей, — иди возьми себе кофе, взбодрись, потом приходи. — Жданов подхватывает Юльку на руки и уносит. В голове мелькают самые тупые мысли: что же я за муж такой, который не может поухаживать за своей женой? Я точно не справлюсь. Я не смогу принять ребёнка, не смогу правильно что‑то перерезать, не смогу… И тут же сам себя режу: «Заткнись. Это не про тебя. Сейчас вообще не про тебя». И в этой мешанине страха, вины, адреналина и любви вдруг всплывает ещё одна мысль: а каково ей? Если мне, здоровому мужику, просто от того, что я смотрю на это со стороны, так страшно, что трясёт, то что там у неё внутри? Она же в эпицентре событий! И меня накрывает какое‑то дикое желание быть рядом максимально близко. Не для вида, а по‑настоящему. Быть тем, кто держит её за руку, когда больше никто не может. Хотя Юлиана была против парных родов, она переживает, что у меня пропадет к ней любовь… Я, может, и не готов. Может, и не знаю, что делать. Но я знаю одно: я не отойду ни на шаг. Буду слушать её крики, смотреть в её глаза, держать, когда ей будет казаться, что она не справится. Даже если внутри я сам разваливаюсь на части. Я должен быть её опорой. Я должен оправдать себя в том, что могу называться главой семьи! Возвращаясь в палату, увидел, что моя жена всё ещё мучается от схваток, но рядом с ней сейчас Катя и Андрей. Каждый раз, когда у неё начинается очередная схватка, у меня внутри всё сжимается, как будто это бьёт по нам обоим. И я понимаю: это, наверное, и есть тот момент, когда ты по‑настоящему становишься отцом. Не когда покупаешь кроватку, не когда придумываешь имя. А вот здесь — среди ночи, босиком на холодном полу, с трясущимися руками и дикой паникой — но остаёшься. Не бежишь. Не прячешься. Просто остаёшься рядом. И я подхожу к ней, беру её руку и повторяю как заклинание: — Я с тобой. Слышишь? Я с тобой. Всё будет. Главное — ты. Главное — ты. А внутри маленький, испуганный я всё ещё шепчет: «Пожалуйста, пусть с ней всё будет хорошо. Пожалуйста. Хоть кто‑нибудь там, наверху, пусть всё будет хорошо». — Ром,— Катя кладёт руку на моё плечо,— не переживай. Всё будет хорошо. Медсестра уже была, сделали анестезию, Юлиана какое-то время поспит. Успокойся, не происходит ничего страшного, всё хорошо, главное будь рядом с ней! Я пойду дожидаться врача внизу. — Мне пойти с тобой?— подорвался Жданов. — Думаю, ты сейчас нужнее своему другу, если ты ещё помнишь, что он у тебя есть. Юлиана заснула, а Андрей внезапно начал: — Слушай, когда Катенька была беременна, у нас, мне кажется, было самое замечательное время. Мы были так близки, как далеки сейчас… Но я по началу вёл себя достаточно абстрактно. Иногда я ловлю себя на том, что просто сижу в темноте, слушаю, как Павлик сопит в кроватке, и перематываю всё назад. Как будто фильм. От самого начала. Мне так не хватает моего сына, Ром. Мне так не хватает той нормальной жизни, которая была у нас с Катей… Её беременность тогда мне казалась чем-то далёкой. Знаешь, две полоски на тесте — и все вокруг: Поздравляем!, а я стою с этим тестом в руках и думаю: «И что теперь? Я вообще готов?»,— тяжело вздыхает Жданов, переводя взгляд на спящую Виноградову,— хорошо помню тот вечер. Катя вышла из ванной бледная, как стена, молча протянула тест. И вот это её молчание… В нём было всё, что свойственно Катьке: радость, страх, надежда, тысяча вопросов. Я тогда обнял её, сказал, что справимся. И в ту же секунду испугался своих же слов. Потому что не понимал, как