Я буду рядом.

POV Александр Три месяца… Прошло три месяца после тех событий. Катя с каждым днем крепла, ей становилось всё лучше и лучше. Периодически её навещали Кира с Никитой, Коля с Викой, Крис тоже вернулась, правда перед тем, как приехать к Кате, она сначала очень долго и громко орала на нас с Кирой. Потом посетила могилу Андрея, она была там около часа. Не знаю, о чем Крис думала, но было видно, что ей тоже не легко. Потом досталось и Кате, что она так перепугала всех своим состоянием. Нам удалось договориться с юристами подождать, когда Катя сможет приступить к каким-то рабочим моментам, а пока делами в Зималетто заправляет Ромка и Колька. Я никогда не мог предположить, что счастье может пахнуть больничным антисептиком. Всегда думал, что у счастья должен быть другой запах. Кофе по утрам. Летний дождь. Духи на шее любимой женщины. Свежая простыня в воскресенье, когда никуда не надо спешить. А теперь я заходил в палату 412, слышал этот резкий медицинский запах, видел белые стены, капельницу, кресло у окна, и у меня внутри всё равно становилось светло. Потому что там была Катя! Красивая до невозможности даже в больничной рубашке, с собранными кое-как волосами и стопкой книг на тумбочке. За три месяца я научился радоваться вещам, которые раньше даже не заметил бы. Катя сама села на кровати, всё, праздник. Катя попросила чай, а не просто кивнула на стакан воды, друзья, праздник. Катя спорила с врачом из-за того, что ей «уже совершенно точно можно больше двигаться», а врач смотрел на неё поверх очков и говорил: — Екатерина Валерьевна, вы не командуете переломом тазобедренного сустава — и это тоже был праздник Самый настоящий. Потому что Катя возвращалась. Медленно. Осторожно. Иногда с болью, иногда со слезами, иногда с такой усталостью, что я боялся даже дышать рядом. Но возвращалась. Операцию на плечо она перенесла хорошо. Врачи говорили осторожно, но уже без того тяжёлого выражения лиц, от которого у меня первые недели холодели руки. Перелом тазобедренного сустава срастался. Динамика была хорошая. Ещё две недели — и можно будет начинать реабилитацию. Две недели. Я повторял это про себя, как молитву. Не потому что после реабилитации всё сразу станет легко. Нет. Впереди была работа. Боль. Страх. Новые попытки. Первые шаги. Откаты. Упрямство. Слёзы. Победы, которые со стороны покажутся маленькими, а для нас будут огромными. Но это уже было «вперёд». В тот день я пришёл к ней с утра. Почти с порога увидел, что что-то изменилось. Катя сидела у окна. Не лежала. Не полусидела, обложенная подушками, как хрупкая статуэтка. А именно сидела, в специальном кресле, укрытая пледом, с чашкой чая в руках. На коленях у неё лежал раскрытый блокнот, а рядом лежал карандаш. Волосы были заплетены в слабую косу, несколько прядей выбились у висков. Она выглядела бледной, тонкой, ещё очень уставшей. И всё равно счастливой. Я остановился в дверях. Катя подняла глаза. — Ты чего там застыл? Я улыбнулся. — Смотрю. — На что? — На тебя. Она чуть смутилась, но уже не пряталась так, как раньше. Не опускала взгляд сразу, не делала вид, что срочно надо поправить плед или найти на тумбочке несуществующую вещь. Просто посмотрела на меня и улыбнулась в ответ. — И как? Я вошёл, закрыл дверь и поставил пакет с фруктами на стол. — Опасно красиво. Катя тихо рассмеялась. Господи, как же я любил этот звук. Первые недели после операции она почти не смеялась. Иногда улыбалась