Когда придет мой смертный час

— Можешь называть меня Абрамом? — Натаниэль только подумал об этом, как ему показалось, но по взгляду матери понял, что произнес это вслух. — Хорошо, извини, — она еще пару секунд как-то странно смотрела на сына, а потом обратила взгляд обратно к дороге. Натаниэль замялся. В голову пришла мысль, что сейчас у матери и него самого есть проблемы поважнее, а тут он с такой глупостью. Отпустив эту мысль, парень уставился в окно. Сконфуженность отступила, и на смену ей снова пришла тревожность. Парню все время казалось, что за ними вот-вот погонятся. Он вертелся на своем сиденье, смотрел в зеркала, в заднее стекло, пытаясь высмотреть машину, едущую за ними, из-за чего к боли в голове прибавилась боль шее, но никого не было. Лишь лес по обе стороны от дороги и такая же взвинченная, как Натаниэль, мать. В голове всплыли смутные картинки, когда им пришлось перепрыгивать из машины в машину, нет, кажется выпрыгивать из нее. Но это было в Греции, а Натаниэль был уверен, что он с матерью скрылся от людей отца на пляже в штатах. Голова заболела сильнее. Когда Натаниэль начинал отчетливее чувствовать боль в одном участке тела, остальные травмы тоже давали о себе знать. Поэтому он схватился за сильнее всего болящую руку, по которой пришелся удар мясницкого топора отца такими же горящими и кровоточащими ладонями. Беготню по подвалу и еще раньше от завода до полицейского участка и обратно Натаниэль помнил отчетливо. — Когда выедем из города, нужно будет остановиться где-нибудь и обработать раны, — увидев, что мать хочет возразить, Натаниэль продолжил: — Не только твои, я тоже ранен. Не сильно. Он только сейчас понял, что все еще в бронежилете, невыносимо отяжеляющем его тело. В сидячем положении и с больной рукой и ключицей снять его не получилось. Бомбер, который парень накинул обратно на себя из-за пронизывающей ночной прохлады, после того, как Аластора убили, еле слез с него. А вот ремешки на жилете обожженными, после чего на них еще и упал топор, пальцами расстегнуть не получилось. Мать, заметив махинации сына, спросила: — Что ты делаешь? — На мне… — он запнулся. Натаниэля вдруг захватила резкая волна накатившего ненавистного и непонятного чувства, и он тут же постарался заглушить его. Это снова была вина. — Как твоя рана? — выдавил он, сглотнув. — Бинт был весь в крови. Мать посмотрела на него, но про жилет ничего не сказала. Наверное, она уже догадывалась о его наличии, когда Натаниэля подстрелил отец, а потом Аластор, но парень не пострадал. А она пострадала. — Я просто притворялась перед теми людьми, ты же это понимаешь? Не настолько мне и больно, — довольно спокойно, почти равнодушно сказала она. — Я не про тех людей, а про бинт, — каждый звук отдавался у Натаниэля в голове пульсирующей болью, поэтому он решил не продолжать. — Вот, — парень протянул матери свой бомбер, — приложи пока к ране, потом заменим на чистый бинт, — он перевел дух. — Куда мы направляемся? — На юг. Выехать должны к Йелму, но там не остановимся. Если за нами погоня, что вполне вероятно, они будут понимать, что нам понадобится заправиться и взять карту. — Думаешь, сможем оторваться? — Натаниэль приложил руку к голове, словно это могло приглушить боль. — Сейчас да, — ответила мать и тревожно обернулась, — Все отвлечены полицией. Но нужно перестраховаться. — А потом добавила: — Ты молодец, что додумался до этого. Натаниэль помедлил, но продолжения не последовало. — Ты точно в порядке? — с подозрением протянул он. — Ну, разумеется, — с каплей раздражения ответила мать. — Не обязательно спрашивать об этом каждые пять минут. Следующие полтора часа ехали в молчании. Сил на то, чтобы разговаривать у Натаниэля не хватало. Мозг не работал, и даже тревога за возможную погоню отступила. Хотелось просто отключиться и проспать несколько суток. Натаниэль уже забыл, когда в последний раз нормально высыпался. Однако расслабиться мешала головная боль, все не желающая отступать, и мать за рулем. Натаниэль не мог уснуть, оставив ее без присмотра, хотя, ему нужно было поспать, чтобы потом поменяться с ней и самому сесть за руль там, где их уже точно не остановит полиция. Парень понимал, что матери сейчас хуже, чем ему. Рана у нее была посерьезней, да и спала в последнее время она меньше, чем он. Однако та держалась подозрительно бодро. Глаза были широко распахнуты и внимательно следили за дорогой, губы