именно мы будем справляться,— Андрей на какое-то время замолчал, а мне захотелось, чтобы он скорее продолжил свой рассказ, ведь, честно говоря, он никогда ещё ТАК мне не открывался,— Первое время всё казалось почти обычным. Ну да, Катя стала чуть более уставшей, чуть более эмоциональной. Я даже радовался — думал, что всё будет так, как в кино: милые фото УЗИ, объятия, смех, выбор имён. Но реальность оказалась сложнее и… честнее, что ли. Токсикоз по утрам. Я слышал, как она встаёт ни свет ни заря, как её рвёт в ванной, а я лежал и ненавидел себя за то, что первые секунды думал: «Только бы ещё чуть‑чуть поспать». Потом вскакивал, приносил воду, держал за плечи. Она отмахивалась: «Иди, я сама». А я чувствовал себя лишним. Как будто моё участие не по‑настоящему, а так, для вида. Потом эти дурацкие анализы, очереди, врачи, миллион новых слов, которые я раньше в жизни не слышал. Превышены, недостаточны, наблюдаться, контроль — я сидел под кабинетами, смотрел на женщин с животами и всё время думал: как они ходят так спокойно? Почему мне так страшно, а они будто привыкли? Самое тяжёлое было наблюдать, как меняется Катерина. Не только внешне — это-то как раз было даже красиво. Живот рос, черты лица смягчались. Но внутри… Я видел, как она переживает за каждое шевеление. То их мало, то их слишком много, то не там, то не так. И всякий раз она смотрела на меня вопросительно, а я делал вид, что уверен: «Всё нормально. Ты же у меня сильная». Хотя внутри только одно: «А вдруг нет? А вдруг я просто вру, чтобы нас обоих успокоить?». Я помню первое УЗИ, когда уже видно человечка, а не вот эту непонятную точечку. Мы сидели в темноватом кабинете, на экране что‑то серое, мерцающее. Врач показывает: — Вот головка, вот ручки — и в этот момент меня реально прошибло. Он не абстрактный. Он — есть. Живой. Двигается. И это происходит внутри неё. А я начал переживать: вдруг сквозняк? Что, если Катя заболеет? Как её лечить? Запомнился период, когда у неё начала болеть спина. Живот уже приличный, спать неудобно. Ночью она ворочалась, вздыхала, иногда тихо материлась в подушку. Да,— усмехается Андрей,— сам был в шоке, когда услышал мат из её уст. Я просыпался от скрипа кровати и этого её тяжёлого вздоха. И во мне боролись два человека: один — уставший, которому завтра на работу; другой — тот, который должен встать, сделать массаж, подложить подушку, принести тёплую воду. И если честно, я не всегда выбирал правильно. До сих пор помню пару ночей, когда я сделал вид, что не услышал. Стыдно ли мне? Да. Особенно понимая, что Паши с нами больше нет. Если бы я мог, я бы всё исправил, Малина, исправил бы! Потом началась эта странная подготовка. Курсы, лекции, видео про роды, которые я смотрел, застыв с каменным лицом. Внутри только вспыхивало: Я туда вообще поеду? Я выдержу это видеть? Было так мерзко смотреть на то, как на свет появляется прекрасное. На курсах всё красиво: правильное дыхание, партнёр у головы, всё по плану. А в голове — куча картинок из фильмов, где всё орут, врачи бегают, кровь, паника. Со всеми этими событиями Катюшка параллельно выбирала одежду, спорила со мной про цвет коляски, раскладывала по комодам эти крошечные носочки. И каждый такой носочек был напоминанием: обратного пути нет. Этот кто‑то маленький реально появится. Самое странное, что я постоянно колебался между радостью и страхом. Мог сидеть, держать руку на её животе, ловить шевеления и улыбаться как идиот. А через час прокручивал