слабой, благодарной и виноватой улыбкой, будто извинялась за то, что ей больно. И каждый раз у меня внутри что-то рвалось. А теперь она смеялась. Не громко. Осторожно. Всё ещё берегла рёбра, хотя они уже давно не были главной проблемой. Но смеялась. — Александр Юрьевич, — сказала она с напускной строгостью, — мне врач велел избегать сильных эмоций. — Тогда я буду красивым умеренно. — Поздно. Уже нарушил режим. Я подошёл ближе, но по привычке остановился на расстоянии. Эта привычка осталась с первых дней. Не нависать. Не хватать за руку без спроса. Не решать за неё, сколько близости она выдержит. Иногда Катя сама тянулась ко мне пальцами, иногда просила сесть рядом, иногда говорила: — Саш, можно просто тихо? — и я просто был тихо. Сегодня она протянула руку первой. — Иди сюда. Два слова. А у меня сердце всё ещё реагировало на них так, будто мне выдали пропуск в самое важное место на земле. Я сел рядом, на край кровати, осторожно взял её ладонь. Она стала теплее за эти месяцы. Сильнее. Уже не такая прозрачная, не такая пугающе лёгкая. Катя переплела наши пальцы. — У меня хорошие новости, — сказала она. — Я знаю. — Кто тебе сказал? — Твой врач. Она прищурилась. — Предатель. — Абсолютно. Сдал всё. Сказал, что динамика хорошая, плечо после операции восстанавливается нормально, тазобедренный сустав срастается, и через пару недель можно начинать реабилитацию. Катя улыбнулась, но в глазах блеснула влага. — Через пару недель, Саш. — Я слышал. — Я смогу начать ходить. Голос у неё дрогнул. Я сжал её пальцы. — Сможешь. — Не сразу. — Конечно, не сразу. — Будет больно. — Знаю. — Я буду злиться. — Я готов. — Я могу кричать на тебя. — Я переживу. Катя посмотрела на меня внимательно. — А если скажу, что ненавижу эту реабилитацию, этот больничный коридор, костыли, врачей, тебя и вообще весь мир и хочу остаться калекой на всю жизнь? Я задумался на секунду. — Тогда я скажу, что мир, врачи и костыли это заслужили, а я подумаю над своим поведением. Она засмеялась опять. И тут же поморщилась, прижав ладонь к боку. — Тихо-тихо, — я наклонился. — Больно? — Нет. Уже почти нет. Просто непривычно. — Смеяться? — Смеяться так, чтобы хотелось ещё. Я замолчал. Иногда она говорила такие простые вещи, что они били сильнее любых признаний. Катя заметила моё лицо и потянула меня за руку. — Саш. — Что? — Не делай такое выражение. — Какое? — Будто сейчас снова начнёшь спасать мир в одиночку. Я выдохнул и улыбнулся. — Я стараюсь завязать. — Плохо стараешься. — У меня прогресс. — У тебя Коля на телефоне быстрого набора. — Это не прогресс. Это надзор. Катя мягко рассмеялась. — Коля сказал бы, что профилактика. — Он так и говорит. Она посмотрела на наши руки. Большим пальцем медленно провела по моей коже — маленькое движение, почти незаметное, но от него у меня перехватило дыхание. — Спасибо, что ты с ним подружился. — Не уверен, что это называется подружился. — Он перестал называть тебя подозрительным типом и придурком. — При мне… да. — Значит, почти подружился. Я усмехнулся. — Он всё ещё считает, что у меня паршивый язык. Катя подняла глаза. — А у тебя паршивый язык? — В порыве злости иногда. Она не отвела взгляд. — Но ты стал осторожнее. — Я стараюсь. — Я вижу. Это «я вижу» было для меня важнее любых похвал. Потому что Катя действительно видела. Не красивую картинку, не удобную версию меня, не героя, которым я иногда пытался казаться. Она видела настоящего. Упрямого. Резкого. Неловкого