поджаты, а лицо крайне сосредоточено. Даже слишком. Натаниэль подумал, что это из-за еще не отступившего адреналина и сказал: — Сомневаюсь, что за нами погоня. Ты ведь и сама так сказала. У них была возможность погнаться за нами сразу же, как только мы удрали, значит, у них есть дела поважнее. Мать что-то промычала в ответ, но, кажется, сына особо не слушала. Зная, как та раздражается, когда Натаниэль ставит под сомнение ее подозрения, парень не стал продолжать. Да и, когда они выехали на более оживленную трассу, Натаниэль сам внутренне сжимался при виде других автомобилей на дороге. Первая остановка была в Райнире на заправке у окраины. — Пойду за аптечкой, — сказал Натаниэль, как только машина остановилась за деревьями у здания с горящими в нем окнами. — Нет, — отрезала мать, — накинь на себя что-нибудь и сходи за продуктами и картой. В папке были разменянные деньги. — Но, — начал Натаниэль, однако мать его прервала: — Делай, что я говорю. Если за нами погоня, промедление смертеподобно. — У них была возможность погнаться за нами сразу же, как только мы удрали. Значит, у них есть дела поважнее, — повторил Натаниэль свои слова, выходя из машины. Вернувшись через пять минут с небольшим пакетом, жуя батончик мюсли, Натаниэль был рад, что наконец-то можно расслабить руки. Пока он стоял на кассе рядом с невыносимо медленным кассиром, даже не обратившем внимание на то, что какой-то пацан, пряча лицо, покупает предметы первой необходимости, Натаниэль стоял, нахохлившись, максимально пряча ладошки в рукавах, а лицо под капюшоном, и стараясь, чтобы кровь не пропитала толстовку до того, как он покинет заправку. Мать ждала его, сидя на заднем сиденье и перебирая что-то в своей сумке. Когда она ее убирала, Натаниэль заметил, что она не спрятала папку с деньгами и другими бумагами, как обычно под одежду, а просто бросила поверх и застегнула рюкзак. — Твои раны могут подождать? — спросила мать, завидев сына и кидая ему что-то. Это оказался его мобильник. — Нашла в бардачке. Видимо, Аластор не выкинул их, а просто оставил здесь же, в машине, когда возвращался за мной. Мой тоже при мне. — Могут, я толком не ранен, — ответил Натаниэль, рассматривая телефон, как будто впервые взглянул на эту темно-синюю коробочку. То, что он говорил раньше про необходимость остановки из-за его ран, было сказано только для того, чтобы мать прислушалась к нему и позаботилась о себе, когда они остановятся. На самом деле, Натаниэль мог потерпеть. Кровоточащие раны от пуль и топора — царапины по сравнению с тем, что он переживал раньше. — За нами хвост? — продолжил Натаниэль, нахмурившись из-за рвения матери поскорее уехать, что вызвало очередной приступ боли в голове. — Пока не уверенна, — рассеянно ответила мать, глядя, как сын вываливает себе в рот несколько таблеток аспирина, купленного только что. — Сможешь меня подменить, скажем, до Портленда? — Да, конечно. Когда Натаниэль плюхнулся на сиденье и достал ручку с картой, начиная выводить свой маршрут по окружным дорогам, то почувствовал запах. Солоноватый, всегда узнаваемый запах крови. — Мам? — нервно протянул он. — Тут, эм… Но продолжить не смог. Конечно, кровью будет пахнуть. Причем Натаниэль был уверен, что от его сиденья пахнет так же. Либо это пахнет от его же раны на ключице, и он на улице просто не чувствовал ее, а до этого в машине просто привык к этому, что не замечал. Все еще напряженно ерзая на сиденье, Натаниэль почувствовал за спиной что-то скользкое, липкое. — Мам? — уже настойчивее спросил он, глядя на бордовые следы на спинке. — О, прости, — непринужденно сказала она. — Это не из раны, я просто меняла бинты и немного наследила, кинула их на сиденье. — Обработай пока рану, — через несколько секунд, наконец, выдавил Натаниэль. — И поешь. Но на протяжении еще часа езды мать не двинулась с места. Она около тридцати минут пыталась заснуть и сидела с закрытыми глазами, но иногда Натаниэль замечал, как глаза матери открываются и она просто пялится в одну точку. Действие это вряд ли было осознанное, скорее всего, мать просто летала где-то в своих мыслях и не замечала, с открытыми глазами сидит или закрытыми. Наконец, ей вроде как удалось задремать, но подъезжая к Портленду она словно почувствовала, что им с сыном придется поменяться местами, для того, чтобы пересечь границу штата Вашингтон, и проснулась. Желудок Натаниэля тем временем заболел, ощутив, наконец, хоть