в голове худшие сценарии: А если что‑то пойдёт не так на родах? Если придётся выбирать, кого спасать? Если ребёнок родится больным? Если я не справлюсь? Эти мысли, как тараканы, лезли в голову, особенно ночью. И вот роды,— Андрей прикрыл глаза, перевёл дыхание и продолжил: Эта ночь, точнее — это утро, когда она села на кровати и сказала спокойным, каким‑то даже деловым голосом, наверное не хотела меня пугать: НАЧАЛОСЬ! Я был уверен, что в этот момент соберусь и буду чётким, просто встал как вкопанный. Смотрел на неё и не мог понять: как началось? Сейчас? Уже? Точно ли? Потому что мы несколько раз приезжали в роддом с сумкой, а схватки оказывались ложными. Дальше всё как в тумане. Схватки, таймер на телефоне, попытки вспомнить, что там говорили про интервалы. Её лицо, искажённое болью. Мои бессмысленные фразы: Дыши, всё хорошо, — хотя было очевидно, что ни ей, ни мне сейчас нихера не хорошо. По дороге в роддом я сидел рядом и считал вдохи вместе с ней. Такси качало, за окном серое утро, город только просыпается. А у нас внутри — как будто бы конец одной жизни и начало другой. И я чувствую, как меня трясёт, хотя я стараюсь держаться. Она заметила, усмехнулась сквозь боль: – Ты чего такой белый?– я тогда выдавил: – У тебя дела посерьёзнее–, и она, представь, даже улыбнулась. В этот момент я понял, насколько она сильнее меня. В очередной раз, Ромио, в очередной, сука, раз, вот эта хрупкая на вид девушка, утёрла мне нос. В роддоме время как будто бы перестало существовать. Коридоры, запах лекарств, медсёстры, краткие фразы. Её увозят, меня оставляют заполнять бумажки, и это самое ужасное чувство — когда тебя отделяют от самого важного человека и говорят: ждите! А что значит ждите, когда там, за стеной, может решаться всё? Когда меня наконец пустили к ней, я уже был как выжатый лимон. Она — другая. Не та, привычная. Вся в этой боли, в каком‑то особом состоянии, даже не могу объяснить. Я держал её за руку и чувствовал, как она сжимает её до хруста. И в каждом этом сжатии было просьба не отпускать её. Я много раз потом пытался вспомнить, о чём именно думал в тот момент, когда Павлуша вот‑вот должен был появиться. А там ничего чёткого. Только каша из лишь бы живой, лишь бы с ней всё хорошо. Я не геройствовал, не представлял, как буду плакать от счастья. Я просто хотел, чтобы это прекратилось, чтобы её перестало ломать от боли. И потом — крик. Тот самый первый крик. Он не был как в фильмах — красивый, чистый. Он был резкий, какой‑то хриплый, чужой. Я стоял, смотрел и не мог поверить: вот он. Маленький, красный, сморщенный. Наш. Мой! Я поймал себя на том, что руки трясутся сильнее, чем раньше. Не от вида крови, не от усталости — от осознания, что всё. Уже нельзя передумать, нельзя отмотать. Это мой сын. Моя ответственность до конца моей жизни. А она лежала, бледная, вымотанная, и спрашивала только одно: «С ним всё нормально?» Не «со мной», не «что там было» — только о Павлике. В тот момент я понял, что все эти месяцы я тоже был беременным. По‑своему. Не телом — мозгом, нервами, да вообще чем угодно. Я носил в себе страхи, сценарии, надежды. И роды были и моими тоже — не физически, а внутренне. Что‑то во мне тоже порвалось, сломалось и одновременно родилось новое. Я часто отмахивался от её страхов. Как иногда злился на её слёзы, потому что я тоже устал. Как старался всё разрулить шутками, вместо того чтобы просто сесть рядом и посидеть в тишине, обнять. Я вспоминаю, как боялся не