Когда придет мой смертный час

Вдох. Еще один. Натаниэль не понимал, почему он еще дышит. Почему он чувствует боль в ключице, руках и ногах. Почему чувствует запах крови. Ведь внутри ничего не было. Осталась только наружность, физическая оболочка. Эта пустота не сравнится с той, что он чувствовал за последнее время. Однако его это не волновало. Его вообще ничего сейчас не волновало. Надо похоронить ее. Мать свернула на пляж, понимая, что не доберется до больницы, что не выберется. Она завернула на заброшенный черный Калифорнийский пляж, потому что никто не помешает избавиться он тела. Никто не помешает стереть все когда либо существовавшие признаки проживания на этом свете Мэри Веснински. Натаниэль попытался выйти из машины. Лишь попытался, потому что его тело не сдвинулось с места. Видимо пустующий разум теперь не контролировал отделившуюся все еще ощущающуюся оболочку, по крайней мере, не до конца. Пришлось попытаться напрячь все тело, чтобы сначала пошевелить пальцами ног, а потом и всем остальным. Но встать не вышло еще по одной причине — мать все еще держала его за руку. Не посмотрев на нее, Натаниэль ступил ногами рыхлый темный песок. В лицо ему ударил запах соленой воды и прохладный морской ветер. Парня передернуло от холода. Он на несколько секунд забыл, что ему предстоит сделать. Натаниэль не строил четкий план в голове, просто действовал на автомате. Он обошел машину спереди, загребая ногами песок, и только сейчас взглянул на мать. Сидя на пассажирском сиденье Натаниэль почему-то этого не сделал. Лицо ее было испуганным, как будто она только что увидела перед собой что-то страшное. Отца. Так Натаниэль надеялся. Он не хотел, чтобы мать перед смертью произнесла его имя с таким выражением на лице. Но сам Натаниэль ни страха перед отцом, ни ненависти к нему сейчас решительно не испытывал. Несмотря на застывшую гримасу, присущую живому человеку, глаза матери были стеклянными, не такими как становились иногда, когда она уходила в совсем уж мрачные размышления. Натаниэль открыл дверцу машины и закрыл ей глаза. Так она выглядела спокойнее. Парень думал закопать ее здесь же, в песке. Ему было плевать, что у него нет лопаты, а чтобы тело не смыло внезапно набежавшими сильными волнами и не откапали звери, вроде собак, нужно было вырыть яму в несколько метров. Натаниэль обхватил мать за шею, чтобы поднять, и только тут додумался посмотреть на ее рану. Рану, представлявшуюся лишь очередным шрамом в будущем, обыденностью для жизни в бегах. А потом они свернули на пляж. Осторожно отлепив пропитавшейся кровью свитер и свой бомбер, уже приклеенный к матери, Натаниэль замер. Бинты с живота сползли, потому что он был раздут, как у женщин во время беременности, а те ошметки марли, которые остались держаться, были просто приклеены к месту, куда попала пуля. Парня передернуло, теперь уже не от холода. Он так же аккуратно опустил свитер обратно. Даже малейшего прикосновения хватило, чтобы понять: живот матери был твердым, как камень. Натаниэль глубоко вздохнул, сморщившись от соленого едкого запаха крови и океанской воды, и снова подхватил мать за шею и под коленки, и напрягся, чтобы поднять ее. Раздался жуткий треск. По телу пробежали мурашки. На миг ему показалось, что на спинке водительского сиденья располагалась одна сторона липучки, а на свитере матери другая. Целая секунда понадобилась парню, чтобы понять: с таким звуком отлипает присохшая кровь от виниловой обивки сиденья. Натаниэль простоял так в раскоряку с матерью на руках еще несколько секунд, а потом, когда почувствовал, что ему стало тяжело, опустил ее обратно. Но очередное оцепенение было не от отсутствия мыслей или эмоций. Было от ужаса. Парень отпрянул, нога его проскользила по песку, и он упал на пятую точку. Натаниэль не понял, когда ужас отступил и сколько он так просидел. Но осознал, что какое-то время совершенно успокоившись, сидит в прострации и пялится в одну точку. Парень встал и обошел машину с мыслью о том, что не заметил даже, что пуля прошла тело матери насквозь, видимо пробив и печень, и почку. Поэтому она не вставала. Натаниэль открыл багажник, достал купленный по дороге на заправке бензин. Если о не мог поднять ее, то нужно было избавиться не только от тела, но и от машины. Единственное, что Натаниэль сделал перед тем, как облить автомобиль бензином, это вытащил свою спортивную сумку, проверив папку с деньгами и документами. Значит, ты догадывалась уже тогда, когда отдавала папку. Или знала. Натаниэль застегивал сумку, понимая, что это последнее, что осталась от матери, эта папка — последнее, что мать ему доверила. А доверяла она ему немногое. Но, в конце концов, доверяла больше, чем кому бы то ни было. Доверяла, потому что оставила ему не только деньги, но и самое ценное, что сама Мэри оберегала больше себя. Его жизнь. Да, мать умерла как раз таки из-за самопожертвования, причем в данной ситуации бессмысленного. Но Натаниэль не понимал раньше, что на такое мать способна как раз таки из-за доверия к нему. И никакие связи, никакие ее секреты не могли сравниться с этой, высшей, степенью доверия. Но осознавать это было поздно. На сиденье из сумки упал телефон. Единственный человек, которому я мог позвонить, мертв. С чувством, что он что-то забыл, Натаниэль оставил телефон на сиденье, затем вылил несколько канистр как снаружи, так и в салон машины, предварительно достав из бардачка зажигалку. То, откуда он знал, что она там есть, Натаниэля не волновало. Чувство чего-то упущенного не отпускало, поэтому Натаниэль обошел машину вокруг, ища, что он мог забыть. Не найдя ничего такого, парень в последний раз посмотрел на мать и тут понял, что не мог оставить ее кости в сгоревшей машине. Это не должно было стать ее могилой. Натаниэль открыл водительскую дверцу машины, затаив на секунду дыхание. Он едва ли не усмехнулся с того, какая же проскользнувшая мысль о том, что сейчас он услышит дыхание матери, была глупая. Вздохнув, он снова поморщился от запаха бензина и крови, вытащил рюкзак матери из-под ее ног, потом вытряхнул все содержимое на заднее сиденье и закрыл все дверцы машины. Туда он положит пепел и остатки костей. Осталось только поджечь автомобиль. Натаниэль тупо уставился на зажигалку, как будто впервые видел такой предмет, не замечая, как сильно у него трясутся руки. Потом внимание с зажигалки соскользнуло, и он снова простоял какой-то промежуток времени, не слыша и не видя ничего вокруг себя. Наконец, встряхнув головой, он сделал резкий шаг к машине и поднес зажигалку сначала к крыше, едва не опалив себе брови, потом к дну. Затем он обошел автомобиль и проделал то же самое с других сторон. Вид костра вызвал в нем чувство дежавю. Точно, ведь каких-то полсуток назад он сам чуть не умер так во внезапно загоревшейся машине. Мать, конечно, умерла не из-за огня, но вид автомобиля, матери внутри, на месте которой мог сидеть Натаниэль, заставил его зажмуриться. Отойдя и присев на холодный мокрый песок, парень посмотрел на проделанную им работу и скривился, осознав, что забыл посмотреть на мать в последний раз. Огонь согревал кожу и слепил глаза. Треск костра, шум ветра и океана в ушах — все это сейчас было неслышимо. Уши заложило, как при нахождении на большой высоте, а картинка перед глазами стояла нечеткая, да и внимания на нее Натаниэль не