в нежности. Человека, который слишком часто хотел исправить всё силой, хотя рядом с ней учился другому: Слушать. Спрашивать. Ждать. Катя вдруг тихо сказала: — Я люблю тебя. Я замер. Она уже говорила это раньше. Не часто. Осторожно. Иногда шёпотом перед сном. Иногда после трудного дня, когда я приносил ей чай, поправлял подушку и садился рядом молча. Иногда просто смотрела так, что слов и не требовалось. Но каждый раз это звучало впервые. Я наклонил голову, пытаясь улыбнуться, но губы почему-то не слушались. — Катя… — Нет, подожди, — попросила она. — Я хочу сказать нормально. Я кивнул. Она вдохнула медленно, как учил врач, чтобы не тянуть рёбра и не напрягать плечо. — Я люблю тебя не за то, что ты всё решил. Потому что ты не всё решил. И не должен был. Я слушал, не перебивая. — Не за то, что ты всё время сильный. Ты не всё время сильный. Иногда ты такой уставший, что хочется самой тебя уложить спать, но я пока технически не могу. Я тихо засмеялся, а она улыбнулась. — Я люблю тебя за то, что ты остался. Не красиво, не громко, не как в кино. Просто остался. Когда я просыпалась и не понимала, где я, ты был здесь. Когда мне было больно, ты не делал вид, что всё ерунда. Когда я молчала, ты не требовал слов. Когда я боялась, ты не стыдил меня за страх. Она сжала мои пальцы крепче. — И ещё за то, что ты спрашиваешь. Саш, ты даже не представляешь, как это важно. Когда у тебя спрашивают: «Можно я сяду рядом?», «Можно я возьму тебя за руку?», «Ты хочешь, чтобы я остался?»… это как будто мне возвращают меня. У меня сдавило горло. Я не сразу смог ответить. За окном светило мартовское солнце, ещё холодное, почти зимнее, но уже упрямое. Оно ложилось на Катину щёку, на край пледа, на наши сцепленные руки. Я поднял её ладонь и очень осторожно коснулся губами пальцев. — Я люблю тебя, — сказал я. — Так, что иногда сам не понимаю, куда это всё помещается. Катя смотрела на меня, и в глазах у неё дрожали слёзы. Но это были не те слёзы, от которых хотелось бежать за врачом, водой, обезболивающим, хоть за кем-нибудь. Это были живые слёзы. Тёплые. — Помещается? — прошептала она. — С трудом. — Бедный. — Ужасно страдаю. Она улыбнулась сквозь слёзы. — И что же тебе помогает? — Ты. — Я? — Ты. Твой голос. Твой смех. Даже твои строгие замечания по поводу того, что я неправильно складываю твои книги. — Ты действительно неправильно их складываешь. — Я складываю их по размеру. — А надо по тому, какие я читаю первой. — Это хаос. — Это система. — Конечно. Катя тихо фыркнула, а потом вдруг стала серьёзной. — Саш. — Да? Она посмотрела на мои губы. Всего на секунду. Но я заметил. И сердце у меня сделало что-то совершенно мальчишеское, глупое и счастливое. — Можно? — спросил я тихо. Катя кивнула. — Можно. Я наклонился медленно, давая ей время передумать, отстраниться, сказать нет. Она не отстранилась. Наоборот, чуть подалась ко мне, насколько позволяли больное плечо и осторожность. Наш поцелуй был совсем не похож на те, о которых пишут как о буре. Он был тише и глубже. Я коснулся её губ осторожно, почти невесомо. Катя ответила сразу — мягко, тепло, доверчиво. Её пальцы сжались на моей руке, и от этого простого движения у меня внутри будто распахнулось окно. Я боялся сделать ей больно. Боялся неловкого движения, лишнего давления, собственной жадности до её близости. Поэтому целовал её так, как держат в ладонях что-то бесценное: не потому что оно слабое, а потому