Я буду рядом.

POV Александр Солнце отчаянно бьёт в глаза, прожигая веки так, будто кто‑то настойчиво тычет мне фонариком прямо в лицо. Морщусь, отворачиваюсь, но света становится только больше. Приходится разлепить глаза. Рука на автомате тянется в сторону, где должна быть Катя. Пощупал другую сторону кровати — пусто. Простыня прохладная, ровная, как будто там и не спали. Я провожу ладонью ещё раз, уже медленнее, надеясь на какую‑то крошечку, складку, теплоту. Ничего. Неужели Катя всё‑таки сбежала? Ком в горле встаёт так внезапно, что я даже тихо кашляю. Ну а чего я, собственно, ожидал? Что после вчерашнего она будет мирно спать рядом, прижимаясь ко мне, как раньше? Или что простит всё между делом, по привычке? Дурак я. Дурак, что приехал вчера пьяный, как последний придурок, и начал выяснять с Катей отношения. Да ещё и в доме Жданова. Какая ирония… Мужик, который орёт на беременную женщину, потому что сам не вывозит ситуацию. В висках стучит, голова тяжёлая, рот пересох. Алкоголь напоминает о себе мерзкой горечью и в желудке, и в памяти. Картинки всплывают кусками: её лицо — бледное, глаза блестят от слёз, пальцы сжаты в кулак. Мой голос — громче, чем нужно, срывается на крик. Какие‑то обрывки фраз… Стыд накрывает так, что хочется провалиться под эту чужую кровать. А ещё её беременность… Слово «беременность» ударяет по голове сильнее, чем вчерашний алкоголь. Она стоит посреди гостиной, в своём свободном свитере, ладонь невольно ложится на живот. Совсем маленький срок, почти ничего не видно. Но я знаю. Она знает. И Жданов знает. А знает ли? Катя ведь об этом не упоминала. А если я не смогу принять ребёнка Жданова? Мысль скользит внутри, как ржавый нож. Я зажмуриваюсь. Это не просто ревность, не просто обида. Это — чужая кровь. Чужой человек, который навсегда будет напоминать, что я не был её единственным. Что меня не оказалось рядом тогда, когда надо было. Что кто‑то другой посмел… Посмел. Но прерывание беременности — не вариант. Категорически. Это я понимаю чётко, как бы мне ни было больно. Убить этого ребёнка только потому, что я не могу справиться со своими комплексами? Нет. Я не монстр. И она не заслуживает, чтобы я её к этому подталкивал. Она вообще ничего такого не заслуживает. И к тому же это действительно может быть мой ребёнок. Я переворачиваюсь на спину и утыкаюсь глазами в потолок. Вставать с кровати совсем не хочется. Внутри как будто бы тяжёлый груз поселился — такой, который не сдвинуть ни руками, ни словами. Он лежит где‑то под рёбрами, давит, мешает дышать. Мне страшно признаться даже самому себе, но я не знаю, кто я сейчас по отношению к этому ребёнку. Отчим? Случайный мужчина, который примазался? Или тот, кто всё‑таки рискнёт и попробует полюбить его, несмотря ни на что? Или я всё-таки отец? Вчера я вёл себя как трус. Орал, потому что так легче, чем говорить нормально. Обвинял, потому что так проще, чем признать: я боюсь. Боюсь, что не справлюсь. Что однажды в порыве злости или обиды скажу этому ребёнку: «ты мне не родной». И потом всю жизнь буду это расхлёбывать. Я закрываю лицо рукой, но ладонь не спасает. За веками всё равно свет, за всем этим — утро, новый день, в котором надо что‑то решать. Катя где‑то в этом доме? Может быть, уже собирает вещи. Может, сидит на кухне с чаем, глядя в одну точку. Может, плачет. А может, уже приняла решение, в котором для меня нет места. Я чувствую, как в груди поднимается тихая, вязкая паника. Если сейчас не встану — всё. Пропущу момент, когда ещё можно подойти, сказать: Прости. Я был не прав. Я боюсь, но я хочу разобраться. Я хочу быть рядом с тобой. И с ним. Или с ней. Неважно. Я глубоко