какую-то наполняющую после съеденного батончика, которой ему явно было мало. В последний раз они с матерью ели больше десяти часов назад, а нормально ели, ужиная в мотеле по прибытии в Сиэтл несколько дней назад. Так же он начал клевать носом, но без ведома матери заезжать за кофе на заправку не стал, не желая будить ее. Он успевал поспать последнюю пару ночей, но ни разу не видел, как ложилась или вставала мать, что как минимум свидетельствовало и о том, что спала она меньше. — Остановись где-нибудь, у нас бензин заканчивается, — тихо прохрипела мать и откашлялась в кулак. — Ты как? — спросил Натаниэль и увидел боковым зрением, как мать сначала оглядывает сына, обстановку за окном, а потом бомбер, обвязанный вокруг ее живота. — В порядке. Заодно обработаешь свои раны. У тебя толстовка кровью пропиталась. Подъехав к заправке около пятого шоссе и остановившись в деревьях, Натаниэль первым делом стянул с себя толстовку и, залив все раны антисептиком, стиснув зубы от боли, перебинтовал кое-как руки и прицепил к ключице пластырь с бинтом. Мэри тем временем молча проследила за его действиями, а затем начала беспокойно оглядываться. Натаниэль, которого страх погони почему-то уже почти не трогал, хотя, пока он был за рулем, каждая проезжающая мимо машина стягивала и без того ноющий желудок тугим узлом, спросил: — Почему не меняешь бинт? Или кровь остановилась? — Да, сейчас, поем сначала, — она обернулась на заднее сиденье, на котором между сумкой и рюкзаком валялся пакет со скудной провизией. — Передай батончик. И сумку с рюкзаком тоже, лучше пусть будут под рукой. Натаниэль живо выполнил просьбу, передав матери сначала весь пакет с провизией, а потом и рюкзак. Свою сумку он кинул себе под ноги подальше от педалей, достав перед этим новую толстовку и кинув обратно старую. Бинтам нужно было держаться, больше ему надеть нечего, хотя двигались они на юг, поэтому утром должно было стать теплее, однако, ему придется пережить ночь. Натаниэль не знал, куда они направляются, и как долго будут ехать, но знал, что мать не ответит, потому что не знает сама. Поэтому он вышел на улицу, чтобы двинуться в сторону заправочной колонки с бензином. — Я взял лапшу, но нам негде ее заварить. Оставим на потом, — сказал Натаниэль напоследок, глядя, как мать надкусила батончик и с трудом прожевала, отложив его обратно в пакет. — Пойду возьму булочек, тебе нужен кофе? — она кивнула. — Ты когда последний раз ела вообще? — У меня пуля в животе, какая еда? — со слабым сарказмом спросила Мэри, отвернувшись на проезжающую мимо заправки машину. Натаниэль замер, поставив одну ногу на землю, посыпанную мелкими камешками и держась за дверцу машины. — … ты сказала, что ее вытащили. — Ну да, Гвен постаралась, — рассеянно ответила Мэри, все так же смотря на дорогу. — Это был сарказм, Нат. Иди, нельзя здесь задерживаться. Если Гвен постаралась, то Натаниэль склонен был успокоиться, она даже умирающего дядю Стюарта на ноги поставила. Но фраза, брошенная матерью, как бы невзначай, отлегла у него в голове. Однако он испытывал больше не тревогу, а раздражение из-за того, что даже простая оговорка, сказанная с сарказмом вызывает в нем сомнения в матери. Вспомнив про дядю и Гвен, про Аластора и странных азиатов, Натаниэль вновь прокрутил в голове события прошедших дней, которые никак не хотели складываться в конкретную картину, и то, что отсутствие этой картинки была виновата мать. Как ей теперь можно доверять? С этой мыслью Натаниэль, незаметно для себя, купил бензин на кассе, побольше воды и еды, затем заправил машину. Вернувшись, парень увидел, что мать так же сидит на месте и так же оглядывается по сторонам, что, почему-то разозлило его только больше. В голове прозвучали навязчивые слова: «Один куплет в голове: беги, беги и не останавливайся, не оглядывайся». Ему было все равно, кто это сказал, точнее, он об этом даже не думал. — Мне надо отлить, — сказал Натаниэль, осознавая, что нужно успокоиться, прежде чем садиться еще на несколько часов, и вышел, направившись за заправку с бутылкой воды. Там он проделал довольно часто повторяющиеся в его жизни махинации: пнул стенку здания, умылся, попил, стараясь дышать как можно равнее, сосчитал на всех языках, которые знал, до десяти. Когда Натаниэль уже возвращался, ему вроде как удалось прибегнуть к желаемому результату. В конце концов, то, что ему что-то не нравилось — было