что страшно повредить доверие. Катя чуть улыбнулась прямо в поцелуе. И всё. Я пропал окончательно. Когда мы отстранились, она не открыла глаза сразу. Сидела совсем близко, дышала неглубоко, и на её лице было такое выражение, будто она впервые за долгое время оказалась не в больнице, не среди диагнозов и процедур, а дома. Я коснулся лбом её лба. — Нормально? — спросил шёпотом. — Очень, — ответила она. — Ничего не болит? — Только если сердце считается. Я отстранился на сантиметр и посмотрел на неё. — Сердце? Она улыбнулась. — Оно у меня сейчас ведёт себя неприлично радостно. Я рассмеялся тихо и снова поцеловал её — уже в висок, совсем бережно. — Пусть ведёт. Катя закрыла глаза, а потом вдруг сказала: — Знаешь, что я хочу сделать, когда начну ходить? — Что? — Дойти до окна сама. Я кивнул. — Сделаем. — Потом до двери. — Сделаем. — Потом по коридору. — Обязательно. — Потом выйти из больницы. Голос у неё стал тише. Я погладил её пальцы. — И это тоже. — А потом… Она замолчала. — Что потом? Катя посмотрела на меня с такой осторожной надеждой, что я перестал дышать. — Потом я хочу день без больницы. Без врачей. Без разговоров про акции, операции, наследство, всё это. Просто день. Ты и я. Где-нибудь, где много воздуха. Я улыбнулся. — Я уже согласен. — Ты даже не знаешь где. — Неважно. — А если я выберу ужасное место? — Я буду счастлив в ужасном месте. — Лжёшь. — Почти нет. Она засмеялась. — Я хочу в парк. Или за город. Не знаю. Просто чтобы деревья, небо и ты рядом. И чтобы я могла идти медленно, сколько смогу. А если устану, то сидеть. И не чувствовать себя виноватой. Я наклонился и снова поцеловал её руку. — Тогда будет парк. Или загород. Или и то, и другое. И ты будешь идти столько, сколько сможешь. А потом сидеть столько, сколько захочешь. И никакой вины. Катя смотрела на меня долго-долго. — Ты стал очень правильный, Саш. — Это временно. — Надеюсь, нет. — Тогда буду стараться закрепить результат. Она улыбнулась, а потом осторожно потянулась к тумбочке. — Подай мне блокнот? Я взял его и положил ей на колени. — Что там? — Список. — Чего? — Того, что я хочу сделать, когда поправлюсь. Я почувствовал, как в груди разливается тепло. — Покажешь? Катя задумалась. — Не всё. — Секреты? — Некоторые пункты касаются тебя. — Тем более покажи. — Нет. — Это нечестно. — Привыкай. Я выздоравливающая женщина, мне можно быть загадочной. — А раньше нельзя было? — Раньше я просто не пользовалась этим правом. Она открыла блокнот и что-то написала карандашом. Медленно, левой рукой ей всё ещё было неудобно, плечо быстро уставало, но она упрямо выводила буквы. Я не подглядывал. Честно. Ну почти. Катя заметила и прикрыла страницу ладонью. — Саша. — Я смотрю в окно. — Ты смотришь в мою страницу отражением в окне. — Какая наблюдательность. — Это не наблюдательность. Это опыт общения с тобой. Я поднял руки. — Всё. Не смотрю. Она дописала и только потом повернула блокнот ко мне. Там было несколько пунктов: 1. Дойти до окна самой. 2. Не испугаться первой реабилитации. 3. Сказать Коле, что он не имеет права плакать, когда я сделаю первый шаг. 4. Съесть нормальную еду. 5. Парк с Сашей. 