вдыхаю. Воздух сухой, чужой, но хоть немного приводит в чувство. Считаю до трёх, как идиот. Раз. Дурак, что вчера пришёл пьяный. Два. Трус, который боится чужого ребёнка сильнее, чем собственной совести. Три. Мужик, который либо сейчас поднимется, либо так и останется тем, кто только жалеет и ничего не делает. Я медленно сажусь на край кровати. Ноги касаются холодного пола, и этот холод прорезает кашу в голове. Грудь по‑прежнему давит, груз никуда не делся, но… кажется, я всё‑таки могу сделать шаг. Главный вопрос — не в том, чей это ребёнок. Главное — какой я буду рядом с Катей: тем, кто её предаёт, или тем, кто наконец‑то выбирает её, несмотря ни на что. Я поднимаюсь, чувствуя, как подламываются колени, и делаю первый шаг к двери. Я вошёл в свою кухню и увидел Катю за столом и с ноутбуком. Она даже не заметила, что я вошёл. Какое‑то время я просто любовался тем, как смешно Катя хмурится, постукивая карандашом по столу. Но долго стоять я не мог. — Эээ, я думал, ты ушла, — с долей неуверенности произнёс я. Катя вздрогнула, подняла на меня глаза, чуть прищурилась, будто свет мешал. — Если бы собиралась уйти, то не приезжала бы к тебе с чемоданами сюда, — устало сказала она. — Мне теперь дорога к Жданову заказана. Я молча кивнул, чувствуя, как внутри всё неприятно сжалось. — Кать, прости, — выдохнул я, делая пару шагов вперёд. — Я вчера позволил себе достаточно… достаточно нелестное поведение. Но я всё так же говорю, что я готов принять ребёнка, даже если это окажется не мой ребёнок. Она отложила карандаш, медленно закрыла ноутбук. Накрыла его ладонью, как будто ставила паузу не только в работе, но и во всей этой истории. — Саша, — тихо сказала она, — ты вчера кричал, что готов со мной расстаться. Ты сам свои скачки слышишь? Я поморщился. Вчерашний вечер снова всплыл: мои крики, её сжатые плечи, красные глаза. — Я был в говно, — пробормотал я. Катя откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди. — Ты был честный, — поправила она. — Пьяный, но честный. И я, между прочим, тоже. Она замолчала на секунду, будто проверяя, выдержу ли я следующее. — Это я хотела аборт, Саша, — напомнила она. — Не ты. Не Жданов. Жданов даже не знает о моей беременности и, надеюсь, не узнает вообще. Я. Потому что я не знала, как с этим жить. И вчера, когда ты на меня орал, я в какой‑то момент реально подумала, а гори оно всё конём, я не заслуживаю нормальности в своей жизни. Меня будто холодной водой окатило. — Я… — голос предательски дрогнул. — Я не хотел, чтобы ты так подумала. — Но я так подумала, и здесь, скорее всего, в очередной раз проблема во мне, — устало вздыхает Катя. Я обошёл стол, сел напротив. Стулья скрипнули, тишина стала слишком громкой. — Кать, — начал я медленно, подбирая слова, — когда ты в прошлый раз сказала, что думаешь об аборте… у меня внутри всё перевернулось. Я испугался, да. Но больше от того, что ты готова себя так резать из‑за всего этого дерьма. Из‑за него. Из‑за ошибок, которые сделал взрослый мужик. И мне тоже рвёт душу, что ты пребываешь в мытарствах, гадая, мой это ребёнок или нет. Она опустила взгляд. — Я не из‑за тебя хотела, — тихо сказала она. — Я из‑за себя хотела. Потому что не видела ни одного нормального варианта. Оставлю, тогда получается, ребёнок от человека, которого я теперь ненавижу. Сделаю, тогда буду ненавидеть себя. Прекрасный выбор, да? А главное, мне всё ещё кажется, что я не честно поступаю по отношению к Павлику. Я сжал кулаки под столом, чтобы не потянуться к ней сразу. — И всё же ты не ушла к врачу, — напомнил я. — Не записалась. Не сделала. И, Кать, наверное, я скажу тебе очевидную вещь, но Павла уже не вернуть. Мне