его проблемой, и срываться на раненую мать нельзя. Мать, которая врала и врала ему, вечно что-то недоговаривала. Мать, которой он верил. Мать, которая сейчас неподвижно стоит с бинтом в руке и, приподняв свитер, смотрит на свою рану. Казалось пауза, необходимая Натаниэлю, для того, чтобы опять унять свои мысли отразилась и на ней. Так, что они оба несколько секунд стояли, не шевелясь и думая о своем. Мэри опомнилась первой. Она перевела взгляд на сына, с такого расстояния Натаниэль не мог разглядеть, что он в этот момент выражал, и, словно опомнившись, быстро переместилась на водительское сиденье, кинув сумку сына на пассажирское. — Думаю следующие часов пять не останавливаться, как минимум на заправках. Бензина и еды хватит. — За нами гонятся? — Натаниэль не смог скрыть некого сарказма в голосе, но мать его либо не заметила, либо просто проигнорировала. — Возможно, — протянула Мэри. — В любом случае лишним не будет. Натаниэль, поправляющий бинты на своей левой ладони, неожиданно сказал: — Тогда позвоним Стюарту. Точно, он же говорил звонить, когда потребуется. За нами может быть погоня, он это понимает. Значит, должен был отправить кого-нибудь за нами. Нужно сказать, где мы. Натаниэль сам не понял, как вспомнил про слова дяди, точнее, почему их на какое-то время забыл. — Он занят сейчас, — бросила Мэри, выруливая на шоссе. — Благодаря тебе, между прочим. — Да, так же, как и отец, между прочим, — мать на эти слова раздраженно пожевала губами, но от комментариев воздержалась. — Куда мы двигаемся? Остановимся в Орегоне или двинем дальше? Можно написать ему дальнейшие координаты. — Мы не будем писать Стюарту, — отрезала мать. — Почему? Ответа не последовало. — Мое любимое, молчанка. Очень по-взрослому. Дыхательные упражнения и счет не помогли. — Ты же согласилась на помощь Стюарта, — Натаниэль не скрывал раздражения в голосе, — Или опять соврала? — Я сказала, что Натан не отстанет от тебя… — От нас, — Натаниэлю было все равно, к чему придраться. — Про то, что мы примем чью-то помощь, речи не было. — Наврала, — заключил Натаниэль со смесью не только гнева, но и какой-то горечи. Где-то в голове появилась мысль, что из имеющихся вариантов мать выбрала привычный ей, но приглушилась вновь возникшим упрямством. — Тогда я сам позвоню ему, — упрямо продолжил Натаниэль, но, в общем-то, не собираясь ослушаться мать. — Конечно, когда мы окажемся в действительно херовой ситуации. Можешь прям сейчас его номер взять. Он в папке, зашифрован под детскую считалочку, — мать выхватила рюкзак из-под сиденья, болезненно сморщившись от резкого движения, но тут же выжидающе уставилась на него, не скрывая высокомерного раздражения. Натаниэль хмуро поглядел на нее и принял рюкзак, вытащив на ощупь папку. — Сейчас за нами возможно, — мать подчеркнула последнее слово, — гонятся. Это не настолько ЧП. Все остается как раньше. Мы способны справиться сами, теперь уж точно, ведь Натан в тюрьме. А теперь убери в сумку, — подытожила мать, кивнув на папку и забирая рюкзак. — Нет, — протянул Натаниэль, снова раздражаясь и даже не замечая, как кладет папку к себе в сумку. — Не как раньше. Раньше дядя нам не помогал. Раньше никто ни за кем не шпионил и не предавал. Раньше люди отца не предлагали заключить сделку. Раньше нам не попадался он сам. Ну что еще? На последних предложениях мать непонимающе уставилась на сына. — Что с тобой происходит? — спросила она напряженно. — А? Мать немного помедлила. — Ты теряешь… чуйку… Что там Аластор про панические атаки говорил? — Кто? Натаниэль замялся всего на секунду, а этого уже хватило для того, чтобы мать отвлеклась от дороги и, нахмурившись, серьезно глянула на сына. Что такого в том, что он сразу не понял, о ком сказала мать? Голова плохо работает после того, как за тобой маньяк с топором и пистолетом гонялся. Конечно, он помнил Аластора, человека, который был рядом с начала возвращения Мэри с сыном в штаты и до самой его смерти при всех событиях, которые происходили за последние несколько дней… какими бы они не были. — И ты хочешь сказать… — медленно начала мать, но Натаниэль ее перебил: — Да, я в порядке. Просто голова не варит. Проехали, короче. И нет у меня никаких паничек. И потери, чего ты там сказала? — Нет, не проехали, не надо вра… — тут мать резко прервалась, а затем медленно пробурчала: — Впрочем, так будет лучше. Лучше? Натаниэль не знал, почему эти слова так