обращал. Спать не хотелось, но ощущение было, что он все-таки заснул, но с открытыми глазами. А очнулся лишь от того, что по телу пробежала дрожь от холода. Натаниэль сфокусировал взгляд на машине, огня почти уже не было, и он уже не согревал парня, значит прошло аж несколько часов. Но посмотреть время парень не мог, телефоны его и матери сейчас расплавленные лежат в черном от копоти автомобиле. Натаниэль встал, подошел к машине, жар от которой чувствовался на расстоянии в пару метров, и открыл, сунув руку в пропахший бензином рюкзак матери, чтоб не обжечься, дверцу машины. Хорошо, что я не видел, как она горит. Натаниэль, поджигая машину, не осознавал, что ему придется смотреть на то, как с настолько знакомого тебе лица сползает, облупливаясь, кожа, как от тела остается, разваливаясь, только скелет. Поэтому оцепенение, поразившее его, было только на руку. Но оно не могло скрыть запах поджаренного, обгоревшего мяса. В животе заурчало. Натаниэль поморщился и ударил себя в живот, как будто он его только что оскорбил. Он стряхнул ладонью, замотанной в бинт кости и пепел в рюкзак матери, испачкавшись при этом и терпя жар, растекающийся по его лицу от духоты и запаха копоти в машине, потом развернулся, подхватил свою сумку и пошел, не оглядываясь. Он очнулся только когда увидел далеко впереди дым от костра. До этого его нельзя было заметить как минимум из-за тумана, застилающего собой звездное небо. Пляжик, на котором парень оказался так же, как тот, на котором он оставил догоревшую машину, был необитаем из-за незначительных размеров, несмотря на близкое расположение к месту для кемпинга. Натаниэль понимал, что дальше идти нельзя, ведь там была цивилизация, точнее, мать там уже не похоронишь. Поэтому он скинул с себя сумку, аккуратно снял рюкзак и прошел с ним еще несколько метров по направлению к большим булыжникам, которые смогли бы послужить надгробными плитами над могилой матери. Между ними были промежутки из холодного песка, волнами его вряд ли вымоет. Приземлив рюкзак рядом с собой, Натаниэль начал разгребать руками мокрый серый песок. Он вдруг понял, что то, что у него нет лопаты — даже хорошо. Ему хотелось сделать все самому, своими руками. И не важно, сколько на это уйдет времени или сил. Отвлекался от своего дела он только чтобы отодвинуть рюкзак матери подальше, чтобы не осыпать его песком. С каждой секундой он рыл все быстрее, загребая все больше песка. Физический труд приносил ему нехилое удовлетворение. Ни пересохшие от песка руки, ни забравшиеся под бинты крупицы, ни заслоившиеся ногти — ничего сейчас не способно было его отвлечь. Остановился он только пару раз, чтобы сделать жадный глоток воздуха и протереть рукой лоб, мокрый от пота, после чего, сетуя на потраченное время и отсутствия действия, продолжал. Окончательно остановиться пришлось только когда руки уже не могли копать, натыкаясь уже не на песок, а на землю, и когда Натаниэль, в очередной раз вынырнув из ямы, чтобы глотнуть воздуха, свалился без сил. Он боялся вновь оцепенеть или того хуже заснуть, поэтому перекатился на другой бок и схватился за рюкзак. Но вместо того, чтобы положить его в яму, Натаниэль дрожащими грязными руками вцепился в него мертвой хваткой, так же, как мать на последнем издыхании цеплялась за него, не желая отпускать. Бросить рюкзак — значило окончательно смириться, что отныне и навсегда на всем белом свете он будет один. Но сейчас это Натаниэля не гложило. Мысль, гласившая о собственном вечном одиночестве раздалась где-то на подкорках сознания, не вызывая никаких эмоций. Отцепить рюкзак от груди пришлось силой. Как будто не его же собственная рука отлепила его и скинула в яму. Смотря на измазанный бензином и песком потрепанный рюкзак, почти не видный в темноте, Натаниэль не осознавал, что смотрит на несколько часов назад живого человека. Единственного существовавшего для него человека. Огромных усилий стоило подняться на ноги. И еще более больших, чтобы навалиться всем весом на груду наваленного рядом песка. Левый, и без того полузакрытый из-за фингала глаз, совсем сощурился. Натаниэль посмотрел на источник света, ставший причиной этому. Оказывается, пока он копал, начался рассвет. Это первый рассвет без тебя. И проходил он подозрительно спокойно. Натаниэль вновь сосредоточился на работе. Похлопав по вскопанному месту, когда песка для того, чтобы подбросить его сверху, не осталось, парень, пошатнувшись, встал, сходил за своей сумкой, потом к океану, напротив того места, где закопал мать. Он думал помыть руки, избавиться от бинтов, но не мог оторвать глаз от рыхлого, светлее, чем окружающее пространство, песка, развернуться спиной к могиле матери не мог. Это значило бы, что он навсегда покинул единственного в мире человека, способного ему понять, способного помочь. Я сюда не вернусь. Сглотнув и испытав странное чувство дежавю, Натаниэль обернулся к воде. Небо со стороны океана еще было темным, прохладный ветер трепал его волосы, а вот вода на удивление, не такой ледяной. Стянув кеды и зайдя по колено в нее, Натаниэль стянул с себя бинты, кинув их на песок, и начал обмывать руки. Ощущение было, что он смывает не песок и выковыривает из-под ногтей не его, а кровь. Причем ощущение вызывало в нем странное чувство дежавю, не связанное с появившемся на языке металлическим привкусом. Несмотря на старания парня, одежда, волосы и лицо все еще оставались грязными, какими-то липкими. Резко наступившее наваждение, что он словно только что вынырнул из целой ванны с кровью, заставило испугавшегося Натаниэля зайти в воду по пояс и окунуться полностью. Он задержал дыхание и расслабился, только сейчас осознав, в каком напряжении все это время было его тело. Насколько тянул к земле полый булыжник в области груди. А теперь все прошло. Он словно не чувствовал щиплющей боли от соленой воды, разъедающий едва затянувшиеся раны. Не боялся глубины, темноты, окружившей его и того, что не умеет плавать. Было так спокойно. А потом он начал задыхаться. И желание жить перебороло. Кашляя, Натаниэль уперся ногами в дно, но тут же наклонился назад, потеряв равновесие, и не ощупь начал пятиться к берегу. Уткнувшись пятой точкой в песок, где вода едва доставала ему до щиколоток, и то, когда набегала волна, Натаниэль протер глаза. Перед ними простирался все тот же океан и небо. Боль во всех частях тела возвращалась, но целых несколько секунд он, свободно дыша, смотрел вперед, не думая о том, что осталось у него за спиной. А потом туман, оставшийся пляжем ранее, словно забрался к нему в голову и заполонил собой все, снова вводя парня в полусонное состояние. В мокрой одежде, не отмывшейся от песка, дрожа от холода, Натаниэль пошел дальше, к кемпингу, держа мокрые кеды в одной, а сумку в другой руке. Он не кинул последний взгляд на могилу матери. Теперь по собственному желанию. Чуть дальше, за булыжниками и продолжением узенького пляжа, расстилался обширный и очень длинный пляж. Причем, ближе к концу дороги, он был обитаем. Даже с такого расстояния можно было разглядеть фары машин и дым от костра. Натаниэль полагал, что на него никто не обратит внимания, да и вряд ли он встретит кого-нибудь, если пройдет мимо кемпинга. И в обоих случаях ошибся. Натаниэль шел медленно, едва передвигая ноги, еще где-то час, а потом услышал, как его кто-то окликнул несколько раз. Он