Я буду рядом.

POV Александр Я стоял у края свежевырытой могилы и никак не мог понять, что должен чувствовать Передо мной был гроб Андрея. Андрея Жданова. Человека, с которым я когда-то спорил о делах, ругался из-за решений, пил кофе в коридорах компании, строил какие-то планы, слушал его самоуверенный смех. Человека, который умел быть блестящим, живым, обаятельным — таким, что люди сами тянулись к нему, даже когда понимали, что рядом с ним опасно. Он всегда был таким вот балагуром, весельчаком. Иногда я даже завидовал его непосредственности. А потом что-то в нём изменилось. Сначала сломался он, а потом он ломал Катю. Последние пару лет он превращал её жизнь в клетку, в страх, в вечное ожидание нового удара. Из-за него она похоронила первого ребёнка. Их общего ребёнка. Из-за него погибли её родители. А потом из-за него же Катя потеряла ещё не родившееся дитя. И теперь он лежал здесь, в лакированном гробу, под серым небом, а Катя — живая, чудом живая — лежала в больнице с переломами, но с четким ощущением, что она хочет жить… Всего четыре дня назад она очнулась после тяжёлой операции. Четыре дня. И мир уже требовал от неё решений, наследства, акций, будущего компании, похорон, скорби, прощения. Я сжал пальцы так сильно, что ногти впились в ладонь. Прощения. Как будто это слово вообще имело право стоять рядом с Андреем. Катя пока не знает, что похороны сегодня, и что вообще Андрей умер. Она не спрашивала, а я не мог завести этот разговор. Не сейчас, не время. Ветер гонял по кладбищенской дорожке жёлтые листья. Они цеплялись за мокрую землю, за чёрные ботинки, за края венков. Всё было каким-то неестественно тихим. Даже люди говорили шёпотом, будто боялись разбудить того, кто уже не проснётся. Марго, матери Андрея, самого близкого человека, не было. Кто-то из дальних знакомых пытался сделать вид, что это нормально. Что, может быть, ей плохо. Что, может быть, она не смогла. Что, может быть, так легче. Но пустое место рядом с гробом кричало громче любых слов. Павла Олеговича тоже не было. И уже не будет. Его тело отправили в Лондон. Там его и похоронят. Как будто даже после смерти отец и сын оказались разведены по разным сторонам, разным странам, разным могилам. Я посмотрел на Рому. Он стоял чуть поодаль, в чёрном пальто, с бледным лицом и покрасневшими глазами. Руки были опущены, плечи — тяжёлые, будто на них положили камень. Он не плакал открыто, но я видел: внутри у него всё горит. Рома был рядом тогда. Как и я. Мы оба кричали Андрею, чтобы он не делал этого. Просили. Уговаривали. Я до сих пор слышал собственный сорванный голос, слышал Ромин крик, полный ужаса, не обвинения. Но Рома не винил себя. И правильно делал. Я видел это в его лице: не вина — боль. Рома потерял друга, каким бы чудовищем тот ни стал для Кати. Потерял часть своей жизни, общего прошлого, разговоров, шуток, тех лет, когда Андрей ещё казался просто сложным, резким, избалованным — но не опасным. Он смотрел на гроб так, будто пытался разглядеть там прежнего Андрея. Того, который когда-то мог засмеяться, хлопнуть по плечу, сказать: — Ромио, не кипятись, всё будет нормально. Ничего не было нормально. Священник говорил какие-то слова, но они тонули в ветре. Я слышал только обрывки: — …упокой… — …прощение… — …милосердие… Я отвернулся. Милосердие. Я хотел быть выше злости. Хотел стоять здесь достойно, молча, по-человечески. Всё-таки смерть — это смерть. Она ставит точку там, где мы не успели поставить запятые. Она обрывает разговор. Но внутри меня было две правды. Первая: мне было жаль Андрея. Жаль не того, кем он стал, а того, кем мог бы быть. Жаль мальчишку, которого, наверное, когда-то тоже никто по-настоящему не спас. Он оказался не нужен своим родителям, мать старалась делать вид, что она им заинтересована, а отец всю жизнь строил какие-то ожидания и планы, а потом говорил, что Андрей самое большое его разочарование. Мне жаль человека, который в последнюю минуту, возможно, наконец понял весь ужас того, что сделал. Жаль, что это понимание пришло слишком поздно — когда уже нельзя было вернуть ни ребёнка, ни родителей Кати, ни её здоровье, ни её спокойную и привычную жизнь. Вторая правда была хуже. Я ненавидел его. За Катю. За её синяки, которые она сначала скрывала. За её страх в глазах, когда кто-то слишком резко открывал дверь. За то, как она научилась молчать, будто молчание могло защитить. За её мать и отца. За детей, которым не дали жить. За то, что даже сейчас, после своей смерти, Андрей продолжал тянуть за собой всех живых. Особенно Катю. Я знаю, что она всё равно переживает, она спрашивала у Вики про Андрея, но Клочкова смогла перевести тему. Даже в таком состоянии, она продолжает думать об Андрее. Как он, что с ним, где он… Я представил её в больничной палате: белые стены, капельница, слабые пальцы на простыне, лицо без крови. Она ещё толком не могла повернуться без боли. Ей нельзя было волноваться, нельзя было плакать, нельзя было читать документы, нельзя было решать судьбу компании. А акции «Зималетто» теперь переходили к ней. Моей Кате. Вот такая последняя ирония. Ирония ли? Компания, из-за которой столько раз ломались жизни, теперь оказывалась в руках женщины, которую пытались уничтожить. Кира стояла рядом со мной. Она молчала почти всю церемонию, только один раз тихо спросила: — Саша, ты понимаешь, что будет дальше? Я не сразу ответил. Понимал ли я? Нет. Юридически всё казалось понятным: наследство, акции, совет, документы, подписи. Практически — полный хаос. Компания и так находилась в шатком положении, а теперь Зималетто могли просто разорвать. Партнёры ждали, а конкуренты наверняка, считали, что можно подобрать остатки. Но главное было не это. Главное — что решит Катя. Захочет ли она вообще иметь отношение к Зималетто после всего? Продаст