остро отразились в нем. Он, конечно, сказал, что в порядке. Но это было вполне естественно, в порядке вещей. Это они с матерью говорили всегда, но никогда это не было правдой. И никогда мать не соглашалась с тем, что сын в порядке или, что так будет лучше. С другой стороны, не этого ли хотел Натаниэль, чтобы мать перестала так много печься о нем? Нет. Он хотел, чтобы мать волновалась не только за него, но и за себя. Он хотел, чтобы мать заостряла внимание не на бесполезных вещах, типа того, что он был испачкан в крови, или то, что у него раны на ладонях, а на его мнении, желаниях, да даже моральном состоянии, пусть о нем и не заботился сам Натаниэль, но это всяко лучше мнимой заботы и попыток сделать лучше. Он не признавал этого даже для самого себя. А потом у него начались панические атаки и провалы в памяти, и он догадывался почему. Догадывался, а потому злился. И именно из-за злобы сейчас не мог не сказать всего этого матери. Не будь он так раздражен, поражен тем, что случилось, Натаниэль никогда бы не признался, что то, что он не в порядке — явно не к лучшему. — Лучше? — дрожащим голосом эхом отозвался Натаниэль. — Ты действительно думаешь, что то, что мой мозг предпочитает избавляться от информации, которую считает либо бесполезной, либо опасной для моего организма, это к лучшему? Что шок, испытанный мной от того, что дядя начал нам помогать, или из-за непонятных людей, связанных с отцом, или, самое главное, из-за того, что ты у меня теперь доверия не вызываешь — это к лучшему? Что мне проще избавиться от воспоминаний, чем анализировать их, ведь из-за этого, как говорил Аластор, у меня панички и случаются. И не делай такое лицо, ты должна была понимать, что твоя игра в молчанку ни к чему хорошему не приведет. Натаниэль давно обдумывал это. Он слышал про такое и испытывал на себе. Когда мозг находит какие-то воспоминания или информацию травмирующей, он может от нее избавляться. Поэтому уже взрослые люди иногда не помнят некоторых трагедий или чего-то подобного из детства. Натаниэль никогда не заострял внимание на что-то в психологии, зная только, что если начать капаться в его проблемах, то там вряд ли окажется луг с ромашками, и ему этой информации было достаточно, чтобы не делать этого. Однако именно этот факт запомнил, потому что сам свое детство почти не помнил. Одним из его самых ранних воспоминаний было, когда ему было уже около пяти лет, а цельное представление о жизни, когда ему уже лет семь — восемь и он начал играть в экси. Объяснять, почему, нужды не было. Его семья была не из тех, чей целью на день было подстричь лужайку и решить, куда можно выбраться на выходных, и здоровому ребенку в ней места не было. — Поэтому, мам, как скажешь, я скажу правду. Я не в порядке. Я на стенку лез, еще когда мы в Ливане были. А то, что моя привычная жизнь кардинально изменилась за пару дней, причем не в лучшую сторону, не прибавило мне сил. Смотри, даже я могу говорить правду. Я даже смог состроить достойный рассказ, когда ты сказала мне не врать, когда меня силой забрали «поговорить». Проблемка, правда, в том, что я не помню перед кем. Но, это же, к лучшему. Натаниэль не понимал, почему мать молчит, почему она продолжает так же следить за дорогой, как будто вообще его не слушает. И это придало ему повод говорить все, что он хотел сказать, не важно, думает он так, или нет. — Скажи, а ты, правда, думаешь, что делаешь так, как лучше для меня? А то несколько человек предлагали варианты, которые якобы могли быть лучше, чем то, что мы сейчас делаем. Дядя предлагал вариант, — Натаниэль с трудом вылавливал расплывчатые картинки воспоминаний сначала фраз, а потом и людей, которые их произнесли. — Человек, убивший Аластора, предлагал вариант, да даже сам Аластор говорил, что ты упустила шанс обеспечить мне достойную жизнь, но это можно вернуть. Даже отец говорил об этом. Так скажи мне, ты, правда, считаешь, что то, что ты делаешь — к лучшему? — Натаниэль решил добиться ответа. — Мам, — требовательно позвал он. — Да, — ответ был уверенным, но слишком уж тихим. — Я тебе не верю. — Натан соврал. Я говорила, не важно, при каких обстоятельствах, он от тебя не отстанет. Он и достанет тебя в не зависимости от того, под чьей защитой ты находишься. — И твоей. — Моя защита не только в том, чтобы оберегать тебя, но и для того, чтобы скрыть, в отличие от тех людей, которым ты сейчас, видимо, доверяешь