Я буду рядом.

POV Катя В квартире темно. Я специально не включаю верхний свет — максимум торшер в углу, но и его решаю оставить выключенным. Плотные шторы почти не пропускают свет из подъезда, только редкие блики фар проезжающих машин иногда скользят по стенам. В комнате тихо, слышно только, как что-то гудит в соседней квартире и тикают часы на кухне. Воздух какой‑то застоявшийся, будто квартира застыла вместе со мной. Андрей уехал. Сказал сухо, куда и зачем, я уже даже не переспросила — сил не было, но оно и понятно куда. Утешать уволенную Тропинкину. Дверь за ним хлопнула, и сразу стало как‑то пусто, но не до конца — больше как будто освободилось место для того, чего я давно боялась. Я походила по комнате, бессмысленно переставляя кружку с места на место, потом взяла телефон. Набрала номер, стёрла. Набрала снова. В третий раз всё‑таки нажала на вызов. — Алло… Олег? — Мой голос прозвучал тише, чем я ожидала. Он будто ждал. В его интонации было это узнаваемое, лёгкое «ну наконец-то». Он повторил своё предложение — спокойно, уверенно, как что-то уже решённое. А я слушала и чувствовала, как внутри всё сжимается и одновременно отпускает. Я согласилась. Слова сорвались как-то слишком просто: — Я согласна. Но… у меня есть условие. Я озвучила его, чётко, почти без эмоций. Как будто говорю не о себе. Он выслушал, помолчал пару секунд и сказал: — Хорошо. По рукам. Когда звонок закончился, в квартире стало ещё темнее. Я не стала включать свет. Просто опустилась на край кровати, какое-то время сидела, уставившись в чёрный прямоугольник выключенного телевизора, и слушала, как в трубке уже давно тишина. Катя, что же ты сделала? А с другой стороны, родители Андрея решили дистанцироваться от меня и передали свои пожелание через Кристину. Мол, я угробила Павлика, не смогла его сберечь и мне теперь это всё расхлёбывать. А они уезжают в Лондон с Женей, сына у них нет, но хотят теперь заняться воспитанием Жени. А мне? Мне всё равно. Мне просто хочется расквитаться с этим Ждановым и забыть о них, как о страшном сне. Маргарита пыталась стать для меня мамой, но её хватило ненадолго. Да, она помогала мне когда-то, когда я была в больнице, даже пыталась сосватать с Сашей. Но оказывается, все её надежды были на то, что я буду продолжать клясться в вечной любви к Андрею, что я смогу его простить. Но разве можно простить Андрея за всё, что он мне сделал? Андрей даже перестал общаться с Романом… Проматываю разговор с Кристиной, где я прошу её увезти Киру с семьёй и Сашку куда-нибудь далеко, чтобы они не мешали мне. Она говорила, что это дурацкая идея, что потом Саша догадается обо всё и тогда он убьёт сначала Крис, потом меня. Но когда это случится. Надеюсь к тому времени уже всё разрешится. Теперь… а теперь я сижу в ванной, на полу, спиной прислонившись к холодной стене. Свет здесь всё-таки включён, но почему-то неприятный. Он режет глаза, делает всё слишком реальным. В руках у меня тест. Две полоски. Чёткие, без сомнений. Я смотрю на них уже не первый раз, но каждый раз будто в первый. В ушах звенит. Я не плачу. Слёз нет. Есть только какое-то странное онемение. Будто меня вытащили из моей жизни и посадили смотреть фильм про какую-то другую женщину, у которой в руках тест с двумя полосками, муж-козёл куда-то уехал, Лосев согласился на её условия, а она теперь сидит на холодной плитке и не понимает, что с этим всем делать. Я машинально перевожу взгляд с теста на свои колени, на свои руки, снова на эти две полоски. Слово беременна не укладывается в голове. Оно как чужое, слишком большое, не помещается внутрь моей обычной жизни, в эту тёмную квартиру, в несказанные фразы, в недоговорённости, в Андрея, в Лосева, в мои условия… Я сижу и просто… ничего не чувствую. Как будто нажали паузу. Чей это ребёнок? Так ли я хочу аборт? Только тест в руках — реальный, тяжёлый, липкий от моих пальцев. И две полоски, от которых уже не отвернуться. Или