акции? Передаст управление? Оставит за собой контроль? Попытается спасти компанию? Или захочет закрыть дверь и больше никогда не слышать ни фамилии Жданов, ни названия, которое стало частью её кошмара? Я посмотрел на Киру. Она была собранной, как всегда, но я видел, как дрожит линия её губ. Кира тоже была не железная. Просто умела лучше других делать вид. — Сейчас ничего не будем решать, — сказал я тихо. — Катя в больнице. Ей нужно выжить окончательно, а не подписывать бумаги. Кира кивнула, но в глазах у неё была тревога. — Совет не будет ждать вечно. — Пусть попробуют, — ответил я жёстче, чем собирался. — После всего, что произошло, они подождут столько, сколько потребуется. Она посмотрела на меня внимательно. — Ты думаешь, она захочет оставить компанию? Я снова посмотрел на гроб. Горсть земли уже лежала на крышке. Чёрная, влажная, тяжёлая. — Не знаю, — честно сказал я. — Может, захочет сжечь всё дотла. И я бы её понял. Кира ничего не ответила. Потом добавила почти шёпотом: — А если она захочет спасти компанию? Я усмехнулся без радости. — Тогда нам придётся помочь ей так, чтобы она больше никогда не стала заложницей чужих решений. И, видимо, нам не стоит продавать свои акции, если Катя там останется. Рома подошёл ближе, когда церемония почти закончилась. Он остановился рядом с нами, не глядя ни на меня, ни на Киру. — Он всё понял в конце, — сказал Рома глухо. Я не стал спорить. Иногда людям нужно держаться хоть за что-то. — Может быть, — ответил я. Рома покачал головой. — Нет. Понял. Я видел. Не оправдал себя. Не Катю обвинил. Не вас. Не обстоятельства. Он понял, что это он. В его голосе не было желания защитить Андрея. Не было попытки сказать: «Он был хорошим». Рома не стирал чужую боль и не делал вид, что смерть всё обнулила. Он просто прощался с другом. И, наверное, имел на это право. — Это не возвращает тех, кого он забрал, — сказал я. — Я знаю, — тихо ответил Рома. — И я не прошу никого его жалеть. Он замолчал, потом всё-таки посмотрел на меня. — Просто… я помню и другого Андрея. И сегодня хороню обоих. Эти слова задели меня сильнее, чем я ожидал. Потому что я тоже, как ни пытался сопротивляться, помнил другого Андрея. Мы ведь знали друг друга с детства. Я ненавидел себя за это. Помнил его уверенную походку по офису, его азарт, когда новая коллекция вдруг начинала получаться. Помнил, как он мог загораться идеей, как спорил до хрипоты, как верил, что Зималетто можно поднять выше всех. Может, не стоило мне так цепляться и провоцировать его. Может, мне стоило стать его опорой и поддержкой… Хотя, чего уж там, поздно об этом размышлять. А потом перед глазами вставала Катя. И всё прошлое становилось грязным, каким-то мерзким. Гроб начали опускать. Кто-то всхлипнул. Кто-то отвернулся. Кира закрыла глаза. Рома сделал шаг вперёд, но остановился, словно дальше была черта, которую он не мог переступить. Я стоял неподвижно. Звук верёвок, скрип дерева, глухой удар внизу — всё это останется со мной надолго. Мне хотелось, чтобы в этот момент наступило облегчение. Чтобы вместе с гробом в землю ушёл страх. Чтобы всё закончилось. Но ничего не закончилось. Катя в больнице. Зималетто висело над пропастью. Павла Олеговича похоронят в Лондоне. Но туда никто из нас не поедет. Слишком много чести. Но у меня не укладывается никак в голове, что Маргарита так и не пришла. Неужели… Неужели в Ждановых не было ни капли человеческого? Рома потерял друга и теперь учился жить с памятью, в которой рядом стояли любовь и ужас. От него не отходила Юлианна. Она старалась быть рядом с ним и что-то периодически шептала ему на ухо, от чего он немного расслаблялся. Кира уже просчитывала завтрашний день, потому что кто-то должен был это делать. А я смотрел на могилу Андрея и понимал: самое страшное в нём не исчезло вместе с ним. Оно осталось в последствиях. В документах. В больничных выписках. В пустых местах за семейными столами. В Катином взгляде, который ещё долго не станет прежним. Когда люди начали расходиться, я подошёл к краю могилы. Земля пахла сыростью и холодом. Я не знал, что говорят в таких случаях. Прощай казалось слишком мягким. Не прощаю — слишком живым для мёртвого. Будь ты проклят — слишком простым для того, что он сделал. Мне жаль — слишком правдивым и потому невыносимым. Я сказал только: — Надеюсь, ты понял. И после паузы добавил уже тише: — Но этого мало, Андрей. Очень мало. Я приду к прощению, но не сейчас. Ты не заслужил всего этого, как бы я тебя ни ненавидел. Покойся с миром. Потом развернулся и пошёл к выходу с кладбища. Кира догнала меня первой. — В больницу? — спросила она. Я кивнул. — Да. К Кате. Рома шёл чуть позади. Молчаливый, бледный, но уже не потерянный. Он не нёс на себе чужую вину. Только свою боль. И, может быть, это было единственное честное, что оставалось после таких похорон. Я посмотрел на серое небо и впервые за весь день подумал не об Андрее. О Кате. О том, что она боец. И что теперь, как бы ни было трудно, всё должно быть уже не вокруг мёртвого Андрея. А вокруг живой Кати. Поминали Андрея в небольшом зале при ресторане — слишком дорогом для настоящего горя и слишком тихом для людей, которые пришли не столько проститься, сколько не выглядеть отсутствующими. Я вошёл одним из последних. В зале пахло горячим хлебом, чёрным кофе, воском от тонких свечей и чем-то тяжёлым — смесью мокрой одежды, духов и человеческого напряжения. На столах стояли тарелки, рюмки, вода, поминальная кутья. Всё было расставлено правильно, аккуратно, почти безупречно. И от этого становилось ещё хуже. Потому что в этой правильности не было Андрея. Не было его громкого голоса, нетерпеливого движения рукой, взгляда, которым он мог за секунду заставить всех слушать. Были мы. Оставшиеся. Живые, которым теперь предстояло разбираться с тем, что