тоже было горько от мысли, что это маленький ни в чем не повинный мальчик оказался жертвой жестоких игр его долбанутого папаши. Паша там, а ты ещё здесь. И если я являюсь причиной по которой ты всё ещё сидишь здесь, дышишь и вообще живёшь, то мне хочется, чтобы мы и дальше строили своё счастье и благополучие. Я хочу взять тебя замуж в конце концов. Я хочу начать с тобой семейную жизнь, чтобы как в романтичных сериалах: они поженились и умерли в старости в один день. Она горько усмехнулась. — Записаться я не успела, — честно ответила. — Между тем, ты объявился, когда я находилась в подвешенном состоянии. Я лишь подозревала беременность, а вчера тест её подтвердил. Иногда мне казалось, что ты начал ухаживать за мной из-за жалости, а не из-за твоей любви ко мне. Ты не видел свой взгляд со стороны каждый раз, когда смотрел на меня. А я видела в них глубокую жалость. Это ломает, Саш. Это просто доламывает все оставшиеся механизмы, которые пытаются ещё хоть как-то функционировать, понимаешь? Катя подняла глаза — в них было и обвинение, и надежда, и злость одновременно. — Ты понимаешь, Саша, — продолжила она, — я настолько пребываю в прострации, что, мне кажется, меня невозможно любить в том смысле, который ты вкладываешь вообще в понятие любовь. Я вдохнул глубже, пытаясь говорить ровно: — Кать, слушай… Вчера я был хамом и трусом. Я на тебя слил всё, что должен был разобрать сам с собой. Но одно не поменялось: я правда считаю, что аборт не выход. Не потому что так правильно, а потому что я знаю, что ты себе этого не простишь. Не из тех ты, кто забудет и пойдёт дальше. И я ни разу в жизни тебя не жалел. Нет, не так, мне было горько от того, какие испытания выпали на твою долю, но я всегда старался поддерживать тебя и быть с тобой рядом. И я был влюблен в тебя ещё с тех времен, когда ты носила круглые очки и свои смешные косички. Прежде всего ты взяла меня своим умом, своей такой вот непосредственной смелостью. Ты хоть и боялась меня, но всегда старалась давать мне отпор, пока другие замалчивали и просто убегали. Катя нервно дёрнула плечом. — А ты много обо мне знаешь? — спросила она колко. — Вчера казалось, что ты видишь только женщину, которая нагрешила с Ждановым. Я выдержал её взгляд. — Я знаю, что ты человек который ночами пережёвывает любую херню заново, — спокойно ответил я. — Я видел, как ты страдала, я слышал, как ты плакала ночами, когда я ухаживал за тобой здесь, в этой квартире, неужели ты это забыла. Я был рядом с тобой в тяжелые моменты, я буквально поставил тебя на ноги. Да, конкретно в данной ситуации, я отдалился, но это сделала ты, потому что решила, что защищаешь. Катя, ты женщина, женщина не должна взваливать на себя весь груз, когда рядом есть мужчина, готовый взять за тебя ответственность, защитить тебя от всего мира. И ты правда веришь, что я с тобой только из жалости? Катя сжала губы, отвернулась к окну. — Я… Я не знаю, Саш. У меня такая каша в голове. — Давай я скажу, что я знаю, — тихо произнёс я. — Я знаю, что не имею права толкать тебя ни в одну из сторон. Ни рожай во что бы то ни стало, ни делай аборт, так всем будет легче. Это не моё тело. Не моя беременность. И уже не только твоя жизнь, тут есть ещё третья маленькая. Она дёрнула уголком губ. — Красиво говоришь, — заметила она, — а вчера… — А сегодня, — перебил я мягко, — я хочу сказать другое. Если ты всё ещё внутри себя думаешь об аборте, тогда скажи мне честно. Не для того, чтобы я тебя переубеждал. Для того, чтобы я хотя бы понимал, где мы на самом деле находимся, а не жил в своих фантазиях, что я готов принять ребёнка. Но я ещё раз уточню, что это может быть и мой ребенок. Катя