отвернуться? От нескончаемого потока мыслей меня отвлекает звук на телефоне. Поднимаюсь, беру телефон и вижу СМС-ку от Александра. Открой дверь, иначе я подниму шум. Что? Он не улетел? Но ведь пару дней назад Кристина сказала, что они собрали вещи и Воропаев едет с ними в Египет. У меня же нигде не включён свет, попробую отсидеться. Снова уведомление. Я знаю, что ты в доме. Пушкарёва, не заставляй меня ломать дверь!!! Боже, да почему никто не может оставить меня в покое, пока есть возможность побыть одной! Поднялась с пола, тест спрятала в тумбочку, главное не забыть его оттуда убрать, чтобы Андрей ничего не заметил, пошла открывать дверь. На пороге стоял разъярённый Воропаев. И от него как-то странно пахло. Алкоголь?! — Ну? Мы так и будем стоять на пороге или ты всё-таки пригласишь меня войти? — он был явно не в духе. Кристина… Эта засранка всё рассказала ему? Надеюсь, что она хотя бы не ляпнула ему про беременность. — П…проходи, кухня там, — я дождалась, когда он снимет пальто, но Александр прошёл во все оружие и плюхнулся на кресло. — И? Как дела? Как там у вас любовная жизнь со Жданчиком? — скалится Воропаев, — может познакомилась с каким-то другим мужчиной, который сделал тебе какое-то предложение? — Саш, я не понимаю о чём речь, — зря я пытаюсь выставить себя глупенькой, ему это совершенно не понравится сейчас. — Ооо, не понимаешь? Лосев Олег, о чём говорят тебе эти данные? Почему ты сразу мне не сказала, что он связывался с тобой? И главное, ЧТО он тебе предлагал? Я не заслуживаю от тебя правды? Я, блять, совсем не заслужил твоего доверия, чёртова ты Пушкарёва? — Не смей орать на меня! — в первый раз вижу Сашу таким. — Что, зубки прорезались? Научилась отвечать? А со Жданчиком как, всё также молчишь или отпор заслуживаю только я? — он не сводит с меня глаз. — Саша, не надо так, прошу тебя, — я хотела подойти к нему, но он резко вскочил со своего места. — Ты вообще в своём уме была, когда всё это затевала? — Александр еле держится на ногах, говорит громко, немного заплетаясь. — Египет, блять… с моими сёстрами… без меня вообще спросить не догадалась? — Саш, не кричи, дай мне объясниться… — я стараюсь говорить спокойно, но голос дрожит. — Ты сам говорил когда-то, что хочешь сменить обстановку. Я подумала… — Ты подумала? — он зло смеётся. — Кать, а ты умеешь это делать, когда думать РЕАЛЬНО надо? Ты даже про Лосева мне не сказала! Про Лосева, Катя! Какого чёрта ты вообще решаешь за меня, с кем и куда мне ехать и что делать? — Про Лосева я не рассказала, потому что знала: ты взорвёшься, — сдержанно отвечаю я. — Ты и так на пределе, я не хотела тебя лишний раз беспокоить, потому что понимаю, как остро ты переживаешь моё временное проживание с Андреем. — А вот сейчас взрываюсь, видишь? — он резко перебивает. — Ты скрыла от меня, что он звонил, приглашал тебя на встречу. Скрыла, Кать! Ты понимаешь, как это звучит? — Я не скрыла, я… отложила разговор, — я заговариваюсь и сразу понимаю, как это звучит. — Саш, я хотела сначала разобраться сама, чтобы тебе лишний раз не… — Не нервировать меня? — он делает шаг ко мне ближе, запах алкоголя бьёт в нос. — Ты меня, по-твоему, чем сейчас занимаешься? Успокаиваешь? Я должен тебе спасибо сказать за Египет и за Лосева в придачу? — Не переворачивай, пожалуйста, — я отступаю на полшага. — С Египтом я хотела сделать тебе лучше. Ты выгорел. Ты ходишь, как тень. Я подумала, что Кристина и Кира тебя вытащат из этого… — Сёстры?! — он поднимает голос ещё сильнее. — Ты вообще представляешь, как это выглядит? Я прихожу домой, а мне говорят: «Саша, ты летишь в Египет с нами, всё уже решено». Как школьнику, которого отправили в лагерь! — Я не ребёнка из тебя делала, — устало произношу. — Я пыталась хоть как‑то вмешаться, пока ты сам себя добиваешь. Ты не спишь, не ешь, работа, этот чёртов Лосев, вечные разборки… Я испугалась, понимаешь? — Испугалась? Так ты ко мне подойди и скажи: «Мне страшно», — Саша тычет пальцем себе в грудь. — А не устраивай квест: молчи про Лосева, а Сашу тихо выпихнем в Египет, пусть там остывает. Охрененный план, Кать. Я на секунду замираю. — Кто тебе сказал? — тихо спрашиваю я. — Да неважно уже, — машет он рукой. — Важно, что не ты. Ты. Не. Сказала. Про. Лосева. И решила заодно, в довесок, что у тебя есть право паковать мои чемоданы и раздавать мои билеты. — Я билеты купила, потому что ты бы в жизни сам не решился оставить меня на какое-то время, чтобы Я САМА решила какие-то вопросы! Я не маленькая! Я учусь защищать себя самостоятельно, — отбиваюсь я, — я не хочу, чтобы ты рушился из-за моих бесконечных проблем. — Так дай мне рухнуть, если я хочу, — выкрикивает Александр. — Это моя жизнь, ты понимаешь? Моя. Не твой проект по спасению Александра из болота. — Я не спасаю проект, как ты выразился, я хочу, чтобы близкие мне люди не страдали. Хватит, и так было слишком много потерь. Я люблю тебя! Я переживаю за тебя! Даже когда ты пьяный стоишь и орёшь на меня! На секунду в комнате повисает тишина, но Саша только сильнее сжимает кулаки. — Любишь — не врёшь, — жёстко говорит он. — Любишь — не скрываешь, что Лосев всплыл. Любишь — говоришь в глаза, а не устраиваешь самодеятельность за моей спиной. — Это была не самодеятельность, это была попытка тебя защитить, — я делаю ударение на каждом слове. — От него, от тебя самого, от всего этого дерьма, в которое ты опять полез из-за меня. — Защитить? — он горько усмехается. — Ты меня не защищаешь, ты мной управляешь. Тихо, аккуратно, с заботой, но управляешь. Сегодня Египет, завтра ты за меня будешь решать, с кем мне работать. — С Олегом я уже решила, — отрезаю я. — А я не обязан терпеть, что ты меня считаешь идиотом, — в голосе Александра сталь. — Которому можно не говорить правду ради его же блага. Ты хоть понимаешь, насколько это унизительно? Я смотрю ему прямо в глаза. — А ты пойми, — спокойно, но жёстко отвечаю я, — что я лучше выслушаю вот это всё, чем потом буду жалеть, что промолчала. Я выбрала вмешаться. И да, я бы сделала это ещё раз. — То есть ты бы снова соврала? — он уточняет, почти усмехаясь. — Снова не сказала бы про Лосева, снова купила бы билеты за моей спиной? — Я бы снова попыталась тебя огородить, — упрямо говорю я. — Может, по‑другому. Но точно не стала бы стоять в стороне. — Тогда у нас проблема, — Саша отводит взгляд. — Потому что быть с человеком, который считает нормальным решать за меня и врать мне ради моего блага, я не хочу. Катя сжимает губы. — Хм, тогда я не хочу быть с человеком, который так реагирует на мою заботу и на мою любовь, утверждая, что я лгу ему! Дверь знаешь где. Провожать не буду. — Ах вот как мы заговорили! — снова срывается Александр, и подлетает ко мне максимально близко, — а скажи мне, Пушкарица, какой ещё у тебя от меня секрет? Докажи, что любишь меня и что ты совершенно честна передо мной! — Мне больше нечего тебе сказать, — упрямо заявляю я. — Правда? А птичка на хвосте принесла, что у тебя есть секрет. И ещё какой! И что ты собираешься решить этот секрет, опять же, не поставив в известность МЕНЯ, чёрт тебя дери! — Юлиана и Рома! Это они рассказали Саше! Ну я им устрою. — Не понимаю о чём ты, — это самый ужасный вечер… — Интересно ты, конечно, всё устроила, — голос Саши глухой, пьяный, но злой до предела. Он стоит рядом со мной, ухватившись за край стола, покачивается, пальцы белеют на столе. — Египет, Лосев… А самое главное, это беременность… вот это ты вообще шикарно спрятала. Я вздрагиваю и замираю. — Что? — я всматриваюсь в него. — Не прикидывайся, — он почти рычит. — Я не настолько пьян, чтобы врать себе. Я знаю. Про ребёнка. Про твоего ребёнка. Ну, или не твоего… — он зло усмехается. — Про того, чьего ты там ещё не решила. — Кто тебе сказал? — тихо. — Опять этот вопрос, да? — он дергает плечом. — «Кто тебе сказал? Кто тебе сказал?» Да мне по всему району уже, по