мёртвые оставили после себя. Я снял пальто и сел рядом с Кирой. Она почти сразу положила ладони на колени, будто боялась коснуться стола. Лицо у неё было спокойное, но я уже научился различать эту её спокойность: не равнодушие, а броня. Рома сидел напротив, чуть в стороне от остальных. Перед ним стояла нетронутая тарелка. Он смотрел не на еду, не на людей, а куда-то между свечой и стаканом воды. Я видел, как он держится. Без поддержки Юлианны ему было бы совсем тяжко. Он был там, на крыше. Как и я. Он просил Андрея не прыгать. Кричал. Делал всё, что мог сделать человек, когда другой уже стоит за чертой и слышит только собственную пропасть. Рома это понимал. И всё равно ему было больно. Потому что можно не винить себя и всё равно чувствовать, как внутри обрывается кусок прошлого. Кто-то из знакомых Андрея поднялся первым. Мужчина из деловых партнёров, фамилию которого я никак не мог вспомнить, сказал несколько сдержанных слов: — Андрей Павлович был человеком непростым. Сильным. Ярким. Он многое сделал для компании, для индустрии… Я опустил взгляд. Для компании. Для индустрии. Как удобно звучит, если не говорить о Кате. Если не говорить о том, что последние годы компанией руководила она, а он бил её. Но здесь говорили о ярком человеке. Я сжал салфетку в руке так сильно, что она смялась в комок. Кира тихо сказала, почти не шевеля губами: — Саша. Я понял. Она не просила меня молчать из уважения к Андрею. Она просила не взорваться здесь, при всех, потому что это ничего не изменит. Я выдохнул. Мужчина закончил речь, выпил. Несколько человек последовали за ним. Рюмки поднялись, опустились. Кто-то перекрестился. Кто-то просто смотрел в стол. Потом слово взяла женщина из старых знакомых семьи. Она говорила о том, каким Андрей был в детстве, как легко смеялся, как любил спорить, как Павел Олегович гордился им. На этом месте я посмотрел в пустоту. Женщина заплакала. И я вдруг опять почувствовал жалость. Не ту, которая оправдывает. Не мягкую, очищающую. А тяжёлую, неприятную жалость к человеку, который когда-то действительно был ребёнком, потом сыном, потом мужчиной, потом — чудовищем для той, кого должен был защищать. Мне стало жаль Андрея таким, каким он мог бы быть. И почти сразу внутри опять поднялась ненависть. Потому что Катя тоже могла бы быть другой сейчас. Не лежать в больнице, не морщиться от каждого вдоха, не просыпаться от боли и ужаса. Андрей забрал у неё слишком много. Слишком много, чтобы одна его смерть всё уравновесила. Рома вдруг поднялся. В зале стало тише. Он не взял рюмку. Просто положил ладони на спинку стула и несколько секунд молчал. Казалось, ему нужно было сначала договориться с самим собой. — Я не знаю, что правильно говорить на поминках, — начал он глухо. — Наверное, принято вспоминать хорошее. Он посмотрел на свечу. — Я помню хорошее. Правда помню. Андрей был моим другом. Мы многое прошли вместе. Он мог быть смешным, щедрым, отчаянным, живым. С ним невозможно было скучать. И я сегодня прощаюсь с этой частью своей жизни. Рома замолчал. Никто не перебивал. Потом он поднял глаза, и голос стал твёрже: — Но я не хочу делать вид, что всё остальное исчезло только потому, что он умер. Не исчезло. Есть боль, которую он оставил. По залу прошёл нервный шорох. Кто-то опустил глаза. Кто-то напрягся. Кому-то явно стало неудобно от того, что на поминках мёртвого вдруг вспомнили. Рома заметил это, но не остановился. — Я не буду его оправдывать. Не имею права. И не буду винить себя за его последний выбор. Я был рядом. Я просил его остановиться. Саша просил. Он всё равно сделал то, что сделал. Он сглотнул. — Мне больно, что он умер. Но мне ещё больнее от того, что до этой смерти он успел разрушить столько чужих жизней. В зале стало совсем тихо. Я смотрел на Рому и впервые за весь день почувствовал к нему не просто сочувствие, а уважение. Он не спрятался за удобную фразу «о мёртвых либо хорошо». Не предал Катю ради памяти о друге. И не предал свою память о друге ради показной ненависти. Он сказал правду. Неполную, тяжёлую, неудобную, но правду. — Я помяну Андрея, которого знал, — закончил он. — И буду помнить Андрея, которым он стал. Потому что одно без другого теперь невозможно. Он сел. Никто сразу не поднял рюмку. Потом Кира медленно взяла стакан воды. Просто воду. Сделала маленький глоток и поставила обратно. Я понял, что она тоже услышала главное. Катя. Всё снова возвращалось к ней. Через несколько минут разговоры возобновились, но уже тише. Люди начали переговариваться маленькими группами. Кто-то обсуждал похороны Павла Олеговича в Лондоне. Кто-то — отсутствие Маргариты Ждановой. Кто-то шептался о следствии, о наследстве, о компании. Слово Зималетто прозвучало за соседним столом, и Кира сразу посмотрела на меня. Я наклонился к ней ближе. — Началось, — сказал я. — Оно и не прекращалось, — тихо ответила она. — Просто до этого все ждали, когда можно будет говорить вслух. Я бросил взгляд на людей у окна. Кто-то из совета директоров делали вид, что обсуждают погоду, но по лицам было ясно: считают риски, а делал это Урядов и один из юристов нашей компании. Акции переходили к Кате. И это меняло всё. Катя, которую Андрей пытался уничтожить, теперь становилась человеком, от решения которого зависело будущее компании, которую создавал и мой отец в том числе. Продаст ли она акции? Оставит? Передаст управление? Потребует смены совета? Захочет ли вообще слышать о компании, связанной с самым страшным периодом своей жизни? Никто не знал. И никто не имел права торопить её. — Они попытаются выйти на неё через юристов, — сказала Кира. — Не сейчас. — Саша, я не спорю. Я говорю, что они попытаются. Катя слаба, она в больнице, вокруг неё будет шум. Нужно заранее поставить защиту. Я посмотрел на неё. — Что ты предлагаешь? Кира