больше, чем мне. Так что нет, не моей. — Но он уже нашел нас. Натаниэль уже не повышал голос, но сказал не все, что хотел. — Немного эгоистично не ставить в расчет мнения других людей, когда это может стоить жизни тебе и человеку, которого ты защищаешь. Эгоистично не ставить в расчет мнение человека, которого ты защищаешь. Поэтому я спрошу еще раз. Ты, правда, считаешь, что все, что ты делаешь к лучшему? Ради нас? Ради меня? Потому что меня ты забыла спросить. Ни разу ты не поинтересовалась, как действительно будет лучше для меня. Ни разу не подумала, что защищать меня ценою своей жизни так же бесполезно, как не защищать вообще. Ни разу не подумала, когда жертвовала собой, чтобы я не умер, чтобы тебе не было хуево, что я думаю так же. Ни разу. — Думала, конечно, — ответила мать так же тихо, как и раньше. — Тогда почему подставилась под пулю, когда увидела, что предыдущая мне не навредила? — Да по глупости, — как-то легко ответила мать. — Привычка тебя защищать. Услышать такое от нее было крайне неожиданно. — Я тебе не верю, — еще раз повторил Натаниэль. — Хорошо, — с какой-то отстраненной печалью в голосе сказала мать. — Мне главное не то, чтобы ты верил. Мне главное, защищать тебя до конца. И я думаю о том, что тебе будет проще пережить. Думаю до сих пор, поэтому считаю, что если ты забудешь все, то это будет лучше. Потому что тогда ты не будешь мучиться из-за этих воспоминаний, ведь я тебе ничего не расскажу, ведь в них нет смысла. Не расскажу, чтобы не мучился, нет смысла, потому что жить как раньше — не мучительно, ведь это привычно для тебя. Поэтому мы убегаем. Натаниэль не совсем понял, о чем говорит мать, но не успел переспросить. — Абрам, давай не будем ссориться. Не хочу опять бодаться друг с другом. Эта фраза окончательно выбила Натаниэля из колеи. Он явно наговорил лишнего. Иначе бы мать не отреагировала так спокойно. — Да… да, хорошо, — Натаниэль чувствовал себя сдувающимся шариком. Гнев отступил, и теперь парень снова погрузился в оцепенение, глядя в окно, но, не обращая внимания на пейзаж за ним. Следующая остановка была в Юджине. Стемнело уже окончательно, и Натаниэль вышел размять ноги, сходить в туалет, пока мать, не сдвинувшись с места, внимательно изучала карту. Она предложила съехать с основного шоссе, ведущего через крупные города и двигаться ближе к побережью. Натаниэль предложил поменяться местами и самому сесть за руль, раз дорога будет не такая оживленная, но получил отказ. Так же отреагировала мать и на предложение выпить кофе. Натаниэль понимал, что, скорее всего ее продолжает гнать вперед адреналин, хотя так же знал, что это пройдет, поэтому не только закупился горячим напитком для себя, но и энергетиками для матери. На вопрос, не нужно ли той сменить бинты он получил такое же однозначное короткое «нет», и они двинулись дальше. После кофе мозг потихоньку начал приходить в себя и впускать мысли, в основном о произошедших событиях. Голова при этом снова начала ныть, однако сейчас парень хотя бы дышал ровно. К своему разочарованию, Натаниэль осознал, что его нынешнее спокойствие вызвано лишь тем, что ему не о чем было переживать. Ему удалось воспроизвести в памяти все произошедшие события после возвращения в Сиэтл. Самыми отчетливыми были смертельно раненый дядя, горящий аэропорт, пляж и застрявшую в мокром песке машину, разговор с каким-то человеком и, кажется, поле. Нет, такого быть не может. Не мог он во всей этой суматохе побывать на стадионе. Объяснение, почему Натаниэль вспомнил экси пришло ему в виде телевизора, по которому крутили репортаж о маленьких городах, где спорт, вроде экси не получает должного внимания. Однако этот вывод Натаниэль почему-то не устроил, вызвав какое-то разочарование и пустоту в груди. Но отчетливее всего Натаниэль помнил отца. Отца, его ближний круг, Аластора, а потом подвал заброшенного здания, загоревшуюся на глазах машину, полицию. Но, несмотря на это, все размышления и анализ произошедшего, произведенные ранее были полностью стерты. И Натаниэль боялся, что он забудет что-то еще. Понимал, что, похоже, никогда не узнает, что произошло, не узнает, как могла сложиться его жизнь, прими мать другое решение. И от этого осознания, от своей беспомощности, вспоминая слово «бесполезный», сказанное в его адрес, в Натаниэле растекалась такая тоска, что он был готов застонать от этого. Через еще полтора часа езды к Флоренсу в машине