ходу, сообщают то, что ты должна говорить. Ты понимаешь, насколько это… — он запинается, подбирая слово, — мерзко? — Саша, — я делаю вдох, — кто? — Юлиана, — он бросает имя как обвинение. — Случайно ляпнула, думала, я уже в курсе. Сюрприз, да? Я, оказывается, не в курсе. Я медленно выдыхаю, спина выпрямляется. — Я собиралась тебе сказать, — голос глухой. — Просто… не сейчас. Не в таком виде. — А в каком, Кать? — он делает шаг вперёд, пьяный запах бьёт в лицо. — В каком виде надо быть, чтобы узнать, что женщина, с которой ты… — он осекается, сжимает челюсти, — может быть беременна от тебя. Может быть! И при этом она планирует сделать аборт и даже не считает нужным меня поставить в известность. — Не смей, — резко говорит Катя. — Не смей говорить таким тоном, будто ты живёшь со мной, платишь по счетам и ложишься со мной в одну постель каждую ночь. — Да, точно, — он зло кивает. — Этим у нас занимается Андрей. «Любимый муж». Насильник по совместительству. И внезапно один из кандидатов в отцы. Роскошный расклад. — Замолчи, — я на пределе. — Ты вообще понимаешь, что ты сейчас произнёс? — Понимаю. А ты понимаешь, что я узнал не от тебя, что ты носишь внутри, возможно, моего ребёнка, и при этом собираешься его убить? — он делает ударение на каждом слове. — Убить. И даже не спросить, нужен ли он мне. — Это мой выбор, — я взрываюсь — Моё тело. Моя жизнь. И мой ад, в котором я живу с этим человеком, если ты вдруг забыл. — ТВОЙ ВЫБОР?! — он взрывается криком, так, что стекло на шкафу дрожит. — А я кто в этой истории? Мимо проходил? Случайный донор? Или просто идиот, которого можно вычеркнуть, чтобы не мешал твоим «стратегическим решениям»? — Ты был тем, попрошу заметить, кого я любила и люблю! — я делаю шаг навстречу. На глазах блестит злость, не слёзы. — Когда я лежала и думала, как дальше жить после смерти нашего ребёнка с Андреем, тебя не было, ты не понимал мою боль. — Не смей, — он тихо, но так, что воздух холодеет. — Не смей сейчас приплетать сюда то, что ты сама решила прийти обратно к нему и жить с ним под одной крышей. — Я вернулась к нему, чтобы уничтожить его, — мой голос звенит сталью. — Чтобы он заплатил за смерть нашего ребёнка. Не за тем, чтобы рожать от него ещё одного. Ты вообще понимаешь, что я сейчас в таком аду, что не знаю, от кого этот ребёнок: от тебя или от него, который меня насиловал? — Я вижу, как ты его уничтожаешь. Сама вся синяя. Контролируешь ситуацию, да? Так ты всем говоришь? — почти шёпотом спрашивает Саша. — Я ничего не контролирую! — срываюсь я. — Понимаешь? Ничего! Я каждую ночь ложусь в кровать и думаю: сегодня он просто уснёт или полезет ко мне. Я стою в душе и оттираю кожу до красноты, потому что меня тошнит от того, что он ко мне прикасается. Я смотрю на тест и не знаю, от кого этот ребёнок. От кого, Саша? От тебя, которого я люблю, или от человека, которого я хочу убить и скоро это сделаю? — И при этом ты решаешь, что я не достоин даже знать, что он может быть моим, — он сжимает кулаки так, что костяшки белеют. — Ты понимаешь, как это… как будто меня вычеркнули. Я побочный эффект твоей войны с Андреем, да? — Ты — единственный человек, с которым мне хоть немного не страшно, — устало говорю я. — Саш, ты не обязан… — Да заткнись ты со своим «не обязан»! — он перебивает, почти задыхаясь от злости. — Кто ты такая, чтобы решать, что я обязан, а что нет? Я уже слышал это сегодня: ты за меня билеты покупаешь, ты за меня решаешь, как мне работать, и теперь ты за меня решила: стану ли я отцом или даже шанса не получу. — А что бы ты сделал, если бы я тебе сказала сразу? — я впиваюсь в него взглядом. — Ну что? Пришёл бы пьяный, как сейчас, и начал орать? Или сказал бы «рожай, я всё решу»? — Я бы хотя бы знал, что на кону, — огрызается он. — Я имею право знать, что, возможно, где-то ходит или может появиться мой ребёнок. Ты лишаешь меня этого права. Хладнокровно. Тихо. Ради моего блага, как