говорила спокойно, но быстро: — Во-первых, все запросы по акциям и наследству исключительно через её официального представителя. Думаю, Коля сможет справиться, — она посмотрела на Зорькина и он одобрительно кивнул, Вика только плотнее прижалась к нему, — во-вторых, никакие документы ей в больницу без согласования не передавать. Нам необходимо временно стабилизировать компанию, чтобы совет не использовал кризис как повод забрать управление. Ну и конечно же стоит подготовить для Кати несколько вариантов, но показать их только тогда, когда врачи разрешат и она сама будет готова. Я слушал и понимал, что сестра права. Жестоко было думать о компании на поминках Андрея. Но ещё жестче было позволить этой компании снова перемолоть Катю. — Варианты какие? — спросил я. Кира загнула пальцы: — Продажа пакета. Но если она решит продать, тогда и мы это сделаем. Передача в доверительное управление. Сохранение акций с назначением независимого управляющего. Вход в совет позже, когда восстановится. Или полный контроль, если она захочет. Если она остается, мы, Воропаевы, остаемся тоже. — Ты правда думаешь, она может захотеть контролировать «Зималетто»? Кира посмотрела на меня внимательно. — После всего, что произошло, Катя может захотеть чего угодно. Уйти и забыть. Разрушить. Спасти. Перестроить. Вернуть себе власть хотя бы над тем, что осталось. Я медленно кивнул. Да. Катя имела право на любой выбор. Даже если её выбор будет для нас неудобным. — Катя вернется в компанию, — тихо произнес Зорькин, — она очень много сил и трудов отдала, чтобы это всё разрушить окончательно. Ей будет тяжело, но мы же поможем? А то, что она хотела уйти… Это было отчаяние. Но на самом деле, если бы Павел смог найти подходящие слова, а не угрожать убийством, Катька бы осталась. Катька всегда всех спасает. Она такой человек. Неважно кто и сколько боли причинили ей. Если нужна помощь, она придет. Главное — чтобы это было её решение. Личное. И тут с Колей не поспоришь. За столом снова поднялся кто-то с речью. Я почти не слушал. Перед глазами стояла Катя. Больничная палата. Белая простыня. Её рука, тонкая, почти прозрачная, в следах от капельниц. Губы, которые с трудом произносили слова после всех событий. Глаза живые, но уставшие так, будто человек не спал несколько лет. Я должен был быть сейчас там. Не здесь, среди людей, которые осторожно подбирают выражения об Андрее. Кира, будто прочитав мои мысли, спросила: — Поедешь к ней после? — Да. — Передашь что-нибудь? Я покачал головой. — Не знаю, что ей можно передать с поминок человека, который довёл её до этого состояния. Кира ничего не сказала. Потому что ответа не было. К нам подошёл Рома. Он выглядел вымотанным, но уже собранным. В руке у него был стакан воды. — Я сяду? — спросил он. — Конечно, — ответила Кира. Он опустился на стул рядом и некоторое время молчал. Потом сказал: — Я рад, что Кати здесь нет. Я посмотрел на него. — Я тоже. — Ей не нужно было это видеть. Эти лица. Эти речи. Это… — Рома обвёл взглядом зал. — Будто все пытаются выбрать удобную версию Андрея. — А удобной версии больше нет, — сказал я. — Нет, — согласился он. — Есть только вся правда целиком. Он поставил стакан на стол. — Я не хочу, чтобы её втянули во всё это сразу. В акции, в разговоры, в решения. Она только очнулась, Саш. — Не втянут, — сказал я. Рома посмотрел на меня прямо. — Ты уверен? Я ответил не сразу. Потому что уверенность в наши дни непозволительная роскошь. Но иногда её приходится изображать, чтобы потом сделать настоящей. — Я сделаю всё, чтобы не втянули. Рома кивнул. — Тогда я помогу, если понадобится. Не из чувства вины, — добавил он быстро и твёрдо. — Не потому что думаю, что должен отвечать за Андрея. Я не отвечаю за его поступки. Просто Катя не должна остаться одна против всех этих людей. Да и Юлька тоже поможет если надо. Да и вообще, если Катя согласится восстанавливать Зималетто, я… наверное, я вернусь. — Да, заберите его обратно, — усмехнулась Юлианна, — а то он с такой кислой миной у меня работает. Только если хоть один взгляд упадет на бабочек и рыбок, придется ведущего маркетолога, ах, казнить! — все засмеялись, улыбнулся даже Ромка. — У меня теперь только две бабочки рыбки в доме: ты и наша мелкая. Впервые за день я почти улыбнулся. — Вот это уже похоже на план. — Да, Ром, надо же, никогда не думала, что ты остепенишься, — по доброму усмехнулась сестра, — не зря говорят: правильная женщина рядом с мужчиной вправляет ему мозги. А потом слово вставила Вика, внимательно посмотрев на Рому. — Нам нужен четкий план. Никто из совета не должен попасть к Кате без согласования. Никаких просто навестить или буквально одна подпись, а также никаких разговоров о наследстве у больничной койки. — Согласен, — сказали Рома и Коля одновременно. Я перевёл взгляд на зал. Люди ели, пили, тихо разговаривали. Кто-то действительно скорбел. Кто-то отсчитывал минуты до возможности уйти. Кто-то уже строил будущие комбинации вокруг акций Кати. И вдруг я подумал: а что, если поминки Андрея ещё не конец? Когда поминки начали подходить к концу, я вышел в коридор. Там было прохладнее и тише. За окном темнело, дождь всё ещё шёл, размазывая огни машин по стеклу. И закурил. Черт, давно этого не делал. Я достал телефон. На экране было несколько пропущенных от юриста «Зималетто». Я не перезвонил. Катя на первом месте, потом всё остальное. Я набрал номер отделения и стал ждать ответа. Пока шли гудки, я смотрел на своё отражение в тёмном окне и думал о том, что сегодня мы похоронили Андрея дважды. Сначала в земле, а потом в словах. Несмотря ни на что, Андрей был человеком. Да, виноватым, да, наделавшим столько ошибок. Но ему стоит отдать должное, он сделал так, чтобы Катя приземлилась как можно мягче, прижав её к себе. Достал вторую сигарету… Давно