стало душно. Натаниэль приоткрыл свое окно, впуская в салон свежий прохладный ночной воздух. Почувствовался запах океана, привычный для местных жителей. А вот для Натаниэля он был необычным не только с непривычки, но и потому что, только вдохнув его, парень почувствовал солоноватый привкус во рту от запаха в машине, на который он не обращал до этого внимания. — Мам, — неуверенно начал Натаниэль. Он понимал, что его рана на руке и ключице, надежно перемотанные бинтами, уже точно не были причиной металлического вкуса на его языке. — Как твоя рана? Не пора сменить бинты? Мэри быстро глянула на сына и тоже приоткрыла свое окно. — Не стоит. Дорожное лечение может закончиться инфекцией. Вот доберемся до мотеля, тогда и разберусь. — А ку… — начал Натаниэль, но с тоской осознал, что ему никто не ответит. Однако мать ответила, хотя в Натаниэле это никакого чувства удивления почему-то не вызвало. — Я думаю остановиться где-то на юге Калифорнии. Причем, думаю выбрать крупный город. Сан-Франциско, например, или Сакраменто. Хотя, нет, города, вроде Сан-Франциско или Окленда, Сан-Хосе больше подойдут. Тогда будет путь отступления еще и по морю, — мать перевела дыхание, а затем продолжила. Натаниэль слышал ее, как будто через подземный тоннель. У него не было ни сил, ни желания слушать дальнейшие рассуждения о столь привычных ему вещах, поэтому просто поддакивал, когда мать обращалась к нему для повторения «правил» их жизни. В голове один припев: беги, беги, не оглядывайся. Натаниэль не заметил, вновь погрузившись в свои воспоминания, как мать умолкла. Следующие пару часов они не разговаривали ни о чем, кроме дороги и предложениях сходить в туалет или размять ноги от Натаниэля, из-за которого им один раз пришлось остановиться, и отказов от матери. Они подъезжали к границе Калифорнии. Мэри снова начала что-то говорить, иногда кашляя, но тихо, и не останавливалась, даже видя, что сын не слушает. А Натаниэль тем временем, разморенный, наконец, более теплым южным воздухом, начал клевать носом, каря быстро прошедший эффект от кофе и погружаясь во все более дальние свои воспоминания, будь то разговор с соседями в Германии или редкие прогулки с матерью, когда он был маленьким. Разбудил его громкий гудок, проезжающей мимо фуры, чуть не врезавшийся в них. Натаниэль успел увидеть, как вздрогнула мать, болезненно сморщилась и вырулила на нужную полосу дороги. Натаниэль тут же пристегнулся. — Прости, я задремала, походу, — пробубнила она и прокашлялась. — Да, — протянул Натаниэль, закрывая окно, — я вижу. Остановимся? — Нет, я в порядке. — Я вижу, — повторил Натаниэль. — Просто заедем за кофе, как проедем Кресент Сити. Натаниэль промолчал, что у них есть энергетики, мать и сама это знала, но стал внимательно следить за дорогой. И как только они въехали в более населенный район, парень заметил, как неуверенно мать ведет машину. На ночной дороге, не которой почти не встречались другие автомобили, было не так заметно, как их машину время от времени заносит, особенно это стало заметно на поворотах. Мэри тем временем крепко, что аж костяшки пальцев побелели, вцепилась в руль, лицо было напряжено, кожа бледная, да и в принципе она выглядела какой-то постаревшей. — Давай остановимся, или поменяемся местами, — настойчиво предложил Натаниэль, но мать не ответила. Как только они выехали из города, Натаниэль повторил просьбу, но его снова проигнорировали. — Останови машину, — наконец, потребовал он. — Ты что, спятил? — как-то отстраненно отозвалась Мэри. — Тебе нужен отдых, — по слогам продиктовал Натаниэль. — Я же сказала, что в… — Ты не в порядке. Ты нормально не спала несколько суток, если вообще спала, не ела. У тебя рана от пули. Мы почти половину суток барахтаемся в машине. У нас затекли ноги, нам нужно в душ и отдохнуть. За нами никто не гонится. Так что, останови, блять, машину. Мэри томным взглядом посмотрела на сына, а потом медленно перевела взгляд обратно на дорогу. — Доедем до Кламата, — заключила она. — До него полчаса пути, ты не дотянешь, — возразил Натаниэль. Машина резко остановилась. Мэри оперлась рукой о руль, а Натаниэль, не ожидавший столь резкого торможения, обрадовался, что пристегнулся. — Ну, можешь дойти пешком или остаться здесь, — мать ничего не выражающим взглядом уставилась на него, Натаниэль сделал то же самое. Наконец, парень проиграл в эту игру в гляделки, отвернулся к окну, и они