совсем не замечал пару молодых людей, устроившихся на капоте своей машины подальше от шумной стоянки, пока к нему не подбежал парень лет двадцати пяти. А когда заметил, шарахнулся от него, едва не упав. — Воу, воу, тише, — парень примирительно выставил вперед руки. — Я просто хотел узнать, не нужна ли… По виду Натаниэля вопрос, нужна ли ему помощь, отпадал. Ответ безоговорочно был: да. — Я в порядке, — промямлил Натаниэль, не в состоянии даже разглядеть лица подошедшего. К ним присоединилась закутанная в плед девушка. — Парень, у тебя вся одежда промокла и в песке. А лицо в… саже? И ты подрался с кем-то… ты откуда вылез такой? Натаниэль решил просто молчать и не двигаться, пока его не оставят в покое. — Может, мы хотя бы довезем тебя до стоянки? — спросила девушка, переглянувшись со своим молодым человеком. — Да, — вдруг вяло согласился Натаниэль, понимая, что идти больше не в состоянии. Парень с девушкой еще раз переглянулись и двинулись к своей машине, не сводя при этом с Натаниэля нахмуренно жалостливого взгляда. Девушка постелила на заднем сиденье свой плед, чтобы Натаниэль не настолько испачкал салон, а парень сел за руль, и они тронулись. От звука шин, пробирающихся по песку, Натаниэлю вдруг стало плохо, и он зажмурился, не видя, как молодые люди спереди молчаливо переговариваются между собой, поглядывая в зеркало в салоне. Что происходило дальше, Натаниэль плохо помнил. Его, вроде как, представили компании друзей пары. Те, воспользовавшись тем, что Натаниэль не мог сопротивляться, отвели его с шумной парковки в свой лагерь, где было, по меньшей мере, палатки четыре, плюс шатер с кухней и раскиданными одеялами, на которые уложили Натаниэля. Он помнил, как какой-то парень поил его бульоном из кубика со специями, а какая-то девушка напичкала его жаропонижающим, потрогав лоб, и заключив, что у него жар. Оставив его в груде одеял с платками, аспирином и каплями в нос в закрытом шатре, группа туристов разошлась по палаткам, заключив, что нужно дождаться, пока Натаниэль хотя бы говорить будет в состоянии, прежде чем решить, что с ним делать. А парень, не обращая внимания на всю эту беготню, но, не давая при этом осмотреть себя, и заставив оставить его переодеваться одного, засыпал с мыслью о том, что херово исполняет обещание матери никому не доверять. Проснулся Натаниэль с отвратительным налетом во рту, заложенным носом и понял, что заболевает. Секунд десять понадобилось, чтобы протереть и открыть глаза, и еще столько же, чтобы понять, где он находится, а уже потом он осознал, что за спиной лежит не мать, а всего лишь одеяло. При любых других обстоятельствах, я бы испугался. Новая обстановка. Рядом с людьми. Хотя, может, так к лучшему. В голове эхом отдались слова матери. Натаниэль мотнул головой и сразу же пожалел об этом из-за резкого приступа головной боли. Судя по тишине в лагере, все еще спали, что было ему на руку. Натаниэль неожиданно быстро и четко сделал все, что нужно. Закапал нос, выпил обезболивающее, благо, таблетки были тут же, закутанные в одеяла, затем прошел на кухню, порылся в коробках. Несколько пачек лапши быстрого приготовления и банок газировки и энергетиков отправились к нему в сумку вместе с таблетками. Только сейчас Натаниэль понял, что он вцепился в нее и прижимал к себе с того момента, как проснулся. Похоже, он и спал так. Тихо отодрав липучки, на которых держалась заслонка шатра, от звука которых Натаниэля сильно передернуло, и он сморщился, отгоняя наваждение, парень вышел на улицу и зажмурился от солнца. Судя по его расположению, было около полудня. Убедиться в этом не было возможности, часов у Натаниэля не было, а телефон он сжег. Во всяком случае, нужно было поторапливаться. Натаниэль, аккуратно ступая по траве, прошел мимо палаток, не смотря под ноги, но при этом, умудрившись не споткнуться. Из некоторых доносился храп, из чего парень сделал вывод, что его побег не заметили. Отойдя на несколько метров от лагеря, Натаниэль наткнулся на привязанный к дереву умывальник, представлявший собой мешок с крышкой. Оглянувшись на палатки, Натаниэль рискнул умыться и прополоскать рот. Уж очень ощущения во рту от болезни были неприятными. Отойдя от лагеря, он встретился с другими людьми. Множество скоплений палаток окружило его. Кто-то из людей жарил шашлык, кто-то направлялся к пляжу, купаться было еще холодно, но посмотреть на океан тоже можно было. Но на парня в особенности никто внимания не обращал. Даже если обратил бы, Натаниэль это бы проигнорировал, не заметил. Он вышел на парковку, людей там почти не было, потом пошел вдоль дороги, ведущей от места кемпинга. Парень, шедший вдоль дороги, до которой добирались все на машинах, выглядел странно. Но парень, выглядящий как ходячий мертвец и просящий подбросить его до шоссе, еще страннее. Остановился Натаниэль, только добравшись до следующей парковки, попил, и двинулся дальше. Это было проще, так как начали действовать таблетки. Он чувствовал себя почти сносно, когда добрался до пустой будки охраны на небольшом перекрестке. Дальше дорога шла через лес, а не вдоль побережья, чему Натаниэль обрадовался бы, если бы мог. Идти, глядя на пляж, океан, пусть уже не ночное, но все то же небо, было невыносимо. Натаниэль прошел еще час вдоль дороги, прежде чем набрел на еще одну стоянку. Мимо него за это время проехало с полдюжины машин, но никто не остановился, чтобы узнать, что он тут делает. Тут парень понял, что оказался около шоссе и что надо искать попутку, дальше идти было уже невмоготу от вновь начинающейся ломоты. К тому же, вдоль шоссе, вечно загруженного автомобилями и невероятно длинного, тротуаров не было. А куда, собственно, мне надо? Разве теперь вообще куда-то надо? На несколько секунд Натаниэль совсем растерялся. Все время его действиями руководила мать. Только за ней стояло окончательное решение, куда они отправятся. Только она решала, где они будут жить, сколько, под какими именами. От жуткого всепоглощающего ощущения собственной беспомощности, от которого стало трудно дышать, его спасло только одно. Сан-Франциско. Окленд. Сакраменто. Сан-Хосе. Тоже города, выбранные матерью. Если она знала уже тогда, что умрет, то это была подсказка, куда стоит двигаться сыну. Во всяком случае, своих мыслей ни на счет этого, ни на счет чего-то еще у Натаниэля не было. Сакраменто отмела сама мать из-за меньшего доступа к отступлению по воде. А Сан-Франциско Натаниэль в любом случае будет проезжать, смысла из него двигать дальше в Окленд или в Сан-Хосе не было. Снова появилась цель, как то, что он должен был сначала сжечь машину, потом похоронить кости, выбраться с пляжа, сбежать от людей. И от этого стало проще дышать. Натаниэль подошел к первой же попавшейся группе людей, и понял, что совершил сразу две ошибки. Путешественники были не на машине, а шли с огромными рюкзаками пешком по маршруту, отмеченному на большой карте, которую держал добродушного вида мужчина. Но главный промах заключался в принципе в том, что Натаниэль счел идею попросить помощь приемлемой. Добродушный мужчина и стоящие рядом с ним три парня и две девушки, которые до этого заглядывали мужчине через плечо в карту, уставились на Натаниэля в немом изумлении. Мужчина нахмурился, а кто-то из парней присвистнул, за что его толкнули в бок. Натаниэль скучающе развернулся, и, не