надо было бросить. Катя бы, наверное, сказала что-то тихое, но осуждающее. Не резко. Она вообще редко была недовольна. Просто посмотрела бы так, что я сам почувствовал бы себя идиотом. Я усмехнулся краем губ и закурил. Я выдохнул дым в холодный воздух и на секунду прикрыл глаза. За спиной хлопнула дверь. Я обернулся. На крыльцо вышел Коля. Он смотрел на меня так, будто у него внутри давно составлен список моих недостатков, и он регулярно его перечитывает. Сегодня он выглядел уставшим. Чёрное пальто, шарф набок, лицо серое. В руках тоже пачка сигарет. — Можно? — спросил он, кивнув на место рядом. — Улица общая, — ответил я. Коля хмыкнул. — Всё такой же обаятельный. Я не стал отвечать. Он встал рядом, щёлкнул зажигалкой, затянулся и посмотрел в темноту перед собой. Через минуту дверь снова открылась. Вышел Рома. Он остановился, увидел нас и коротко кивнул. — У вас тут клуб по интересам? — Скорее эвакуация, — сказал Коля. Рома достал сигарету, но закурил не сразу. Подержал её в пальцах, будто сомневался, потом всё-таки прикурил. Некоторое время мы молчали втроём. Я, Рома и Коля. Три человека, которых Андрей и Катя связали в один узел, хотя изначально мы друг друга недолюбливали. А Коля, видимо, все ещё недолюбливает. Из зала доносились приглушённые голоса. Там ещё поминали. Ели. Вспоминали. Делали вид, что знают, как правильно вести себя после всего случившегося. Коля первым нарушил молчание: — Я всё не могу понять… мать его правда не пришла? Рома медленно выдохнул дым. — Не пришла. — Даже на кладбище? — Даже на кладбище. Коля покачал головой. — Я, конечно, многое видел. Но это… Единственный сын. Я посмотрел на мокрый асфальт. — Единственный сын, которого она всю жизнь любила так, чтобы все видели, — сказал я. Рома горько усмехнулся. — Показательно любила. Это точнее. Коля повернулся к нему. — Ты её лучше знал? — Не сказать, что близко, — ответил Рома. — Но достаточно, чтобы понимать: у Марго всё всегда было через сцену. Если любить, то красиво. Если страдать, то с правильным светом. Если гордиться сыном, то так, чтобы все слышали. Он затянулся, потом добавил тише: — А когда надо было просто прийти и постоять у гроба… не пришла. Я почувствовал, как внутри снова поднялась злость. — Хладнокровно, — сказал я. — Даже для неё. Коля фыркнул, но без смеха. — Я не защищаю Андрея. Упаси господи. После всего, что он сделал с… — Он осёкся, сжал губы и отвернулся. — Но я всё равно не понимаю. Это же мать. Как можно не прийти на похороны собственного сына? Рома посмотрел на кончик сигареты. — Может, не смогла. — Не смогла? — Коля резко повернулся. — А Катя смогла очнуться после операции. С переломанными костями. После того ада, который ей устроили. Она смогла. А Марго не смогла доехать до кладбища? Рома не обиделся. Только устало кивнул. — Я не оправдываю. Просто пытаюсь подобрать хоть какое-то объяснение, чтобы не думать, что она настолько пустая. — А я думаю, что пустая, — сказал я. Они оба посмотрели на меня. Я пожал плечом. — Не в смысле, что ей не больно. Может, больно. Может, она сейчас лежит где-нибудь в тёмной комнате и воет в подушку. Но на похоронах её не было. И это факт. Не было рядом с сыном. Не было рядом с теми, кто пришёл. Не было даже ради приличия, которое она так любила. Коля усмехнулся криво. — Ради приличия она как раз многое делала. — Значит, даже приличие закончилось, — сказал я. Повисла пауза. Рома докурил, бросил окурок в урну и растёр ладонями лицо. Он выглядел так, будто за последние дни постарел лет на десять. — Я пойду, — сказал он. — Мы с Юлианной домой собрались. Нас дочь ждёт. Няня скоро уйти должна. — Конечно, — кивнул я. Коля тоже кивнул: — Езжай. Тебе хватит на сегодня. Рома посмотрел на него, потом на меня. — Всем хватит. Он уже взялся за ручку двери, но остановился. — Саша. — Да? — Если по Кате что-то понадобится… не как по Андрею, не из-за этого всего. Просто если нужна будет помощь, пожалуйста, обязательно скажи. И я зайду к ней скоро, навещу. Я кивнул. — Скажу. Рома помолчал ещё секунду. — И не дай им добраться до неё с бумагами. Пока она не готова. — Не дам. Он кивнул, будто ему важно было услышать именно это, и ушёл обратно в зал за Юлианной. Дверь закрылась. Мы с Колей остались вдвоём. Я докурил сигарету почти до фильтра, затушил и сразу понял, что надо бы зайти обратно. Но Коля не двигался с места. Он стоял рядом, смотрел куда-то перед собой и явно собирался сказать что-то такое, что ему самому давалось не слишком легко. Я подождал. Он наконец повернулся ко мне. — Слушай, Сань. — Слушаю. Коля затянулся в последний раз, выбросил сигарету и сунул руки в карманы пальто. — Ты мне раньше не нравился. Я коротко усмехнулся. — Вот это неожиданность. — Не ёрничай, я серьёзно. Я замолчал. Коля смотрел прямо. Без вызова. Без привычной колючести. Скорее осторожно, но твёрдо. — Ты мне правда не нравился. Не потому что я такой вредный или потому что мне делать нечего. И не потому что я ревную Катю ко всем подряд, как некоторые могли бы подумать. Просто… я её знаю слишком давно. Он отвёл взгляд к дороге. — Мы с Катькой с детства. Там всего было. Дружба до гроба, потом ссоры, обиды, потом через неделю опять великая дружба и планы на всю жизнь. Да что говорить, ты сам был недавно свидетелем, как мы дулись друг на друга. Я невольно представил маленькую Катю. С косичками, в больших очках, упрямую и слишком умную для своих лет. И Колю рядом — такого же шумного, наверняка вечно что-то выдумывающего. От этой мысли в груди стало теплее и больнее одновременно. — Она не простой человек, — продолжил Коля. — Не в том смысле, что капризная. Нет. Она как раз слишком часто терпит там, где нормальный человек уже хлопнул бы дверью. Это воспитание Валерия Сергеевича. Но у неё внутри много такого, что она не скажет. Будет