6. Поцеловать Сашу не в больнице. Я перечитал последний пункт дважды. Потом посмотрел на неё. Катя покраснела, но не спряталась. — Что? — спросила она. — Ничего. — У тебя лицо. — Какое? — Очень довольное. — Я стараюсь держаться. — Плохо стараешься. Я взял карандаш с её разрешения. — Можно добавить? Она прищурилась. — Смотря что. Я написал ниже: 7. Выполнить пункт 6 многократно. Катя посмотрела, потом закрыла лицо ладонью. — Воропаев. — Что? — Ты невозможный. — Но ты меня любишь. Она убрала ладонь и посмотрела на меня с такой нежностью, что я снова почувствовал себя безоружным. — Очень, — сказала она. — Очень люблю. Я наклонился к ней и поцеловал ещё раз коротко, легко, в уголок губ. — И я тебя. В палату постучали. Мы оба чуть отстранились, как школьники, застигнутые за чем-то невероятно важным и секретным. В дверь заглянула медсестра. — Екатерина Валерьевна, как самочувствие? Катя сидела с розовыми щеками, блестящими глазами и блокнотом на коленях. — Хорошее, — сказала она. Медсестра посмотрела на неё, потом на меня, потом снова на неё и улыбнулась так, будто всё поняла. — Вижу. Через десять минут врач зайдёт. — Хорошо. Дверь закрылась. Катя посмотрела на меня и тихо сказала: — Саш, я правда счастлива. Я молчал пару секунд. Потому что после всех этих месяцев больничных ночей, операций, страха и ожидания услышать от неё это слово было почти невыносимо. Счастлива... Счастлива!!! Я накрыл её ладонь своей. — Тогда я тоже. Она повернула голову к окну. Солнце лежало на подоконнике. В стакане стояли первые весенние тюльпаны, которые я принёс утром. Один бутон уже раскрылся сильнее остальных — яркий, живой, упрямый. Катя заметила мой взгляд. — Красивые. — Я выбирал самые стойкие. — Почему? — Потому что они похожи на тебя. Она тихо улыбнулась. — Я не тюльпан. — Нет. Ты гораздо упрямее. — Это комплимент? — Самый искренний. Она снова рассмеялась, и в этот раз почти не поморщилась. Я сидел рядом, держал её за руку и впервые за долгое время не думал о том, что будет завтра. О реабилитации, юристах, «Зималетто», решениях, страхах, врачах, болезненных процедурах. Всё это никуда не исчезло. Но сейчас Катя сидела у окна, улыбалась, строила планы и любила меня. А я любил её так сильно, что больничная палата казалась самым светлым местом в мире. И если через две недели ей предстояло сделать первый шаг, то я уже знал: я буду рядом. Просто идти рядом. И ждать того дня, когда пункт шестой в её блокноте перестанет быть планом и станет нашей обычной, счастливой жизнью. А вечер… В этот вечер Катя была тише обычного. Я заметил это почти сразу, как вошёл в палату. Она сидела у окна, укрытая пледом, и смотрела не на двор больницы, не на редкие машины у входа и не на голые ветки деревьев, а куда-то дальше. В себя. На тумбочке стоял остывший чай. Блокнот лежал закрытым. Книга, которую она читала последние два дня, была раскрыта на одной и той же странице. Я снял пальто, повесил его на спинку стула и подошёл ближе. — Привет. Катя повернула голову и улыбнулась. Но улыбка была другой. Мягкой, усталой. Словно она специально достала её для меня, чтобы я не испугался. Я всё равно испугался. — Привет, — сказала она. Я сел рядом, не касаясь её сразу. — Болит? — Нет. — Плечо? — Терпимо. — Тогда что? Она опустила глаза на свои руки. За эти месяцы я научился читать её молчание. Не до конца, конечно. Катя не была книгой, которую можно выучить и потом уверенно раскрывать на нужной странице. Но я уже понимал, когда она просто устала, когда злится, когда боится, а когда собирается сказать что-то важное и заранее не знает, как я отреагирую. Сейчас было именно так. Я тихо спросил: — Кать, что случилось? Она долго молчала. Потом произнесла: — Я хочу попросить тебя об