обращая внимания на голоса, обращающиеся к нему, дал деру. Видимо, выглядел он совсем не очень, даже в капюшоне. Снова проклиная себя за беспомощность, только уже не в принятии решений, а в неспособности делать дело так, как раньше, то бишь, не сбегать от людей, у которых хотел попросить помощь, прямо у них под носом, не показываться на глаза людям с подбитым больным лицом, рискуя, что они вызовут ментов, Натаниэль, чертыхаясь, петлял между машинами. Он налетел на чьей-то багажник, едва не вляпавшись в бутерброды, лежащие там же на салфеточке. Только сейчас Натаниэль понял, насколько голоден. Его подташнивало от этого, но из-за тошноты есть, наоборот, не хотелось. Парень глянул на владельцев машины. Семейная пара стояла у капота и о чем-то спорила. Их дети, видимо насытившись бутербродами, бегали вокруг, изредка поглядывая на родителей. Никто не заметил, как Натаниэль рывком стянул бутерброды салфеткой и дал деру, прихватив еще и лежащую все на том же багажнике карту. Теперь он хотя бы знал, куда идет, и был сыт, прикончив в один присест сразу несколько бутербродов, которые, впрочем, теперь норовили выйти наружу, и выпил еще одну порцию таблеток. На куске бумаги были отмечены пешие дороги для туристов, гостиницы и заправки, тянувшиеся по всему побережью Калифорнии. Натаниэль принял решение срезать, пройдясь вдоль шоссе, направляясь при этом к населенному пункту. Пешей дороги, как таковой там не было, но это позволяло не встретить людей. К тому моменту, когда Натаниэль добрался до Орика, было уже от четырех до шести часов вечера. Понять точнее, ориентируясь по солнцу, парень просто не мог. К этому же моменту он снова почувствовал, как у него поднимается температура и начинает ломать. К тому же он устал и снова проголодался. Впихнув в себя купленные бургеры и таблетки, запитые энергетиком, Натаниэль молился на их скорейший эффект сидя у закусочной на заправке. Ощущение было, что его бьют молотками по всем частям тела. В голове всплывали картинки, как его били, но не молотком, а топором вчера ночью. Это казалось просто назойливым наваждением. Нужно было сменить бинты, а Натаниэль не мог оторваться от стула, на котором сидел. Солнце слепило ему глаза, заставляя их еще больше закрываться. В ушах зазвенело. — Эй, парень, — какой-то мужик, похожий на бомжа бил его по щекам. — Отъебись, — слабо выдавил Натаниэль, поднимая голову с асфальта. — Тебе бы проспаться, друг мой, — сказал мужчина, помахав перед лицом Натаниэля рукой, что выбесило парня. Кажется, впервые с момента смерти матери он что-то почувствовал. И то, что это было раздражение, раздражение, которое он чувствовал и показывал его матери, пока она искала способ спастись от возможной погони, при этом умирая, и то, что чувства затрепыхались в нем только по отношению к какому-то бомжу, сделало Натаниэлю только паршивее. — Я не пьян, — резко бросил он, с удивительной для себя легкостью поднялся и пошел ближе к заправке. Он даже не заметил, как подошел к пяти водителям совершенно разных машин, спрашивая, куда они едут. Третьим оказалась семейная пара с маленьким ребенком в детском кресле, и только тут от него не отмахнулись, хоть и смерили многозначительными взглядами его фингал, который пластырем просто так не прикроешь. Они оказались туристами, возвращающимися с того же кемпинга, что и Натаниэль, и согласились подвести его до Юрики, красочно описав их отдых по дороге и расспрашивая Натаниэля о его, но увидев, что тот, мягко говоря, не в настроении вести диалог, замолчали. Под конец пути, когда Натаниэль попросил высадить его на ближайшей заправке, мужчина, который был не за рулем, сел к нему в пол-оборота и родительским тоном, от чего парня чуть не вывернуло наизнанку, посоветовал вернуться к семье, видимо решив, что Натаниэль просто поссорился на отдыхе со своими родаками и сбежал от них. Выскакивал из машины Натаниэль с резким желанием врезать мужчине и направился к туалету не заправке, не желая сейчас видеть никого. Раздражение, копившееся в нем с момента встречи бомжа, наконец, дало о себе знать. Этот мужик не понимает. Все эти люди на заправке не понимают. Не понимают, чего отныне мир был лишен. Кого лишился мир, не способный теперь существовать. И никто его не спасет. Никто, а особенно тот мужик, делающий вид, что он что-то понял. Удар по кафельной стенке туалета оставил за собой обжигающее чувство боли в руке. Но злоба не отступила. Потребовалось еще несколько ударов перед тем, как сделать передышку из-за боли, чтобы потом продолжить. Но продолжить не пришлось. Натаниэль почувствовал, как сдувается, словно воздушный шарик, не в силах теперь даже поднять руку. Он вяло включил кран, подставил под него кровоточащие костяшки пальцев, приложившись лбом к холодной стене, простоял так еще с минуту, пока рука совсем не окоченела. Потом Натаниэль нашел в себе силы сначала снять толстовку, поменять бинты на руках и ключице, потом проделать то же самое с ногой. Когда он вышел, кассир странно посмотрел на него, но ничего не сказал. Парень в свою очередь резко развернулся к нему. Кассир немного струхнул, видимо решив, что его сейчас ударят, а Натаниэль лишь попросил пачку сигарет. Не спросив паспорт, кассир продал их, и Натаниэль вышел, встав перед заправкой и прислонившись к стене. Зажигалка, которой он поджигал машину, все еще была у него, и именно ей Натаниэль поджег первую сигарету, не понимая, хотел бы он поменять зажигалку, а эту выкинуть к чертовой матери, либо наоборот, теперь пользоваться только ей. Он зажег сигарету, долго и безучастно, но внимательно смотрел на то, как она тлеет в пальцах, вдыхая едкий дым, слабо напомнивший запах гари и копоти, а потом жадно затянулся. С непривычки парень закашлялся, потом затянулся еще раз и присел на корточки. Он не знал, сколько так просидел, знал только, что долго, судя по солнцу, приближающемуся к деревьям. — Тебе до куда? Натаниэль не с первого раза понял, что обращаются к нему. — Боже, Рорри, решил побыть благодетелем? — это какая-то женщина обратилась к тому, что спрашивал про дорогу. — Я спросил, куда направляешься? — заметил мужчина, что Натаниэль обратил на него внимание. А парень почему-то струхнул. До этого попадающиеся ему люди, которые ему помогали, точно были туристами. Это легко было понять по рюкзакам или наличию детей в машине. А вот когда к Натаниэлю подошли двое взрослых людей на не пойми какой заправке и не пойми зачем, это вызывало подозрения. Особенно у Натаниэля. Парень уже думал, что, пожалуй, сможет добежать до туалета и достать пистолет из недр сумки, когда мужчина, впрочем, его можно было уже назвать дедом, продолжил: — Короче, я еду до Форт-Брэгга через Леггет. Могу высадить по дороге, если нужно. — Я вам не верю, — машинально бросил Натаниэль высоким голосом, делая шаг в сторону заправки. — Я тебе тоже, — буркнул мужчина, почесав бороду. — Поэтому только попробуй у меня из машины что-то стащить, — с этими словами он развернулся и пошел к своему авто. — А если его менты ищут? Тебе уж точно проблемы не нужны, — не стараясь понизить голос сказала рыжая женщина, тоже разворачиваясь. — Ну, пусть ищут. Я ему не в няньки, а в такси нанимаюсь, — ответил мужчина, вытаскивая заправочный пистолет из машины. — А то в таком состоянии он точно полицию на себя навлечет. — И что, выкинешь его в Форт-Брэгге, если