медленно повернулась ко мне. — А ты выдержишь? — прямо спросила она. — Если я сейчас скажу: Да, Саш, я всё ещё думаю, что аборт, возможно, единственный способ хоть как‑то разрубить этот узел. Ты что сделаешь? Скажешь делай, как знаешь? Или начнёшь давить, что я убийца? Я вдохнул и выдохнул. — Я скажу, что мне будет больно это слышать, — честно ответил я. — Но я не буду тебя ни шантажировать, ни орать, ни ползать на коленях. Я могу сказать только свою позицию: я против аборта. Я готов взять на себя часть этого ада, который нас ждёт. Но последнее слово всё равно будет за тобой. Потому что жить с этим тебе. Она замерла, будто примеряя мои слова. — Ты правда готов жить с ребёнком Жданова? — медленно повторила Катя. — Не в теории. Не в виде «я готов принять». А в реальности: когда он будет болеть, когда ты будешь не спать ночами, когда он вырастет и спросит: «Пап, а почему я на тебя не похож?» Я выдержал паузу. Глупо было бы отвечать сразу. — Я не знаю, насколько идеально у меня получится, — сказал я. — Не обещаю, что в какой‑то момент мне не станет дико больно. Не обещаю, что никогда не буду ревновать. Но я знаю две вещи: во-первых, я не хочу, чтобы ты потом жила, глядя в потолок ночами и думая, что убила своего ребёнка, потому что я не справился. Во‑вторых, если ты решишь оставить его, я рядом, не свалю. Даже если будет очень тяжело. Катя закрыла лицо руками на пару секунд, потом убрала ладони, выдохнув. — Я ненавижу Жданова, — хрипло сказала она. — Ненавижу то, что он сделал со мной, и в этом виновата я, потому что никого из вас не послушала. Ненавижу, что каждый раз, когда думаю о ребёнке, его морда лезет в голову. Мне бы хотелось, чтобы ребенок был твой, Саш. Потому что… Должно же быть хоть что-то хорошее в моей жизни или нет в конце концов? Она передёрнула плечами. — Но мне всё равно страшно, Саш. И когда ты вчера выкладывал мне всю свою пьяную правду, я подумала: а вдруг я ломаю тебе жизнь? Вдруг проще было бы тихо уйти в клинику и ничего тебе не говорить? Юлиану я потом всё равно придушу. Как только к меня появятся силы. Я резко покачал головой. — Не проще, — твёрдо сказал я. — Проще не значит лучше. Ты бы меня тогда вообще лишила права выбора. И себя тоже. Ты хоть сейчас сомневаешься вместе со мной, а так сомневалась бы одна, с этим грузом в голове. И Юлиана сделала правильно, что рассказала мне об этом. Мы замолчали. Кухня казалась слишком маленькой для всех наших страхов. — Я не хочу больше думать об аборте, — наконец сказала Катя глухо. — Я устала от этой мысли. Она меня жрёт. Но я хочу услышать от тебя не пафос, а нормальные слова. Без «я герой, приму чужого ребёнка». Мне нужно понимать, с кем я вообще рядом. Я кивнул. — Ладно, без пафоса, — ответил я. — Я не герой. Я перепуганный мужик, который вляпался в ситуацию, к которой не был готов. Мне будет тяжело. Я могу лажать, срываться, ревновать. Но я не хочу, чтобы решением стало «убьём ребёнка, и все вздохнут спокойно». Так не будет. Мы не вздохнём. Мы просто поменяем одну боль на другую. Я сделал паузу и добавил: — Если ты оставляешь ребёнка, то я остаюсь. Если ты решаешь идти на аборт, то я не буду тебя тащить за руку обратно. Но знай: в этот момент ты будешь идти не только против себя, но и против меня. И это уже не про «мне так проще». Это будет рана между нами, которую зашить будет почти нереально. Потому что я готов разделить с тобой всю боль мира, лишь бы тебе было хоть капельку легче! Катя закрыла глаза, глубоко вдохнула и выдохнула. — Значит, так, — сказала она, глядя в стол. — Я не пойду на аборт. Я приняла это решение ночью, когда не могла уснуть. И не потому, что ты «готов принять». А