одном. У меня внутри всё напряглось, но голос я удержал спокойным. — О чём? Катя подняла на меня глаза. — Я хочу съездить на могилу Андрея. Я не сразу ответил. Не потому что не услышал. Наоборот — услышал слишком хорошо. В палате было тихо. Где-то в коридоре проехала каталка, скрипнуло колесо, медсестра негромко сказала кому-то: «Осторожнее». За окном темнело. А я сидел напротив Кати и чувствовал, как внутри поднимается всё сразу: злость, тревога, ревность к прошлому, страх за неё, желание сказать «нет» так резко, чтобы этот разговор закончился до того, как успеет причинить ей боль. На могилу Андрея. К человеку, который издевался над ней… Я сжал пальцы на колене и заставил себя молчать. Потому что это была не моя первая реакция, которую Катя заслуживала. Она заслуживала, чтобы я сначала выслушал. — Зачем? — спросил я наконец. Слово вышло глухим, но не злым. Я надеялся. Катя заметила, как мне трудно. Конечно, заметила. Она вообще слишком многое замечала. — Не потому что я всё забыла, — сказала она тихо. — И не потому что простила. Я посмотрел на неё. Она говорила медленно, подбирая каждое слово, как будто шла по очень тонкому льду. — Я не знаю, смогу ли когда-нибудь простить. И должна ли. Иногда мне кажется, что если я скажу «прощаю», то будто предам маму с папой. И Павлушу. И себя. Ту себя, которая боялась, молчала, терпела. У неё дрогнул голос. Я хотел взять её за руку, но остановился. Катя сама протянула пальцы. Я осторожно накрыл её ладонь своей. Она выдохнула. — Я не хочу делать вид, что Андрей был просто несчастным человеком, который ошибся. Нет. Он сделал страшные вещи. Со мной. С нами. С моей жизнью. — Тогда почему? — спросил я тише. Катя посмотрела в окно. — Потому что он всё ещё там. — Где? Она приложила свободную руку к груди. — Здесь. Я замер. — Не как любовь, Саш. Не так. Не подумай. — Я не думаю. Хотя думал. Не в том смысле. Но ревность к мёртвому, к боли, к прошлому — она была. Стыдная, глупая, человеческая. Катя продолжила: — Он там как страх. Как узел. Как что-то незавершённое. Я просыпаюсь иногда и понимаю, что он умер, а я всё равно будто жду, что дверь откроется. Что он войдёт. Что снова начнёт говорить тем голосом, после которого у меня всё внутри сжималось. Я медленно провёл большим пальцем по её руке. — Кать… — И я хочу увидеть могилу, — сказала она. — Не его. Не проститься красиво. Не поплакать над ним как над бедным Андреем. Я хочу увидеть место, где он закончился. Понимаешь? Я закрыл глаза на секунду. Да. Понимал. И от этого становилось ещё больнее. — Хочу понять не головой, — продолжила Катя, — а телом. Что он больше не придёт. Что он в земле. Что я живая. Что я могу стоять рядом с его могилой и не принадлежать ему. Последние слова она сказала почти шёпотом. Я не выдержал и поднял её руку к губам. Поцеловал пальцы — очень осторожно. — Ты ему не принадлежишь, — сказал я. — Никогда не принадлежала. Катя кивнула, но в глазах у неё блеснули слёзы. — Я знаю. Сейчас уже знаю. Но есть вещи, которые надо не просто знать. Мы помолчали. Потом она добавила: — И я хочу в церковь. Я поднял глаза. — В церковь? — Да. Поставить свечку за упокой. И… может быть, заказать поминовение. Панихиду. Я не знаю, как правильно. Надо спросить. Она чуть смутилась, словно боялась, что это прозвучит странно. — Я хочу, чтобы его душа… — Катя запнулась. — Чтобы за него помолились. Не потому что он заслужил. Я вообще не знаю, кто что заслуживает