улыбаться, кивать, делать вид, что всё нормально. А потом я по одному её взгляду понимаю, что вообще ничего не нормально. Я слушал молча. Потому что он говорил правду. Катя действительно умела прятать боль так аккуратно, что становилось страшно. Как будто сама себе запрещала занимать место в чужой жизни своими проблемами. — И вот я видел, — Коля снова посмотрел на меня, — как рядом с тобой она потихоньку возвращается в норму. Я не ожидал этих слов. Они попали куда-то слишком глубоко. — Крепнет, — сказал он. — Не сразу. Не красиво, как в кино. Иногда шаг вперёд, два назад. Но я видел. Она рядом с тобой не всё время сжималась. Иногда даже дышала легче. И это… — Он замолчал, подбирая слово. — Это для меня важно. Я опустил взгляд. Мне хотелось сказать что-то умное, но ничего умного не находилось. Коля продолжил: — Я всё ещё настороженно к тебе отношусь. — Заметно. — И буду относиться, — спокойно сказал он. — Не из вредности. Не потому что хочу вставлять палки в колёса. А потому что Катя мне не посторонний человек. Она моя семья, даже если по документам мы никто друг другу. Я кивнул. Это я понимал. Даже слишком хорошо. — Поэтому если у тебя возникнут вопросы, — сказал Коля, — не делай вид, что ты всё знаешь. Не надо геройствовать. Не надо решать за неё, что ей лучше, а что хуже. Если сомневаешься, то спроси меня. Я поднял глаза. — Тебя? — Меня, да. Я знаю Катю лучше многих. Может, лучше всех. Я могу подсказать, что ей будет неприятно, где лучше не давить, какие слова её заденут, даже если ты имел в виду вообще другое. Он слегка наклонил голову. — Потому что ты, Саша, в целом мужик не плохой. Но язык у тебя в порыве злости такое говно. Я усмехнулся, хотя стало неприятно. Не потому что он ошибался. Наоборот. Потому что попал точно. — Спасибо за характеристику. — Да пожалуйста. Я могу ещё. — Не надо. — Надо, — сказал Коля. — Потому что Катя после Андрея… она не просто раненая. Она местами как оголённый провод. Снаружи может молчать, а внутри её будет бить током от какой-нибудь фразы. И ты можешь даже не понять, что сказал что-то не то. Я почувствовал, как холодный воздух стал резче. — Я не хочу её обидеть, — сказал я тихо. — Я знаю. И именно это «я знаю» прозвучало неожиданно. Без насмешки. Коля вздохнул. — Вот поэтому и говорю с тобой, а не просто смотрю волком из угла. Если бы думал, что ты ей опасен, я бы разговаривал иначе. — Как? — Громче, — сказал он. — И, возможно, с применением стула. Я впервые за вечер почти рассмеялся. Коротко, хрипло, но всё же. Коля тоже чуть улыбнулся, но быстро стал серьёзным. — Спасибо тебе. Я посмотрел на него. — За что? — За то, что ты рядом с Катей. Я не сразу ответил. Из зала снова донёсся чей-то голос, звон посуды, приглушённый смех, какой-то нервный, неуместный. — Я не знаю, достаточно ли этого, — сказал я. — Рядом… это не мало, — ответил Коля. — Если по-настоящему. Я кивнул. Потом всё-таки сказал: — Я тоже боюсь сделать что-то не так. Коля посмотрел на меня внимательнее. — Вот это уже нормальное начало. — Прекрасно. Рад получить одобрение комиссии. — Не борзей, комиссия передумает. Я усмехнулся и достал новую сигарету, но не закурил. Просто покрутил её в пальцах и убрал обратно в пачку. Коля заметил. — Катя не любит? — Не знаю, — сказал я. — Наверное, не одобрила бы. — Она бы посмотрела. — Да. — И ты бы сам всё понял. — Да. Мы оба замолчали. Странно, но молчание уже не было враждебным. Коля сунул руки глубже в карманы и посмотрел на мокрую улицу. — Я надеюсь, ты её не обидишь, Саш. Я ответил не сразу. Потому что такие обещания нельзя бросать легко. Не после всего, что случилось. Не после Андрея, который наверняка тоже когда-то говорил красивые слова. Не после Кати, которая слишком дорого заплатила за чужие клятвы. — Я не могу пообещать, что никогда не ошибусь, — сказал я наконец. — Я живой человек, не святой. Могу сорваться, сказать не то, сделать не так. Коля напрягся, но я продолжил: — Но я могу пообещать другое. Если ошибусь, то не стану прятаться за гордость. Не стану делать вид, что она сама виновата. Не стану давить. И если буду не понимать, то обязательно спрошу. У неё. Или у тебя. Коля долго смотрел на меня. Потом кивнул. — Ладно. — Это значит, я прошёл первый тур? — Не радуйся. Испытательный срок бессрочный. — Справедливо. Он усмехнулся, но глаза оставались серьёзными. — И ещё. Если Катя скажет «не надо», это значит, не надо. Даже если тебе кажется, что надо. Если скажет «я сама», пожалуйста, дай ей самой, но будь рядом. Если молчит, не считай, что всё хорошо. И не пытайся её спасать так, чтобы она снова почувствовала себя беспомощной. Я запоминал каждое слово. Потому что Коля говорил не из желания контролировать. Он говорил как человек, который много лет держал Катин мир с той стороны, куда меня раньше не пускали. — Понял, — сказал я. — Хорошо. Мы постояли ещё немного. Потом Коля глубоко вдохнул и кивнул в сторону двери. — Пойдём? А то там, наверное, уже начали делить мир. — Мир пусть подождёт, — сказал я. — Сначала Катя. Коля посмотрел на меня чуть мягче. — Вот это правильный ответ. Мы вошли обратно почти одновременно. В зале всё было по-прежнему: свечи, тарелки, тихие разговоры, люди, пытающиеся подобрать удобную форму для неудобной правды. Но я вернулся другим. Потому что рядом с моей тревогой за Катю стояло ещё одно понимание: я не обязан знать всё сразу. И если хочу быть для неё опорой, мне придётся научиться не только защищать. Но и спрашивать. Слушать. И вовремя закрывать свой паршивый рот, пока злость не сказала за меня то, чего Катя не заслужила. Поминальный зал пустел медленно. Люди расходились не сразу, как будто всем было неловко первыми поставить точку. Кто-то ещё допивал остывший чай, кто-то шёпотом прощался у дверей, кто-то искал пальто в гардеробе и говорил