потому что я не готова потом жить сама с собой. Она подняла на меня глаза. — Но имей в виду: если ты ещё раз начнёшь вымещать на мне свою ревность к Жданову или к этому ребёнку, то я соберу вещи и уйду. Просто от тебя. И да, тогда я останусь одна с ребёнком, но хотя бы буду знать, что не позволила кому‑то добить меня окончательно. Мне будто стало легче дышать и одновременно тяжелее. — Принято, — тихо ответил я. — Звучит честно. Я немного помолчал и добавил: — И… спасибо, что не пошла в клинику молча. Она усмехнулась криво: — Не обольщайся. Если бы ты вчера продолжил в том же духе, я бы, может, и дошла. Так что берегись, Жданов-заменитель. Я фыркнул, но внутри щёлкнуло что‑то важное: точка невозврата пройдена, дороги «откатить всё, как было» больше нет. — Тогда давай хотя бы начнём с малого, — сказал я. — Перестанем разговаривать об этом, как о чьём‑то проекте. Это не «ребёнок Жданова». Это НАШ ребёнок. Катя чуть смягчила взгляд. — Договорились, — кивнула она. — Но, Саша… Я долго буду смотреть, что ты делаешь, а не что говоришь. Ты в курсе, да? — Вполне, — ответил я. — Слова у меня уже вчера были. Теперь очередь за делами. Она открыла ноутбук снова, но уже не пряталась за ним как за щитом. — Ладно, философ, — пробормотала она. — Тогда начнём с самого страшного: мне скоро к врачу, нужно узнать какой срок и, возможно, вставать на учет. Пойдёшь со мной как тот самый, который готов принять ребёнка, даже если он не его? Я усмехнулся. — Пойду как Александр, у которого трясутся колени, но он всё равно идёт, — сказал я. — Подойдёт? Катя впервые за всё утро по‑настоящему улыбнулась. — Подойдёт, — тихо ответила она. После разговора на кухне прошло пару дней. Напряжение между нами уже не висело в воздухе так густо, но всё равно ощущалось — как тонкий налёт, который не смывается за один раз. Катя сидела в гостиной на диване с ноутбуком — опять какие‑то таблицы, письма, презентации. Я уже по шагам узнавал её рабочее состояние: губы поджаты, волосы заколоты абы как, рядом кружка с остывшим чаем. Я остановился в дверях, посмотрел пару секунд, потом решился: — Кать, — позвал я, — можно тебя на пару минут? Не как… — я на секунду замялся, — не как будущий папа, а как Саша, который по уши в делах. Она оторвалась от экрана, прищурилась: — Звучит угрожающе. Что там у тебя? Я сел в кресло напротив, положил локти на колени, переплёл пальцы. Лучше говорить прямо. — Нам надо поговорить про «Зималетто», — начал я. Катя сразу нахмурилась, захлопнула ноутбук, будто инстинктивно. — Саша, только не сейчас, ладно? — устало сказала она. — У меня и так там бардак, плюс наши качели, Жданов названивает… последнее, о чём я хочу думать, так это о Зималетто. — Именно поэтому как раз сейчас, — спокойно ответил я. — Я не про то, чтобы ты там героически продолжала пахать. Я как раз про другое. Она чуть напряглась, выжидающе посмотрела: — Про какое другое? Я вдохнул. — Кать, тебе пора увольняться из этой компании, — сказал я прямо. Она заморгала, как будто не сразу поняла. — В смысле увольняться? — переспросила она. — Ты забыл, что я там тяну на себе? Проекты, клиентов? Там половина дел висит на мне. А Лосев… — Помню, — кивнул я. — И именно это меня и бесит. Катя приподняла брови: — Тебя бесит, что я работаю? — Меня бесит, — спокойно уточнил я, — что ты горбатишься на компанию, в которой тебя при первой же удобной возможности сдали, как фигуру на доске. Что ты донашиваешь чужие решения, чужие косяки и чужую власть. И делаешь это беременной. Это слова Маргариты, она недавно звонила Кире. Катя скрестила руки на груди. — А ты кто сейчас, простите, мне это озвучивать? — сухо спросила Катя. — Тот