перед Богом. Но потому что я не хочу носить в себе одну ненависть. Я почувствовал, как внутри у меня всё болезненно сжалось. — Ты не обязана этого делать. — Знаю. — Никто не имеет права ждать от тебя милосердия к нему. — Я знаю, Саш. — После всего, что он сделал… — Я знаю. Она сказала это не резко. Устало. И я понял, что снова начинаю говорить не с ней, а со своей злостью. Я замолчал. Катя посмотрела на меня очень внимательно. — Я не хочу, чтобы ты подумал, будто я оправдываю Андрея. — Не думаю. — Думаешь. Я хотел возразить, но не смог. Она слабо улыбнулась. — Ты слишком честный лицом, когда молчишь. Я выдохнул. — Я не понимаю, как ты можешь хотеть молиться за него. — Я тоже не до конца понимаю. Это прозвучало так просто, что у меня пропало желание спорить. Катя посмотрела на наши руки. — Иногда я ненавижу его так, что мне страшно от самой себя. Иногда мне его жалко. Иногда я вспоминаю хорошее, и потом мне хочется себя за это наказать, потому что хорошее не отменяет плохого. Иногда мне кажется, что если я поставлю свечку, то это будет как будто я сказала: «Ничего страшного, Андрей, всё прошло». Она подняла глаза. — Но я не это хочу сказать. — А что? Катя долго молчала. Потом произнесла: — Я хочу сказать: «Ты сделал страшное. Я это помню. Я не буду притворяться, что этого не было. Но я больше не хочу жить вокруг тебя». У меня перехватило дыхание. — И ещё, — она сглотнула, — я хочу попросить Бога забрать то, что я сама не могу вынести. Его вину — ему. Мою боль — исцелить. Мою злость — не превратить в яд. Моих родителей и ребёнка… просто чтобы они были в свете. Не знаю, правильно ли я говорю. Я наклонился к ней ближе. — Правильно. — Ты правда так думаешь? — Я думаю, что если это поможет тебе дышать свободнее, значит, правильно. Катя впервые за весь разговор чуть расслабилась. — Ты поедешь со мной? Вопрос был тихий. Почти детский. И в нём было столько доверия, что у меня защемило в груди. — Конечно. — Даже если тебе неприятно? — Кать. — Саша, честно. Я посмотрел на неё прямо. — Мне неприятно думать об Андрее. Мне больно вспоминать, что он сделал с тобой. Мне хочется иногда выкопать его из этой могилы только для того, чтобы снова сказать ему, что он не имел права. Катя не отвела глаз. — Но если тебе нужно туда поехать, я буду рядом. Не потому что мне легко. А потому что это важно тебе. Она тихо заплакала. Без рыданий. Просто слёзы потекли по щекам, и она даже не сразу попыталась их вытереть. Я взял салфетку с тумбочки. — Можно? Она кивнула. Я осторожно промокнул её щёку, потом вторую. Катя закрыла глаза. — Я боялась, что ты рассердишься. — Я рассердился. Она открыла глаза. Я честно добавил: — Сначала. Внутри. Не на тебя. На него. На всё. На то, что даже спустя три месяца он всё ещё забирает у тебя силы. Катя сжала мои пальцы. — Он не забирает. Не в этот раз. Это я забираю обратно. — Тогда мы всё организуем, — сказал я. Катя выдохнула. — Не сейчас. Я понимаю, что пока нельзя. — Сейчас врачи нас обоих убьют, если я попытаюсь вывезти тебя на кладбище. Она слабо улыбнулась. — Особенно мой травматолог. — Твой травматолог сначала убьёт меня, потом прочитает лекцию моему трупу. Катя тихо засмеялась, но быстро стала серьёзной. — Когда разрешат? — Сначала дождёмся начала реабилитации. Посмотрим, как ты будешь переносить нагрузку. Потом поговорим с врачом. Если он разрешит короткий выезд, значит поедем. На машине, с креслом, с пледом, с лекарствами, с