он так и не заговорит? — спросила женщина, так же вытаскивая пистолет, возвращая его на место и садясь за руль. Страх отступил так же внезапно, как и появился. Более того, Натаниэлю вдруг стало даже легче, чем было до этого. Пусть и на какие-то несколько секунд. А потом в голове снова поплыли непрошенные мысли. Все же без них было проще, все же его оцепенение было чем-то хорошим. Пока не прекратится. Что значило это «никому не доверяй»? Он никогда не задавался этим вопросом раньше. А стоило. Не доверься он туристам и семье, подбросившей его до Юрики, Натаниэль не смог бы сделать ничего. Совсем не доверять нельзя. Наверное, поймать попутку не считается таким уж доверием. Жаль, теперь спросить об этом некого. — Да, мне дальше ехать потом. Форт-Брэгг подойдет… Спасибо, — добавил Натаниэль, переводя взгляд с женщины на мужчину, еще не успевшего сесть за руль. Женщина переглянулась из автомобиля со своим другом. — Не отвлекай его от дороги, парень, — сказала она уже Натаниэлю. — А то катаракта в таком возрасте… — женщина прищурилась, кивнула другу, и первой выехала с заправки. Видимо, маршруты у нее с мужчиной были разные. Что-то шевельнулось в Натаниэле по этому поводу, но ехать куда-то с незнакомцами было лучше, чем остаться на ночь в таком же незнакомом мотеле. — Нет у меня катаракты, — буркнул мужчина вслед знакомой, а потом обратился к Натаниэлю: — И не вздумай каждые пять минут проситься в сортир. Они выехали с заправки. Натаниэлю не стоило особого труда расслабиться на сиденье, насколько это было возможно, те слабые нотки страха, одолевшие его на заправке остались там же вместе с остатком сил на них. С одной стороны, он не доверял сидевшему рядом мужчине, хотя тот мало был похож на человека отца. Те выглядели если не богато, то явно не так… разгильдяйски? Мужчина был больше похож на тех дальнобойщиков, которых Натаниэль с матерью встречали на заправках с просьбой их подвести. Этот был просто постарше и поменьше, да и пивное брюшко было покрупнее. И машина больше походила на семейные форды, но явно не была грузовиком. Одежда его тоже вряд ли бы сказала о принадлежности к какой-то мафиозной группировке. Клетчатая рубашка, сильно потрепанная вельветовая куртка, такие же затертые джинсы. Хотя после Аластора, предателем явно мог оказаться кто угодно. И одеть человека так, чтобы он не вызывал подозрений, не составило бы труда, но думать о худшем исходе событий Натаниэлю было тупо лень. Пока что ни один фактор не указывает на то, что мужчина может ему навредить. Да и сейчас парню было абсолютно все равно, набросятся на него с ножом или нет. А если мужчина — просто прохожий, решивший помочь Натаниэлю, весь вид которого кричал о ее необходимости, все разворачивалось вообще замечательно. Главный страх Натаниэля был изолирован, пусть и на время. Его приспешники, должно быть, слишком заняты, чтобы тратить силы на его поиски. Им сейчас нужно сокращать срок своего босса. Поэтому ехать можно было спокойно. Только вот оставалась одна вещь, которая, как казалось, никогда не станет привычной и не начнет вызывать спокойствия: он ехал один. — Так куда направляешься? — спросил мужчина минут через сорок в пути. — Сан… Сакраменто, — запнувшись, соврал Натаниэль. — В гости? — одновременно и деликатно, и с какой-то насмешкой продолжил мужчина, он явно заметил заминку. — У меня там родственник живет. — Ясно. Рорри Сонг, кстати. А тебя как звать? — М-м… — Натаниэль не смог выдавить из себя ничего. Какое из фальшивых имен назвать он не сообразил, а теперь было уже поздно, ясно было, что он соврет. Неспособность выполнить настолько простое действие вогнала Натаниэля в невообразимую тоску, как будто он разучился говорить или ходить. Казалось, он навсегда утратил возможность выкручиваться, вести диалог, в его случае, не способный вестись без лжи. — С чего вдруг в гости решил съездить? — продолжил допрос Рорри, убедившись, что ответа на предыдущий вопрос не получит. Натаниэля разговор почему-то не раздражал. Наоборот, в нем колыхнулся интерес, почему этот Рорри продолжает спрашивать, если знает, что Натаниэль врет, ведь парень даже не смог ответить, как его зовут. Тем не менее, продолжать диалог было тупо лень, поэтому Натаниэль сказал: — Я не очень хочу говорить. — Ладно, — только и сказал Рорри. Только вот через какое-то время молчание начало напрягать самого Натаниэля. Ему вдруг стало неудобно сидеть на сиденье, он начал ерзать, теребить свои бинты на руках и сумку. В груди начал разрастаться комок непонятно из чего, то ли это было напряжение, то ли тоска. Натаниэль спихнул это на отсутствие действия, как такового, и последствие энергетика. Рорри, видимо, заметил состояние парня, поэтому включил радио, а потом снова заговорил: — Я вообще, правда, в няньки тебе не заделывался. Так что, если ты бежишь от закона, лучше скажи сразу. — Сдадите меня ментам? — живо откликнулся Натаниэль, желая отвлечься от затекшей задницы и назойливо болтающегося перед носом прикрепленного к козырьку ароматизатора. — Посмотрим, вдруг ты маньяк с топором. — Вы не первый, кто так говорит. Видимо улыбка Натаниэля, действительно сделавшего его похожим на маньяка, но все же вышла настолько вымученной, что Рорри еще немного помолчал. — Полиция за мной не гонится, — Натаниэль поразился, сколько правды было в его словах. Может, он и вправду разучился врать? — А кто гонится? Родители? Натаниэль резко обернулся на мужчину. Внутренности вмиг стянулись в тугой комок. Страх снова подступил к горлу. — Ты с семьей поссорился? Из дома сбежал? — по-своему расценив реакцию Натаниэля, спросил Рорри. — Тогда можно объяснить, почему ты едешь к родственнику. Хотя, признаться, я тебе и в этом не совсем верю. Натаниэль продолжал напряженно сверлить глазами мужчину, тот это заметил и отвлекся от дороги. — Да, — промямлил Натаниэль. — Да, поссорился. Но мужчина никакой подозрительной реакции не выказал. Они просидели в молчании еще с полчаса, а напряжение Натаниэля так и не спало. Но теперь оно было скорее вызвано страхом перед подозрительным человеком, задававшем вопросы слишком близкие к правде. Хотя, слово свое он сдерживал и действительно пока что двигался в сторону нужного города и с шоссе не сворачивал. Да и зачем людям отца разделяться? Ведь этот Рорри явно был бы заодно с рыжей женщиной, уехавшей в другую сторону. А потом до Натаниэля дошло, что люди отца не знают, что мать умерла. Он словно забыл на какое-то время, что он не всю жизнь провел в одиночестве. — Есть хочешь? — Натаниэль вздрогнул и ответил, протирая глаза: — Нет. У меня все с собой. — Мне не важно, где у тебя что. Главное, чтобы ты с голоду не помер, живот-то урчит. Натаниэль теперь тоже заметил этот звук и неприятное ощущение пустоты в желудке. Возможно, она перемешалась с пустотой в груди, отчего не была заметна, пока о ней не заговоришь. Натаниэль достал из сумки батончик мюсли и погрыз его, уставившись в окно. Вид океана, недавно вновь появившегося на горизонте, после того, как они проехали через Леггет, где дорога шла не по побережью, заставил его поперхнуться и отложить батончик. Декоративные огни. Отблески на воде. Песок. Темнеющее небо. Запах сожженного мяса. Батончик полез назад. Но почему еще утром он, плетясь вдоль прибрежной трассы, смотрел на все это? Почему сейчас из-за них перед глазами все