обычно. — Я лишаю себя сна и спокойствия каждый день, — я резко стучу кулаком по столу. — Потому что если это его ребёнок, я не выдержу. Я не смогу выносить в себе то, что он сделал мне силой. И ты сейчас стоишь и кричишь про свои права? А мои где?! — А если это мой ребёнок? — спрашивает он, почти срываясь. — Ты об этом думала? Хоть секунду? Что ты можешь убить моего ребёнка, даже не глядя мне в глаза? — Каждый день об этом думаю, — шипит она. — Каждый, чёртов, день, как узнала. С утра до ночи. И знаешь, что я при этом чувствую? Ненависть. К себе. К нему. К тебе. — Ко мне? — он отшатывается, будто его ударили. — За что? — За то, что ты есть, — выплёвывает она. — За то, что я вообще допустила, что могу любить кого‑то ещё после того, как у меня забрали ребёнка. За то, что когда Андрей меня насилует, я иногда думаю: лучше бы это был ты. Понимаешь, насколько у меня всё перевёрнуто в голове? Саша моргает, будто его ударили ещё раз, но злость не отпускает. — Значит так, — он говорит медленно, с усилием. — Если ты сделаешь аборт, ничего не сказав мне, между нами всё. Слышишь? Всё. Я не буду жить с мыслью, что где‑то мог быть мой ребёнок, а ты даже не дала мне шанса. — А я уже не живу с мыслью, что мой ребёнок когда‑то был и умер из‑за Андрея, — я смотрю ему прямо в глаза. — И знаешь, что хуже? Гораздо хуже, чем твои угрозы «между нами всё»? То, что если я рожу, я всю жизнь буду смотреть на этого ребёнка и гадать: чьи у него глаза: твои или его. И если это окажутся его глаза, я… я не знаю, что сделаю. С ним. С собой. С тобой. — Так давай просто всё убьём заранее, да? — он истерически смеётся. — Не будет ребёнка — не будет вопроса. Отличная логика. Продуманная, практичная. Тебе даже не придётся разбираться, кто отец. — Это не практичность, это попытка выжить! — я почти кричу. — Ты хоть на секунду можешь оторваться от своей обиды и представить, что я, возможно, ношу в себе ребёнка человека, который меня ломает каждый день? Который убил моего первого ребёнка? Как ты себе представляешь, что я просто… радостно иду на УЗИ? — Я не прошу радоваться, — он срывается. — Я прошу не решать за меня. Не стирать меня из этой истории, как будто меня не было. Не делать вид, что ты одна тут страдаешь. — А ты нет? — я злобно усмехаюсь. — Страдающий герой, который приходит пьяный и бросает в меня «ты убьёшь моего ребёнка»? Ты хоть понимаешь, насколько подло вешать на меня такое? — А, ну да, совсем не подло жить с насильником и одновременно спать со мной, — бьёт в ответ Саша. — Не подло говорить, что ты вернулась к нему ради мести, а в итоге оказаться беременной и не знать, от кого. Не подло лишать меня права решать, хочу ли я быть отцом. — Я живу с ним, чтобы он заплатил. Я терплю его руки, его крики, его дом, его родителей, его грёбаные оправдания. И да, я допустила, что там, между этим всем, появился ты. Ошибка. Спасение. Я не знаю, кто ты в этой истории. — Я не «ошибка»! — Саша стучит кулаком по стене, штукатурка сыплется. — И мой возможный ребёнок не ошибка. Если это мой, я за него буду драться. Даже если ты меня возненавидишь. — А если не твой? — холодно спрашиваю я. — Ты тоже будешь за него драться? За ребёнка Андрея? За его продолжение во мне? Ты потянешь это, Саша? Или сбежишь? — Я готов принять любой исход, даже если окажется, что это ребёнок Жданова, его выносила и родила ты, женщина, которую я, дурья ты башка, люблю! — Я решила вернуться к нему, потому что никто, кроме меня, не заставит его ответить за смерть моего ребёнка, — я шепчу, но в этом шёпоте больше ярости, чем в крике. — Я решила скрыть беременность, потому что я каждую ночь просыпаюсь в холодном поту от мысли, что во мне растёт его новый ребёнок. И да, я хотела сделать аборт, потому что не уверена, что выдержу правду, какой бы она ни была. — А ты не подумала, что правда не только твоя? — он смотрит мне прямо в лицо. — Это и моя тоже. Если это мой ребёнок, то это