слишком обычные фразы типа: — Береги себя. — Позвони, если что. — Держитесь. Я стоял у входа в зал и смотрел, как официанты начинают убирать со столов нетронутые тарелки. Свечи догорали. Белые скатерти уже не казались торжественными, выглядели просто уставшими. Как и все мы. Рома вышел из зала вместе с Юлианной. Она держала его под руку, тихо, без показной нежности, но так крепко, будто боялась, что он сейчас просто остановится и больше не сможет идти. Я видел её несколько раз раньше, но сегодня впервые заметил, насколько спокойно она умеет быть рядом. Не лезть с лишними словами, не требовать от него немедленно держаться, не изображать, что всё нормально. Просто быть. Рома натянул пальто, потом повернулся ко мне. — Мы поедем, Саш. — Конечно. Юлианна устало улыбнулась. — Няня уже два раза писала. Дочь не спит, ждёт нас. В голосе у неё прозвучало что-то живое, домашнее, почти невозможное после кладбища и поминок. Дочь не спит. Няня должна уйти. Дома кто-то ждёт. Рома провёл рукой по лицу. — Я завтра позвоню. Если по Кате что-то понадобится… — Я помню, — сказал я. — Спасибо. Он кивнул. Потом на секунду задержал взгляд на мне. — Ты сейчас домой? Я ответил не сразу. Почему-то это простое слово домой показалось мне чужим. Домой. В квартиру, где будет тихо. Где можно снять костюм, принять душ, лечь и смотреть в потолок. — Нет, — сказал я. — В больницу. Рома понял сразу. Не стал отговаривать, не сказал, что мне тоже надо отдохнуть. Только кивнул. — Правильно. Юлианна посмотрела на меня мягче. — Передайте Кате… — Она замялась, подбирая слова. — Нет. Просто пусть поправляется. — Передам, если будет подходящий момент. Она благодарно кивнула. Малиновские ушли к выходу. Через стеклянные двери было видно, как Рома открыл перед Юлианной дверь машины, потом обернулся на секунду к зданию ресторана. Будто прощался не только с этим вечером, а с целым куском своей жизни. Потом машина уехала. Кира задержалась у гардероба. На ней был тот самый собранный вид, который обычно означал, что внутри всё плохо, но наружу нельзя. Она подошла ко мне, уже в пальто, с сумкой в руке. Никита ждал Киру снаружи, прогревал авто. — Саша, ты правда в больницу? — Да. — Время позднее. — Я договорился. Кира чуть подняла брови. — С врачами? — С врачами, с администрацией, с кем только можно было. Она внимательно посмотрела на меня. — Ты опять всё решил в одиночку? В другой день я бы огрызнулся. Сегодня — нет. Я вспомнил разговор с Колей у входа. Его спокойное: «Не надо решать за неё, что ей лучше». И ещё: «Если Катя скажет «не надо» — значит, не надо». — Не всё, — сказал я. — Только то, что касается условий. Ей перевели двухместную палату. Не вип-люкс с золотыми шторами, нет. Просто нормальная отдельная палата, где рядом может находиться человек. Если она захочет, чтобы я был рядом. Кира смягчилась. — Двухместную? — Да. Там вторая кровать. Я смогу оставаться на ночь, когда разрешат. Или хотя бы сидеть рядом всё свободное время. — А если она попросит тебя уйти? Я посмотрел ей прямо в глаза. — Уйду. Она молчала пару секунд, потом кивнула. — Хорошо. Кира поправила воротник пальто. — Завтра я свяжусь с юристами. Без Кати. Просто чтобы понять, что по акциям и какие сроки. — Никаких документов в больницу. — Я помню. — И никаких визитов от совета. — Саша, я помню, — повторила она твёрже. — Я на твоей стороне. Всегда. Я выдохнул. — Прости. — Ничего. Она устало усмехнулась. — Сегодня все немного с острыми краями. Я посмотрел в сторону зала. — Сегодня? Мне кажется, это надолго. Кира не стала спорить. — Позвони, если врачи скажут что-то важное. — Позвоню. Она уже собиралась уйти, но вдруг остановилась. — И сам хоть немного поспи. — Попробую. — Это не ответ, братец. — Это всё, что есть. Кира покачала головой, но спорить не стала. Просто коротко коснулась моей руки и вышла. Коля появился последним. Конечно, последним. Он где-то умудрился задержаться, поговорить с кем-то из дальних знакомых Кати, проверить, не осталось ли забытых вещей, и одновременно выглядеть так, будто никого это всё не касается. Он подошёл ко мне с шарфом в руках. — Ты куда? — В больницу. — А домой? — Потом. Коля посмотрел на меня прищуренно, но без прежней колючести. — Совсем потом или «никогда, я железный человек»? — Я организовал палату, где можно оставаться рядом. Он замер. — Для Кати? — Да. — Двухместную? — Да. Её перевели сегодня ближе к вечеру. Я разговаривал с врачом. Состояние тяжёлое, но стабильное. Ей нужен покой, контроль, помощь. И… чтобы она не просыпалась одна. Коля отвёл взгляд. Я видел, как у него дрогнуло лицо. Совсем чуть-чуть, но дрогнуло. — Она не любит больницы, — тихо сказал он. — Кто их любит? — Нет, ты не понял. Она с детства терпеть не может просыпаться в незнакомом месте. Даже когда мы маленькие были и она ночевала у тётки, утром всегда просыпалась раньше всех и сидела тихо-тихо, пока кто-нибудь не зайдёт. Делала вид, что просто читает, а сама боялась. Он сглотнул. — А сейчас… Он не договорил. И не надо было. Сейчас она просыпалась не у тётки. Не после детской ночёвки. — Поэтому я и еду, — сказал я. Коля медленно кивнул. — Хорошо. Потом, будто вспомнив, что должен держать оборону, добавил: — Только не нависай над ней как памятник тревоге. Катя от этого начнёт делать вид, что ей лучше, чтобы тебя успокоить. Я невольно усмехнулся. — Ты всегда будешь давать инструкции? — Да. — Ясно. — Привыкай. Он сунул шарф в рукав пальто. — И если она спит, пусть спит. Не буди ради разговоров. В плане… Не рассказывай ей сразу про поминки, про Марго, про акции и прочий кошмар. Если спросит, да, отвечай честно, но коротко. Ей сейчас не надо всё это переваривать. — Понял. — И не кури перед больницей. Она почувствует запах. Я посмотрел на него. — Ты издеваешься? — Забочусь о Кате через профилактику