плывет? И снова виден только огонь, песок, копоть, запах… — Я тоже, кстати, к семье еду. К друзьям, точнее, — Рорри начал говорить чересчур непринужденным тоном, из чего можно было сделать вывод, что он заметил, какой вид приобрел Натаниэль, которого уже чуть не выворачивало наизнанку. — Но люблю их как семью. Натаниэль не ответил, он старательно слушал, что говорит Рорри, пытаясь отвлечься на его слова и сдержать рвоту, хотя сути особо не уловил. Но вот следующий вопрос удалось расслышать хорошо. — Твои родители тебя любят? — Нет, — выдавил Натаниэль. Родитель, который меня любил, убит вторым родителем. Голова почему-то снова заработала, а взгляд сфокусировался на разводах на стекле, хотя дышать все еще удавалось с трудом. — Тогда почему сбежал только сейчас? Или это не в первый раз? Тогда почему возвращался? Натаниэлю вдруг стало очень жарко. Он не понимал, зачем мужчина продолжает допрос, старается вывернуть его душу наизнанку. Или он все-таки человек отца, который просто издевается? Что, если люди Мясника уже знают, что Мэри умерла, что знали сразу, что она не выживет после выстрела, а теперь давят на Натаниэля перед тем, как убить. Ему вдруг резко захотелось соврать, придумать такую историю, чтобы Рорри, неважно, кем он является, услышал ее, поверил, чтобы у него не осталось вопросов и он отстал. — У меня не было… Я не винов… Натаниэль сжал зубы и решил, что лучше все же молчать. На достойную ложь он был не способен. — Как это не было выбора? Ты же сбежал. Значит, выбрал это. — Я это не выбирал! — вдруг закричал Натаниэль. Рорри просто не понимал, во что он полез, что только что ляпнул. — Вы не понимаете, через что мне пришлось пройти! Не смейте рассуждать так, будто что-то знаете. Я не выбирал снова сбегать. Не выбирал такую жизнь. Все всегда решали за меня. Никогда обстоятельства не позволяли мне сделать выбор. Натаниэль, наконец, чувствовал. Чувствовал жалость к самому себе и гнев. И от этого ему стало еще паршивее. Опять. От этого гнев, ненависть, захлестнувшая его, стала еще сильнее. Ненависть к себе, к миру, к этому Рорри. — Конечно, не понимаю, — спокойно ответил тот, — ты же мне врал всю дорогу, либо не договаривал. — И что?! Что с того?! — голос Натаниэля вдруг сорвался. — Что мне еще тогда делать? А теперь я должен выбирать, как жить. При этом не могу даже соврать, сделать хотя бы то, что умею. — Не врать, — просто ответил Рорри, он все это время умудрялся не отвлекаться от дороги. — Самому себе, хотя бы. — Не нужно мне давать советов! — Натаниэль снова вскипел. — Я сказал, не смейте рассуждать так, будто что-то знаете. — Парень до боли сжимал сумку в руках, хотя одновременно с этим хотел выкинуть ее в окно, хотел разбить окно, хоть что-нибудь. — Мне не к кому идти. Нельзя идти ни к кому. Я ничего не могу сделать один и изменить ничего не могу, поэтому нахуй ваши бессмысленные советы! Натаниэль вдруг перехотел врать. Наоборот, ему жизненно необходимо было объяснить, дать понять Рорри, что ему теперь конец, что он совершенно беспомощный. Что с того, что я перестану врать? Скажу себе: «я не в порядке», и что изменится? Мне не станет лучше, только хуже, я не должен жалеть себя. Должен смириться. Жалеть должен о смерти матери, а не себя. Что-то из этого он точно прокричал вслух. Понял это, потому что Рорри, смотрел на него по-другому боковым зрением. А может, это потому что, Натаниэль заплакал. — Остановите машину, — попросил Натаниэль почти спокойным голосом. — Нет, — голос Рорри оставался все таким же спокойным, он не срывался, как у Натаниэля. И именно из-за этого спокойствия, с которым мужчина говорил про ситуацию Натаниэля, о которой Рорри, впрочем, то ничего по-настоящему не знал, хотя должен был грустить, злиться на тех, кто это сделал, злиться на весь мир и тосковать из-за этого, кричать или бить что-то, Натаниэль ненавидел мужчину сейчас. Но одновременно завидовал ему. Завидовал этому хладнокровию, на которое уже не был способен. Завидовал, потому что внутри закипал, поднимаясь и извергаясь все больше, вулкан из того, что он накопил в себе за последние часы после смерти матери, нет, годы жизни с ней. И Натаниэль хотел показать это всему миру, заявить о своей скорби, чтобы мир, а в первую очередь это ненавистное бородатое морщинистое лицо страдали вместе с ним, но одновременно с этим, не хотел это чувствовать. Хотел кричать, заглушая свои мысли, крушить, выпрыгнуть из машины, умереть, лишь бы не чувствовать. — Остановите блять машину! — возможно, Рорри по виду Натаниэля понял, что тот готов сейчас загнать их обоих в могилу, дернув руль на себя, и затормозил. — Подожду здесь, — бросил Рорри вдогонку, но Натаниэль его уже не слушал. Он выскочил из машины, и его вырвало. Парень упал на колени, прижав свою сумку к груди. Его лихорадило. В машине было лучше. Рорри, увидев, что парню стало хуже, вышел из машины. Натаниэлю нужно было отдышаться, прийти в себя, выпить воды, проплакаться и успокоиться, но он вскочил на ноги и побежал. Он не видел и не слышал абсолютно ничего вокруг. Дереализация, длившаяся целый день не могла сравниться с тем, что он испытывал сейчас. Он не мог остаться в машине, не мог не убежать. Натаниэлю нужно было сделать хоть что-нибудь, хоть какое-то физическое действие, и он выбрал бег. Потому что привык к нему. Он не понимал, что оставил позади помощь. И не только в лице Рорри, и не только сейчас, но бег был привычнее. Бег не давал мыслям сбиваться в кучу, вызывая панические атаки, не давал им утекать из головы Натаниэля из-за вреда, которые они за собой несли. Я не могу один доехать до города. Как ему нужно теперь справляться со всем? Не доверять? Не могу попросить помощь. Да даже, чтобы доехать автостопом до куда-нибудь, нужно довериться водителю. Это считается доверием или нет? Не могу соврать. Не оглядываться? Что это значит? Даже имя назвать не могу. Отпускать прошлое? А как же учеба на своих ошибках? Их слишком много. Как он может отпустить прошлое, если теперь даже на океан смотреть не сможет, не чувствуя привкус крови во рту? Они перемешались в голове. Не оглядываться, не останавливаться. А он не может добраться до города. Я не хочу вновь терять те крупицы себя, которым дал волю, вернувшись. Не привязываться? Я ведь и так их забываю. Почему ты так этого не поняла? Мать, вечно привязанная к нему хоть знала, какого это — не быть привязанным? Почему я все еще злюсь на тебя? Даже сейчас. Натаниэль добежал до поворота дороги, не вписался в него, и влетел в траву и стоящее там же дерево. Его снова вырвало, хотя было уже не чем. Стало очень жарко. Он, стоя на коленях и трясясь, обхватил себя за плечи. Как же много она не рассказала, как много он не спросил. Но это все было не важно, ведь ничто и никогда не смогло бы его подготовить к смерти матери. Никакие ответы не подготовили бы его не к самостоятельной жизни, а жизни без нее. И от представленных картин скитания в других странах, городах, побегах от отца, везде в полном одиночестве, хотелось разорвать себя изнутри, но от невозможности этого, Натаниэль просто закричал. Он бил кулаком о землю, рвал траву рядом с собой, захлебывался в своих соплях и слюнях, когда мимо проехала машина с озабоченно смотрящим по сторонам мужчиной за рулем, но не заметившем в сгущающихся сумерках Натаниэля, но ничего не помогало. И не поможет никогда