же человек, который недавно орал на меня из‑за или новый Саша, апдейтнутый до версии заботливый? Я выдержал. — Тот же, — сказал я. — Просто трезвый. И с некоторыми выводами. И всё ещё любящий тебя. Помолчал секунду, потом добавил: — Я, Кира и Кристина решили продать пакет своих акций и уйти из Зималетто окончательно. В свободное плавание. Катя резко выпрямилась. — Что? — она уставилась на меня. — В смысле — уйти? Все трое? Я кивнул. — Да. Мы давно к этому шли. Зималетто уже не наш дом, Кать. Это поле боя, на котором мы всё время обороняемся. Она перевела взгляд в сторону, нервно потеребила край ноутбука. — И когда вы это решили? — спросила она. — После всей истории с Ждановым? — Честно? — усмехнулся я. — Мы об этом думали и раньше. История с Ждановым просто добила остатки иллюзий. Он использовал компанию, людей, ситуацию, как ему удобно. И я устал. Кира устала. Кристина тоже устала. Катя смотрела на меня долго, пристально. — И зачем ты мне это говоришь? — наконец спросила. — Хочешь, чтобы я порадовалась? Чтобы попереживала? Или чтобы тоже написала заявление, чтобы не мешалась в вашей новой прекрасной жизни? — Я говорю это потому, что хочу, чтобы ты вышла из этого болота вместе с нами, — твёрдо ответил я. — Не через год. Не когда всё устаканится. А сейчас. Пока ты ещё не закопалась там окончательно беременной по шею. Она горько усмехнулась. — Великолепно, — протянула она. — Я беременная живу у тебя и должна по твоему предложению уволиться с работы, которая хотя бы даёт мне ощущение, что я что‑то контролирую. Сюр! Я не отвёл взгляд. — Господи, Пушкарёва, ты невыносима, — спокойно сказал я. — И именно поэтому говорю дальше. Раньше я позволял тебе объяснять всё своими причинами. Не лез, уважал дистанцию, думал: Ну, Катя лучше знает. Итог? Я наклонился вперёд, опёрся локтями о колени. — Но теперь ситуация другая. Ты не одна. Внутри тебя жизнь, за которую я, хочешь ты или нет, тоже несу ответственность. И за тебя тоже. И да, теперь я буду более настойчив в принятии твоих причин. Потому что, извини, некоторые из них уже не прокатывают. И ты меня бесишь иногда своей упёртостью! Хоть и люблю тебя, идиотку. Она прищурилась: — Например? — Например. Людей меняли, меняют и будут менять. Компания не умрёт, если Катя напишет заявление. Хватит батрачить на этих Ждановых. Они же как паразиты! Скажи, сколько процентов акций они выделили тебе и Павлику, как членам семьи четы Ждановых? В ответ тишина. Я поднял на неё глаза. — Например, «мне нужно о чём‑то думать, чтобы не сойти с ума». Можно думать о чём‑то, что не разрушает тебя изнутри каждый день. Не о Жданове, не о его влиянии, не о том, как выкрутиться в офисной политике. Катя сжала пальцы в замок. — А ты понимаешь, что, если я уйду, у меня вообще не останется ничего своего? — спросила она. — Ни своей квартиры, ни своей компании, ни своей чёткой роли. Я буду женщиной с животом, которая живёт у мужика и зависит от его дохода. Я кивнул. Это был честный аргумент. — Понимаю, — сказал я. — И именно поэтому не предлагаю тебе «уволиться и сидеть дома, варить борщ». Я говорю: давай выйдем из «Зималетто» осознанно и построим что‑то своё. Не Ждановское. Не завязанное на старые игры. Хотя я был бы и не против того, чтобы ты и вовсе не работала. Я могу это позволить. Она скептически усмехнулась: — Ты сейчас серьёзно? Стартап на коленке, пока я буду балансировать между токсикозом и гормонами балансирую? — часть про не работать Катя намеренно пропустила. — Я серьёзен в том, что ты можешь на время выдохнуть, — спокойно ответил я. — Не тащить на себе чужой бизнес, чужие игры и чужие амбиции. И у тебя есть на это право. Не как