твоих ошибок. — Благородно. — Я такой. Мы оба замолчали. В этот раз молчание не было тяжёлым. Усталым — да. Но не враждебным. Коля наконец протянул мне руку. Я пожал её. Крепко, без лишних слов. — Позвони мне завтра, — сказал он. — Или сегодня, если что-то изменится. — Хорошо. — Саш. — Что? Он посмотрел серьёзно. — Спасибо, что едешь к ней. Я кивнул. — Я не могу иначе. Коля задержал взгляд ещё на секунду, потом хлопнул меня по плечу, оглядел помещение, нашел взглядом Вику и ушел в сторону выхода. Я остался один в почти пустом холле. Гардеробщица убирала номерки. За дверью зала официанты уже складывали стулья. Поминки закончились. Все разъезжались по домам, к детям, к супругам, к тишине, к бессоннице, к своим попыткам пережить этот день. А я достал телефон и вызвал машину до больницы. Пока ждал, поймал своё отражение в стекле входной двери. Чёрный костюм. Уставшее лицо. Слишком жёсткий взгляд. Человек, который за один день успел похоронить Андрея, выслушать правду от Ромы, получить предупреждение от Коли и снова понять, что впереди не облегчение, а работа. Не офисная. Человеческая. Быть рядом не так просто, как звучит. Это не значит ворваться и решить всё за другого. Не значит поставить охрану у двери и объявить себя спасителем. Быть рядом — значит сначала спросить. Можно? Нужно? Остаться? Уйти? Помочь? Помолчать? Машина подъехала через несколько минут. Я сел на заднее сиденье и назвал адрес больницы. Город за окном был мокрым, тёмным, размытым. Водитель включил радио, но я попросил выключить. Он молча кивнул. Я достал телефон и открыл сообщение от заведующего отделением. Пациентка переведена. Палата 412. Посещение согласовано. Не более одного сопровождающего. Просьба соблюдать режим покоя. Я перечитал несколько раз. Палата 412. Двухместная. Обычная больничная палата, но теперь в ней была вторая кровать. Не кресло, на котором через час немеет спина. Не коридор. Не холодная лавка у поста медсестры. Кровать рядом с Катей. Я закрыл глаза. Сначала мне казалось, что это мелочь. Просто организация. Деньги, звонки, просьбы, жёсткий разговор с администрацией, ещё один с врачом. Но теперь, когда машина ехала к больнице, я понял: это была не мелочь. Катя слишком долго была одна там, где рядом должен был быть кто-то безопасный. Если я мог сделать так, чтобы хотя бы теперь она не просыпалась в одиночестве, я обязан был это сделать. Больница встретила белым светом, запахом антисептика и ночной тишиной, в которой каждый звук казался лишним. Я поднялся на нужный этаж. У поста медсестры меня уже знали. Молодая медсестра подняла глаза от журнала и тихо сказала: — Александр Юрьевич? — Да. — Екатерина Валерьевна спит. Обезболивающее подействовало. Врач просил не тревожить. — Я не буду. Она протянула мне бахилы и кивнула в сторону коридора. — Четыреста двенадцатая. Только тихо. Я дошёл до двери и остановился. Странно. На кладбище я не боялся подойти к могиле. На поминках не боялся смотреть людям в глаза. С юристами мог говорить хоть сейчас. С советом директоров тем более. А перед этой дверью вдруг стало страшно. В палате горел приглушённый ночник. Аппаратура мерно мигала рядом с кроватью. Шторы были задвинуты. На второй кровати лежало сложенное больничное одеяло и чистая подушка. Катя спала. Очень тихо, почти незаметно. Лицо было белым, губы сухими. Одна рука лежала поверх одеяла, тонкая, с синяком от капельницы. Каждое её дыхание казалось осторожным, будто даже во сне она боялась боли. Я подошёл ближе, но не слишком. Остановился у стула. Не тронул. Не позвал. Хотя очень хотелось. Просто смотрел и чувствовал, как всё, что держалось во мне весь день, наконец начинает оседать. Андрей в земле. Марго не пришла. Павла Олеговича похоронят в Лондоне. Рома поехал домой к жене и дочери. Кира будет держать юристов. Коля будет следить, чтобы я не наделал глупостей. А я… Я снял пиджак, аккуратно повесил на спинку стула и сел рядом с Катиной кроватью. Не вплотную, нет. Так, чтобы она, если проснётся, могла увидеть меня. И так, чтобы не почувствовала, будто я нависаю над ней. Она пошевелилась во сне, чуть нахмурилась. Я замер. Катя медленно открыла глаза. Не сразу поняла, где она. Взгляд был мутный после сна и лекарств, испуганный на самом дне. Потом она увидела меня. — Саша?.. — прошептала она. Голос был слабый, почти беззвучный. Я наклонился чуть ближе, но не касался её. — Я здесь. Она моргнула. — Ты… домой не поехал? — Нет. Катя смотрела на меня несколько секунд, будто пыталась понять, можно ли этому верить. — Почему? Я сглотнул. Вот сейчас нельзя было сказать красиво. Нельзя было давить. Нельзя было обещать невозможное. Только просто. — Потому что хочу быть рядом. Если ты не против. Она закрыла глаза. Я испугался, что сказал не то. Но потом Катя едва заметно повернула пальцы на одеяле. Не протянула руку, ей было больно. Просто маленькое движение, почти знак. — Не против, — прошептала она. У меня перехватило горло. — Тогда я останусь. Здесь есть вторая кровать. Я договорился с врачами. Но если тебе будет тяжело или захочешь побыть одна, ты только скажи и я уйду. Катя снова открыла глаза. — Ты договорился? — Да. — Надолго? Я посмотрел на вторую кровать, потом на неё. — На столько, сколько будет можно. Всё свободное время я буду рядом. Я не буду мешать тебе. Она долго молчала. Потом очень тихо сказала: — Хорошо. Одно слово. Но после этого слова весь сегодняшний день будто наконец перестал давить мне на грудь. Катя снова провалилась в сон почти сразу. Обезболивающее тянуло её обратно. Я сидел рядом ещё несколько минут, потом осторожно встал, снял ботинки и лёг на вторую кровать, не раздеваясь полностью. Свет ночника падал на потолок бледным пятном. Я повернул голову. Катя спала. Я слышал её дыхание. И мне тоже захотелось провалиться в царство Морфея.