больше. — Никогда, — эхом крикнул Натаниэль, и эхом ему отозвались черные птицы, взлетевшие с дерева, под которым он корчился. Ну, доберется он до Сан-Франциско, а дальше то что? Жить там? Одному в каком-нибудь задрипанном мотеле? В таком городе вообще есть такие? Он не мог так. Точно, не мог. Тогда смысл пытаться? Ведь теперь я могу делать, что захочу. От этой мысли рыдания переросли в смех. Точно, не было смысла даже пытаться играть по правилам матери, если он не мог их выполнить, не знал как. По этой логике, он уже ошибся, когда доверился людям с кемпинга, Рорри. И совершал ошибки даже при жизни матери. Ошибался, когда доверял дяде. Ошибался, когда доверял Аластору, но не доверял при этом матери. Ошибался, когда бросил ее в аэропорту. Ошибался, когда бросил в машине наедине с врагом. Ошибался, когда бросил на том чертовом заводе. Ошибался, когда бросился, сломя голову, прямо в руки отца. Ошибался, когда не дал бронежилет. Ошибался, когда не заметил, что она умирает. Натаниэль задрожал еще больше. Стало холодно, по телу пробежали мурашки. Он, обхватив себя, уперся лбом в сырую траву и пытался ровно вздохнуть. Если бы он уделил внимание ее ране и они поехали в больницу, возможно, ее бы спасли. Если бы даже просто сказал, что на нем бронежилет, она бы не бросилась бы за него под пулю. Что же это получается? Я не хотел, чтобы ты жертвовала собой, спасая меня, а ты не просто пожертвовала, меня еще и не надо было спасать. Сколько же дерьма он ей наговорил. Прямо перед ее смертью. Из него вылилось все, что он копил в себе долгие годы, вылилось на нее в качестве обвинений, когда она везла его подальше от отца, зная или догадываясь, что это — последнее, что слышит от сына, но, не выдавая своих переживаний на этот счет. Из груди вырвался еще один вопль. Болезненный, отчаянный. Он был вызван уже не столько истерикой, сколько огромным комком вины, который сейчас Натаниэль счел вполне естественным и не попытался его приглушить. Это было его наказанием самого себя за его глупость. Он не заметил серьезности раны. Он не заметил, что мать кидается ему на помощь. Не заметил, что у Аластора те же раны, что и у человека из аэропорта. Что мать не просто так решила вернуться в штаты. Отец убил тебя, а я подогнал к нему. И эта мысль была невыносимее всех остальных. После всех его заверений самому себе, что он не даст ей пожертвовать собой, он сам же до смерти ее и довел. Проще было бы, если бы это сделал только отец. Нет, если бы он убил их обоих, тогда бы не пришлось так мучиться. — Нет… — Натаниэль уже не кричал, а скорее выл, а потом снова вспомнил про выбор, про вседозволенность. Матери нет. Некому загонять меня в рамки. Только что испытывающий величайшую вину Натаниэля снова вывернуло наизнанку. От самого себя. Только он уже отблевывал свои кишки. Он же мог поехать в Сан-Франциско, поселиться в лучшем отеле, деньги то были, не отказывать себе в удовольствиях. Почему нельзя просто немного пожить, а не выживать? Пожить? Пожить, просто отвлекаясь на развлечения от смерти матери? Пожить, чтобы умереть от рук отца, который такими темпами найдет его через пять минут? Этого хотела бы мать? За это умерла? Вот именно, умерла. И я такими темпами умру. Умру? А существование без нее можно назвать жизнью? Кашляя, Натаниэль уже не мог кричать, не мог колотить дерево, сил не было. Ну и пусть умру. Не ради кого жить. Мимо снова проехала машина. Натаниэль трясущимися руками вытащил из-под себя сумку и достал скомканную карту. Сейчас ему было очень холодно, и раскалывалась голова. Было не до того, чтобы разбираться, где он оказался. К тому же, начинало темнеть. Мысленно благодаря людей, додумавшихся взять карту всего побережья Калифорнии, пестрившего различными местами для кемпинга, Натаниэль обнаружил гостиницу прямо за поворотом дороги. Он еще несколько минут восстанавливал дыхание, впрочем, не ограничивая себя во времени и действиях, но сил не на что больше не осталось. Сейчас он находился скорее в шоке, снова ничего не видел и не слышал. Ощущение было такое, что это были его последние слезы в жизни, последние из-за сильных эмоций, ведь никогда больше он не почувствует к кому-то той любви, что испытывал к матери. Он успокоился, значит можно продолжать. Продолжать бежать или совершать попытки жить, не важно. Главное, была цель. Гостиница представляла собой хижину в экзотическом стиле. Женщине, владеющей ей, пришлось заплатить вдвое больше, чтобы она не стала вызывать полицию. От этой же женщины Натаниэль узнал, что ближайший автовокзал находится в Форт-Берге, и что за еще одну сумму она его довезет. Так же она сообщила, что какого-то парня, по описанию подозрительно похожего на Натаниэля искал какой-то дедок, и что если Натаниэль бегает от закона, ему лучше уйти. Но Натаниэль остался и попросил подбросить его до города прямо сейчас. На вокзале парень понял, что рейс только утром, это его расстроило. Нельзя было так долго бездействовать, и надо было где-то ночевать. Однако, на улице он увидел группку скудно одетых людей, подозрительно шлявшихся около вокзала, и подростков, похожих на рок группу, куривших на перилах у входа. И те, и те дожидались закрытия вокзала, чтобы пробраться в зал ожидания. Натаниэль прибился к ним, на что никто не обратил особого внимания. А расположившись под окном на плитчатом полу, когда они всей толпой привели план в действие, тут же заснул. Проснулся Натаниэль еще до того, как их прогнали, сходил в туалет. Зеркала там не было, но парень понимал, что ему нужна была краска для волос, бритва и душ. И линзы. Расческа и зубная щетка, спасибо и на этом имелись. Выпив обезбол и закурив, Натаниэль вдруг осознал, что снова может думать, снова замечает с предельной настороженностью все, что происходит вокруг, а эмоции вновь отступили. Однако, это его не радовало, даже наоборот. Чувствуя, словно постарел лет на десять, парень не понимал, что в нем изменилось, но понимал, что изменилось многое. А потом осознал, что по его и без того опухшему лицу текут слезы. И они не останавливались на кассе, и когда он сел в автобус, и когда ехал, уперевшись лбом в стекло. Прекратились только, когда он задремал. Автобус подъехал на вокзал на севере Сан-Франциско, все восемь часов в дороге парень спал, хотя пару раз выходил в туалет и, вроде как, даже поел. Натаниэль дошел пешком до хостела через пять кварталов от вокзала с одним желанием: побыстрее снова заснуть. Однако заселившись в номер один, Натаниэль не переставал чувствовать, будто он что-то забыл, потерял. Он вроде и понимал, что сейчас это естественно, но заснуть от этого наваждения не смог бы. Парень сходил в душ, поел, а ощущение все никак не проходило. Это напрягало Натаниэля настолько сильно, что ему казалось, что он сходит с ума. Тишина давила настолько сильно, что казалось, что в комнате выкачали воздух. Он сел в кресло, скрестив пальцы между собой и нервно перебирая ими, и уставился в одну точку. Хотелось, чтобы это прекратилось. Очень. Проснулся Натаниэль от шума, показавшимся ему стуком в дверь или окно. Целую секунду он принимал это за что-то естественное. Мама вернулась из магазина, вот и все. А еще одну он просто надеялся с невообразимой болью в екнувшем сердце. Пожалуйста, пусть это мама вернулась из магазина. Потом в груди зашевелился тревожный червячок. У мамы были