декретная тётенька, а как человек, который передумал сливать свои силы туда, где к нему относятся… мягко скажем, не как к ценности. Она прикусила губу. — А с чего ты взял, что я хочу с вами уходить? — спросила. — Может, я хочу остаться в компании. Там работают близкие мне люди! — Тогда давай честно, — сказал я. — С Колей я уже поговорил и его возьмут в министерство финансов. Не министр, конечно, но должность будет очень солидная, как и зарплата. Кто ещё? Малиновский там не работает и он, прости господи, что я это говорю, оказался самым умным из вашей кучки весёлых и находчивых. Хотя, здесь не обошлось и без влияния Юлианы. Ольгу Вячеславовну дети забирают к себе в США, а Милко уезжает с Рональдом в Европу. С какими близкими людьми ты собираешься работать? Тропинкину вернуть? Не смеши. Женсоветчицы? Кать, объективно, ты их уже давно переросла. Ну что ты там с ними сидишь вечно и выслушиваешь сплетни этих завистливых тёток? Там самая адекватная была Амура и Уютова. Кстати, Амура тоже собирается уезжать со своим мужем. Я выдержал паузу. — Или ты хочешь держаться за Зималетто, потому что тебе страшно остаться без привычной вывески и статуса? Она дёрнулась: — Спасибо, доктор Фрейд. Ну конечно, я просто боюсь. Не потому, что я там чего‑то достигла. Не потому, что вкладывалась. Просто трусливая девочка, которая не может отпустить. — Я не сказал трусливая, — мягко ответил я. — Я сказал «страшно». И, да, сейчас я не буду делать вид, что это только твои взрослые рациональные решения. Есть страх. Есть привычка всё тащить. Есть зависимость от того, что работа, это единственное место, где ты чувствуешь себя в контроле. Он посмотрела на меня в упор. — И что ты предлагаешь, Саша? Конкретно. Я кивнул — этого я и ждал. — Конкретно так, — начал я, по пунктам. — Первое. Я, Кира и Кристина доводим до конца сделку по продаже своих акций. Без тебя. Я тебя не втягиваю в свои бизнес‑разборки. Второе. Ты пишешь заявление об уходе по собственному. Не завтра, но в обозримом будущем. Честно обозначив сроки, например, месяц, два. Не сгорая на работе, не выслуживаясь. Просто грамотно передаёшь дела. Третье. Мы с тобой садимся и думаем, чем ты хочешь заниматься после. Не что надо, а чего хочешь ты. Может, это будет вообще не про большой бизнес. Может, про проекты, консультации, что‑то частное, гибкое, без всей этой корпоративной кухни. Катя слушала, молча щёлкая ногтём по крышке ноутбука. — И четвёртое, — добавил я, — я перестаю делать вид, что твои причины это святое и неприкасаемое. Я буду спрашивать: «Зачем? Для кого? Какой ценой для тебя?» Если ты выбираешь что‑то, что вредно, я не буду больше молча наблюдать. Я имею на это право, как человек, который остаётся рядом, а не наблюдает со стороны, а главное, как человек, который любит. Она медленно выдохнула. — То есть теперь ты будешь меня контролировать? — спросила Катя. — Нет, — покачал я головой. — Не контролировать. Вмешиваться, если ты начинаешь себя уничтожать. Раньше я отступал, когда ты говорила «у меня свои причины». Сейчас нет. Потому что теперь это бьёт не только по тебе. Катя какое‑то время молчала, потом тихо сказала: — Ты понимаешь, что эта компания единственное место, где я хоть как‑то чувствую себя профессионалом, а не… — она махнула рукой на свой живот, — не ходячим напоминанием о том, как я облажалась? — Понимаю, — кивнул я. — И именно поэтому считаю, что тебе нужно оттуда уйти. Потому что там на тебя уже смотрят не как на профессионала. Там на тебя смотрят, как на часть скандальной истории. На «ту самую Катю». Ты правда хочешь в этом вариться все девять месяцев? Её глаза на секунду дрогнули — попал. — И, да, — добавил