нормальным маршрутом. Без героизма. — Без героизма, — повторила она. — И если в какой-то момент ты передумаешь, то мы развернёмся. Катя посмотрела на меня. — Даже если уже будем у ворот кладбища? — Даже если будем стоять у самой могилы. — А если я захочу просто посидеть в машине? — Посидим. — А если я захочу уехать в церковь, не подходя к могиле? — Уедем в церковь. — А если вообще скажу: «Саша, домой»? Я осторожно улыбнулся. — Тогда домой. Ну, или пока в больницу. Дом чуть позже. Она тоже улыбнулась. — Дом чуть позже. Эти слова прозвучали как обещание. Я пересел ближе, но всё ещё осторожно, чтобы не задеть её плечо. Катя сама положила голову мне на предплечье насколько могла, неловко, бережно, но с таким доверием, что я замер. — Я хочу, чтобы ты понял, — сказала она. — Я не выбираю его вместо жизни. И не вместо тебя. — Я знаю. — Нет. Я должна сказать. Потому что ты иногда всё принимаешь на себя. Я молча усмехнулся. — Есть такое. — Я хочу поехать туда именно потому, что выбираю жизнь. Нашу. Свою. Будущую. Без него между нами. Я прикрыл глаза. От этих слов у меня внутри стало одновременно больно и светло. — Он не между нами, Кать. — Иногда его тень между нами, — тихо сказала она. — Когда я пугаюсь резкого движения. Когда ты повышаешь голос не на меня, а просто в разговоре, а я всё равно вздрагиваю. Когда мне снится, что я снова не могу уйти. Когда ты хочешь обнять, а я сначала каменею, хотя хочу, чтобы ты обнял. Я дышал медленно, чтобы не сорваться. Не на неё. Никогда на неё. На прошлое, которое продолжало тянуть к ней руки. — Я хочу, чтобы этой тени стало меньше, — сказала Катя. — Может, после могилы и церкви не станет сразу легче. Но я хочу попробовать. Я повернул голову и поцеловал её в волосы. — Попробуем. Она закрыла глаза. — Спасибо. — Не за что. — Есть за что. Я не стал спорить. За окном уже совсем стемнело. В палате горел мягкий свет ночника. На подоконнике стояли цветы, которые я принёс утром, и один тюльпан наклонился к стеклу, будто тоже устал за день. Катя долго молчала. Я думал, она задремала, но потом она вдруг сказала: — А в церковь я хочу сначала. До кладбища. — Почему? — Чтобы не ехать туда с одной злостью. Чтобы сначала побыть в месте, где можно не объяснять всё словами. Я кивнул. — Хорошо. Сначала церковь. — Поставлю свечку за родителей. За Павлика. За Андрея тоже. Её голос дрогнул на последнем имени, но она не остановилась. — И за себя, наверное. Так можно? — Думаю, можно. — За живых свечки тоже ставят? — Ставят. За здравие. Катя задумалась. — Тогда за себя — за здравие. За тебя тоже. Я улыбнулся. — За меня? — Конечно. Тебе тоже нужно здравие. Особенно нервное. — Спасибо за заботу. — Пожалуйста. Я вообще заботливая. — Очень. Она повернула голову и посмотрела на меня снизу вверх. — Саш. — Да? — Поцелуй меня. Я наклонился сразу, но всё равно остановился в сантиметре от её лица. Спросил глазами. Катя чуть улыбнулась и сама потянулась навстречу. Поцелуй был тихий. Не такой радостный, как днём, когда она смеялась над моими надписями в её блокноте. Этот был другим — серьёзным, глубоким, почти молитвенным. Я целовал её осторожно, чувствуя солёный след слёз на её губах, и мне хотелось вложить в этот поцелуй всё, что я не умел сказать правильно. Что я рядом. Что выдержу и её злость, и её жалость, и её желание поставить свечку за человека, которого мне самому пока трудно даже мысленно отпустить. Я люблю её и это главное.