справиться, а сейчас понимаю: справляться — это не про то, чтобы всё знать и всё уметь. Это про то, чтобы не сбежать. Быть рядом, когда страшно, когда больно, когда непонятно. Не всегда красиво, не всегда правильно, но — рядом. И, знаешь, если бы мне сейчас сказали: — Вернись и проживи всё это снова — со страхами, с бессонными ночами, с паникой, с чувством собственной никчёмности рядом с её силой — я бы согласился. Потому что именно в этом всём я впервые по‑настоящему понял, что такое «мы». Я хотел было что-то ответить, но тут уже проснулась Юлиана: — Да Жданов, но что ж ты такой сукой стал? А Андрей ничего не ответил, просто молча вышел из палаты и отправился, видимо, на поиски Кати. — Я даже не думал, что он может быть таким сентиментальным,— сказал я Юлиане. — Да уж, Ром, сама бы не подумала. Есть же что-то светлое в его башке. Когда он свернул не туда?! Потом мы ещё какое-то время побеседовали с Юлькой, а потом зашел врач. И понеслось. Юльку забрали в родзал, а на меня так повлиял Андрюхин монолог, что я решил: буду со своей женой рядом даже в такой момент! Юлиана сопротивлялась, но потом поняла, что это бессмысленно. Я не уверен в правильности своих действий, но знал точно, я нужен ей. Им. Двоим. Мысли скачут. Господи, как жалко её. Как страшно за неё. Это правда настолько больно? Конечно, больно, идиот, посмотри на неё. Как она терпит? Откуда в ней вообще столько сил? Я бы уже орал благим матом и требовал наркоз, а она — сжала зубы и дышит, слушает акушерку. Она сильнее меня в сто раз. Только бы не осложнения. Только бы не экстренное кесарево. Только бы все эти истории из интернета остались историями из интернета, а не про нас. Как же тут жарко… Не упасть бы сейчас в обморок — стыдно же будет на всю жизнь. Так, не смотри туда, где кровь. Смотри только ей в глаза. Твоё дело — здесь, рядом с ней, не возле врачей. Они своё знают, ты — нет. Твоя задача — быть её опорой, а не ещё одним пациентом. Когда врачи говорят: «Отлично, ещё немного, головка пошла», — мне хочется одновременно сбежать и наклониться посмотреть. Смотреть нельзя. Тебе говорили, Малина, не надо. Ты потом эти картинки из головы не выкинешь. Сиди у головы, держи руку. Ей сейчас не нужен твой интерес, ей нужно твоё плечо. Но, чёрт… там сейчас рождается мой ребёнок. Наш. Прямо сейчас. В нескольких сантиметрах от меня. Это вообще реально? Как это вообще возможно? Мы же ещё недавно просто выбирали сериал на вечер, а теперь у нас человек появляется. Вдруг наступает момент тишины, приходит минута, две, три — родильный зал озаряет детский плач. — девочка, 59 сантиметров, 3,040 кг. Девочка! Моя принцесса! Теперь у меня их две! Юлиана такая красивая сейчас, хоть и, казалось бы, не до красоты. Какая же она родная. Господи, лишь бы её не потерять. Если надо — заберите у меня всё, что угодно, только не её и не ребёнка… Я боюсь трогать дочь! Вдруг сломаю? Как вообще можно отвечать за такую крошку? И почему она так орёт? Значит, живая. Живая — уже хорошо. Сколько пальцев? Нормально ли всё? Врачи не паникуют — слава богу. Жена спрашивает: – С ней всё хорошо? — даже не про себя. Конечно, она про дочь… Она уже мама. А я… Я ещё догоняю это чувство. Но оно уже накрывает. Медленно, но накрывает. Я смотрю на неё — вымотанную, бледную, но улыбающуюся, когда ей показывают малыша. И в голове появляется впервые за всё время ясная, очень простая мысль: — Мы это сделали. Мы родители. Теперь всё будет иначе. Я буду рядом. Всегда.