я, — я хочу, чтобы у тебя было место, где ты не будешь каждый день бояться встретить Жданова, его людей, его тень. Где у тебя не будут дрожать руки, когда звонит незнакомый номер. Она хмыкнула, но без злости: — Номер Жданова я уже знаю наизусть, не переживай. — Тем более, — отрезал я. Мы снова замолчали. Эта пауза была уже не про обиду, а про переваривание. — Тебе не кажется, что ты слишком много на себя берёшь? — наконец сказала Катя. — «Теперь я буду настойчивее», «теперь я имею право мешаться». Я пожал плечами. — Раньше я слишком много снимал с себя, — честно ответил я. — Прятался за тем, что это твой выбор, я не лезу. Дал тебе одной разбираться и с Ждановым, и с Зималетто, и с беременностью. Закончилось тем, что ты всерьёз думала об аборте и ночевала в доме у человека, которого ненавидишь. Хватит. Я сделал выводы. Она вскинула на меня взгляд, более мягкий, чем несколько минут назад. — И если я скажу, что пока не готова увольняться? — тихо спросила она. — Не потому, что хочу там умереть под кондиционером, а потому что мне нужно пару недель, чтобы хотя бы в голове это уложить? — Тогда скажу: окей, пару недель — не вопрос, — ответил я. — Но давай честно договоримся, что «пару недель» не превращаются в «ещё один год, Саш, потом». И что ты в эти две недели не хватаешься за новые проекты, как за спасательный круг. А наоборот, начинаешь потихоньку сдавать позиции. Катя задумалась, потом медленно кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Две‑три недели. Я разберу хвосты, посмотрю, что можно передать. Попробую представить себя… вне Зималетто. Она криво улыбнулась: — Но если меня накроет паникой, я буду иметь полное моральное право разбудить тебя в ночи и сказать, что всё это бред, и я никуда не уйду. Я тоже усмехнулся. — И я буду иметь полное моральное право посадить тебя, сделать чай и по пунктам разобрать твой бред, — ответил я. — Не обещаю, что соглашусь. Но выслушаю. Она вздохнула, чуть расслабившись. — Ладно, — сказала Катя. — Давай так. Ты продаёшь свои акции и уходишь красиво. Я не устраиваю драму, а просто честно готовлю почву, чтобы уйти тоже. И, Саша… — она посмотрела на меня серьёзно. — Если ты будешь лезть в мои решения, лезь до конца. Не в духе «я вмешался, сказал слово, а дальше делай как хочешь». Если уж ты взял на себя быть рядом, будь. Со всеми последствиями. Я кивнул. — Соглашаюсь, — сказал я. — Я не буду издавать указ и сваливать. Если тебе станет хреново без работы, без Зималетто, без привычного графика, то мы будем это разруливать вместе. Не по принципу «ты сама выбрала». Она потёрла лоб, как будто голова загудела. — Ненавижу признавать, но кое в чём ты прав, — буркнула Катя. — Я реально цепляюсь за Зималетто как за костыль. И да, меня там все теперь воспринимают как ходячий скандал. Она подняла на меня глаза: — Если я уйду, ты поможешь мне не превратиться в овоща, который сидит дома и считает дни до родов? Я чуть улыбнулся. — Обещаю, — ответил я. — Более того, я тебе не дам. У меня есть куча идей, куда можно деть твой мозг лучше, чем в отчёты по Зималетто. Катя фыркнула: — Эксплуататор! Посмотрим на твои идеи, Александр. Она взяла ноутбук, открыла его, но уже не спряталась за экраном полностью. — Ладно, — сказала она. — Я хотя бы начну писать список того, что на мне висит. Чтобы понять, что именно я отпускаю. А ты… Она посмотрела на меня с лёгкой усмешкой: — А ты иди и продолжай «быть более настойчивым» в принятии моих причин. Только аккуратно, ладно? Я беременная, а не бронированный танк. — Тогда закрой ноутбук, начальство может позволить себе отдохнуть, и пошли наконец досыпать наш сон! Я не подведу тебя, Кать! Обещаю!