мой шанс. Мой страх. Моя ответственность. Ты его у меня воруешь. — Я у тебя ничего не ворую. Я пытаюсь не сойти с ума. И если для этого мне нужно избавиться от всего, что напоминает об Андрее в моём теле, я это сделаю. Даже если вероятность, что это твой ребёнок, есть. Потому что я не могу каждый день играть в рулетку, чью кровь я ношу. Между нами повисает тяжелая, гулкая тишина. Саша смотрит на меня, как на чужую. — Тогда скажи это нормально, — наконец говорит он, хрипло. — Скажи: «Я готова убить в том числе твоего ребёнка ради того, чтобы не рисковать, что это его». Скажи это вслух. Посмотри мне в глаза и скажи. Катя закрывает глаза на секунду, потом открывает. — Я готова избавиться от этой беременности, — говорю чётко, — потому что не вынесу, если это Андрей. И да, я понимаю, что так могу убить твоего ребёнка. И жить с этим мне. Он делает вдох, будто его ударили в грудь. — Понятно, — он выдыхает. — Тогда и ты меня пойми: если ты это сделаешь, я с этим тоже жить не буду. Не с тобой. Не рядом. Не в одной реальности. Я просто уйду. Навсегда. — Ты уже не рядом, — тихо отвечаю я. — Ты приходишь, орёшь и обвиняешь. Ты не видишь, как я с утра смотрю на себя в зеркало и не узнаю. Ты не видишь, как Андрей открывает дверь спальни. Ты видишь только себя. И своего «моего ребёнка». — А ты видишь только свою месть, — жёстко говорит он. — И в этой мести я побочный ущерб. И мой возможный сын или дочь тоже. Он поворачивается к двери, качаясь сильнее, чем в начале. — Саша, — зову я, голос почти срывается, но держусь. — Ты всё равно пьян. Ты сейчас говоришь на эмоциях. Он останавливается, не оборачиваясь. — А ты свои решения трезвой принимаешь? — глухо бросает он. — Поздравляю. Значит, так и запомню: трезвая Катя решила, что её месть важнее, чем возможный живой человек. И чем я. Он открывает дверь, почти вываливается в коридор. — Я приду завтра, — вдруг добавляет он, уже тише. — Трезвый. И спрошу ещё раз. Если ответ будет тем же, то дальше каждый сам по себе. Дверь захлопывается. Я остаюсь снова одна. Делаю шаг к стулу, не попадаю и оседаюна пол, обхватив руками живот, которого ещё не видно, но который уже делит мой мир на «до» и «после». Мои губы шевелятся без звука, только потом вырывается хрип: — Я не знаю… я правда не знаю… Но Саша вернулся снова. — Значит так. Ты собираешь свои шмотки и мы едем ко мне. Больше я тебя, идиотку, здесь не оставлю. И завтра мы поговорим на мою трезвую голову у меня. Мне ничего не оставалось делать, кроме как послушать его и действительно побросать вещи в чемодан, потому что сил ругаться и спорить уже не осталось. Вещей моих было не так много, поэтому справившись довольно быстро, Александр взял мои два чемодана и вышел. А я перед этим успела забежать в ванную и забрать тест. Чтобы у Андрея не было и мысли, что я беременна. Выйдя на улицу, моё лицо обдал достаточно холодный воздух. Делаю вдох выдох и как будто мои эмоции постепенно утихают. — Так и будешь стоять? Садись в машину, — сурово бросает Воропаев, придерживая для меня открытую дверь. Я ничего не ответила и покорно села, он также сел рядом со мной и захлопнул дверь машины. — Домой, — сухо бросает водителю Воропаев. Я пытаюсь дотронуться до его руки, но он одёргивает её. Что же… Честно говоря, заслужила. Господи, дай мне сил. Доехали довольно быстро. Саша скинул с себя всю верхнюю одежду, помог мне расправиться с моим пальто, чемоданы так и остались стоять в прихожей. Он взял меня за руку и повёл сразу же в спальню. — Раздевайся, — всё также сухо произносит Саша, параллельно раздеваясь до трусов. Я тоже разделась до нижнего белья, он подошёл ко мне ближе, обнял и повёл в кровать. — Спи. Завтра поговорим спокойно. Теперь я точно не отдам тебя Жданову. И чем быстрее ты смиришься с тем, что ты будешь жить со мной, тем проще нам будет выстроить наши отношения без лишних конфликтов. Он обнял меня и мы достаточно быстро провалились в сон.