бы ключи. Натаниэль порылся в сумке, с которой сидел все это время в обнимку, достал пистолет. Мимо зашторенного окна прошел к двери, посмотрел в глазок. Никого. Открыл дверь. Никого. И так будет всегда. Тишина, пустой переулок и ветер, заставляющий летать бумажки и другой мусор. И эта черная пустота дала ответ на то, что же было не так. Она и была. Пустота, черная дыра, поедающая тебя изнутри, словно говорившая: «оставь надежды, всяк сюда входящий», и то, что она не даст почувствовать что-то кроме нее никогда больше. Как никогда больше Натаниэль не откроет вот так дверь номера, впуская мать, вернувшуюся из магазина. Как Натаниэль никогда не сможет забыть боль от этого. И еще очень много других никогда. И эта тишина и темнота дала вволю понять, прочувствоваться этим осознанием потери только сейчас. Хотя, понимать придется еще долго. Возможно, всю жизнь. Натаниэль закрыл дверь. Он снова плакал. Но, наконец, смог нормально уснуть. Проснулся около трех часов дня. Ощущение было не из приятных. Сонный и опухший с болью во всем теле и груди, последнее он ощущал, считай, физически, Натаниэль полежал, включив телевизор, еще час. Пользоваться шикарными развлечениями свободной жизни уже не хотелось, но, желая извлечь хоть какую-то пользу из своего пребывания в Сан-Франциско, парень решил хотя бы выйти прогуляться. Он дошел до ближайшей остановки, неся подмышкой сумку, и сел на первый подъехавший автобус. Уже осознавая, что бессмысленное брождение ни к чему не приведет, Натаниэль вышел на приглянувшейся остановке. Дело было не только в его нынешней прогулке, которая сейчас проходила на лавочке, это касалась его дальнейшей жизни. А дальше не было ничего. Скука, сопровождающая его, пока он жил с матерью от одних и тех же разговорах о погоде, культуре новой страны и так далее, сейчас приобрела другой, всепоглощающий отвратительный оттенок. Теперь Натаниэль не мог даже поговорить ни с кем. И, собирая все факторы его прошлой жизни, которые сейчас нужно было делать одному, Натаниэль понимал, что жить так не сможет. Не сможет выполнить предсмертные обещания матери. Не сможет, или не выполнит главное — выжить. Но сейчас его это не настолько волновало, просто в очередной раз осознавая свою беспомощность и крутя в голове слово «пиздец», парень лениво наблюдал за проезжающими машинами, детьми пытающимися рядом залезть на дерево за большим пушистым котом. Может податься в другую страну? Там хотя бы можно будет посмотреть на что-то интересное. Лучше выбрать что-то экзотическое. Азию, например. Нет, к азиатам Натаниэль почему-то испытал странную неприязнь, которую не смог себе объяснить. Может, вообще на другой материк? В Австралии или Египте меня вряд ли кто-то найдет. Интересно, что отец сделает со мной, если все же найдет там? Скормит паукам? Мумифицирует в пирамиде или утопит в Ниле? При мысли об отце, по Натаниэлю растеклось чувство, узнав которое парень даже обрадовался. Это была ненависть. Такая привычная ненависть и тупое желание размазать человека по стенке за то, что он совершил. И это было нормально, это было естественно. И Натаниэль четко помнил его, помнил мясницкий топор, летящий в него, помнил выстрел. Поэтому сосредотачивал внимание именно на этом. Ни на том, что точно видел кого-то знакомого, что мать пытала человека, подставившего их, ведь это было расплывчато, непонятно. И думать о непонятных людях, о том, что дядя не смог их с матерью защитить, о его обещании заняться отцом, как только тот выйдет из тюрьмы, о нем в принципе, о жизни, которая могла быть у них с матерью, если бы они не сбежали, было невозможно. Помнить об этом было невозможно. Так же невозможно, как и раньше, из-за чего Натаниэль не догадался или успел позабыть о плане отца, с которого все началось, и заключавшегося в том, чтобы убить Стюарта Хэтфорда, возможно помогавшего сестре Мэри и племяннику Натаниэлю, когда у Мясника появился подходящий для этого дела шпион, а потом выставить его дураком, который сам на это нарвался, ведь Мяснику нельзя было без разрешения убивать Стюарта. О работе отца на Кенго Морияма, пославшего сына Ичиро, из-за ухудшения состояния здоровья, разобраться с, как казалось поначалу, мелким дельцем, очередными выпендрежами и нежеланием подчиняться Мясника. Дельцу, из-за которого Мэри начала нервничать, ведь в дело вмешались Морияма, а против них и Натана она бы не справилась, ведь она не знала, что ее это дело коснулось бы в меньшей степени, если бы она не привлекала внимание. Но из-за страха она обратилась за помощью брата, и план Натана все-таки вступил в силу. О предложении Мэри, к которому она в итоге пришла, заключить сделку, заключавшуюся в жизни Натаниэля в Эверморе в обмен на его безопасность и смерть самой Мэри. Обещании того, что Стюарт защитит Натаниэля, если она умрет. Сделку, в которую Мэри перестала верить, увидев, как Натан, ослушиваясь Морияма, продолжает гнаться за ней и сыном, хотя Стюарт и сказал, что Морияма не станут тратить силы на такой пустяк. И Мэри не поверила в Морияма. И в брата, сказавшего позвонить и обещавшего защищать Натаниэля и ее саму два года до выхода отца из тюрьмы, а потом пообещавшего разобраться с Мясником, как только тот отбудет срок, обещание, которое он исполнит. И Мэри была права, ведь Натаниэль не станет мучатся этими воспоминаниями, а соображениями насчет того, какой могла быть его жизнь, знай он обо всем сразу, немного позже. Но, не размышляя, уже не зная обо всем этом, Натаниэль думал, что даже путешествие в другую страну не помогло бы приобрести его нынешнему существованию хоть какой-то смысл, который уже не мог заключаться в тупом беганье от отца. И что ему делать? Если не жить, как он жил раньше, то, как обычный человек? Ведь, по сути, смысл всей его жизни заключался именно в этом беге, кроме, разве что, детства. Смысл его жизни держался за мать, но он сам уже решил никогда не возвращаться к ней, к мысли о том, что было бы, если бы она осталась жива. Он вдруг вспомнил, чем было вызвано странное чувство дежавю, когда он отвернулся от могилы матери, похожее чувство он испытал, когда выходил со стадиона. Натаниэль даже не подумал о том, где он мог успеть побывать на стадионе. Мысль о жизни нормального человека и смысле жизни детства вдруг сошлись, перебивая все остальные. Идея казалась настолько странной и безумной, но в то же время логичной и гениальной, что Натаниэль вскочил, потом сел обратно. — Мистер Стен, тупой кот, слезь ты уже! — особенно громко крикнул мальчик рядом, свалившись с дерева и вырывая Натаниэля из своих мыслей. — Почему Джо умная кошка, а тебя нужно на привязи держать? — прокомментировал второй мальчик, держа на руках серую кошку. Мне нравятся кошки. И экси. Экси. В детстве только это помогало отвлечься от дерьма, что происходило дома, может и сейчас поможет. Прости. Сглотнув, Натаниэль вдруг улыбнулся своей сообразительности, или глупости. Казалось, мышцы лица уже неспособны на этот жест. А затем он размазал по лицу рукой это выражение. Ведь теперь оно не его. Он за секунду смог придумать, куда отправиться и даже, под каким именем. Город, про который он недавно слышал по телевизору. Захолустье Аризоны, где футбольную площадку застилают специальным покрытием, чтобы сымитировать поле для экси, и где его не найдут. Значит Джостен. Нил Джостен. Значит, Милпорт.