снова тронулись. Через полчаса в напряженном молчании, автомобиль въехал в Кламат. Они проехали мимо маленького райончика с домами, больницу, и, наконец, отеля. Мимо, буквально. — Мам? — непонимающе спросил Натаниэль, глядя, как светящаяся вывеска скрывается за поворотом. — Две звезды, — раздраженно пояснила она. — Слишком шикарно для нас. — Шикарно? За нами же никто не гонится, — снова начиная раздражаться, проговорил Натаниэль. — За городом будут места поукромнее, — нежелающим слушать дальнейшие возражения тоном сказала Мэри. — И долго мы так еще ехать будем? — дрожащим голосом спросил Натаниэль. — Доедем до Кресент Сити. Доедем до Кламата. Доедем до нужного мотеля. А дальше что? Мать промолчала. — Вот теперь можешь тормозить. Я пойду пешком, — снова ноль реакции. — Мам! — воскликнул Натаниэль, желая услышать хоть какой-то ответ. — Не кричи, — сказала мать и закашлялась. — Да ты… — Натаниэль запнулся. — Покажи, — потребовал он. Мать, нахмурившись, серьезно посмотрела на него. — Покажи руку, я сказал, — повторил Натаниэль и перехватил правую руку матери. Ей не удалось до конца вытереть кровь с ладони о свои джинсы. — У тебя что… — у Натаниэля все похолодело внутри. — Ничего серьезно, — сквозь зубы прошипела мать. — Ты что думаешь, я совсем дурак? — вмиг успокоившимся голосом протянул Натаниэль. — Кровь изо рта может означать две вещи: прикушенный язык или внутреннее кровотечение. Мать не ответила. — И давно ты знаешь? — бесцветным голосом спросил Натаниэль. — О чем? — Сколько ты уже не встаешь? Пять часов? Шесть? Теперь нежелание матери есть и потеря ею сил обрели иной характер. Интересно, когда она узнала о серьезности раны? Когда начала терять сознание в Калифорнии? Или когда еще меняла бинты в Портленде? Натаниэль вдруг вспомнил то, как она стояла, напряженно глядя на рану, а он в тот момент был слишком раздражен, чтобы это заметить. — Разворачивайся, — сказал Натаниэль. Сейчас они уже ехали по извилистой не оживленной дороге рядом с 101 шоссе. — Карту, — потребовала спокойным голосом мать. Натаниэль посмотрел на нее и сказал: — Просто разверни машину. — Я посмотрю, можно ли срезать, — пояснила она и действительно указала на более короткий путь обратно до города, получив желаемое. — Вот, свернем на перекрестке направо. Правда, больница сейчас закрыта. Натаниэль уже не слушал. Его мысли уносили его куда-то далеко. Сколько уже мать ранена? Десять часов? И никто не знает, насколько рана тяжелая. — Значит, пулю не вытащили, — более высоким, чем обычно голосом, сказал Натаниэль. Мать промолчала. А перед Натаниэлем встала навязчивая идея, помогающая ему не думать о чем бы то ни было: все будет в порядке, они едут в больницу. Натаниэль прислушался. Дыхание матери было не ровным, тихим и прерывистым. Все будет в порядке. Мимо проносились деревья. Было так тихо. Натаниэль сам перестал дышать. Мы едем в больницу. Он не сразу заметил, как они оказались на перекрестке и свернули. Налево. — Мам, что ты делаешь? Ответа не последовало. Блять. Натаниэль не понимал, почему уже не требует развернуться, не кричит. Он не чувствовал уже ничего, кроме странного, отвратительного предчувствия, леденящего кожу. Блять. Десять минут молчания пролетели незаметно, как десять секунд. Натаниэль только слышал, как быстро и неровно дышит мать, и не двигался, чувствуя себя абсолютно беспомощным. Они вынырнули из-за деревьев и съехали с дороги на какой-то пустырь. Стал виден океан. Трава, шуршащая под колесами, сменилась песком. На миг Натаниэлю показалось, что они направляются прямиком в воду, но за несколько метров от тихо настигающих друг друга волн машина остановилась. — Натаниэль, помнишь, о чем я говорила в Флоренсе? — От хрипотцы и тихости голоса, который едва не перебивал шум волн, внутренности Натаниэля сжались в тугой комок. — М? — слабо переспросил он. — Ничего не изменилось. Правила те же, — мать, на сколько можно было глубоко, вздохнула. — Не оглядывайся. Ни на то, что произошло в Сиэтле, ни на что либо еще. Пообещай мне. — Обещаю, — машинально повторил Натаниэль, голова при этом не соображала. Почему я допустил такую ошибку? Почему не понял раньше? — Обещаешь никому не доверять? Не заключать сделок, не водиться ни с кем? — Обещаю. Она прощается. — Обещаешь нигде не задерживаться? Менять имена, внешность, города? — Обещаю. Ты привезла меня сюда, чтобы я смог тебя похоронить. — Обещаешь быть кем угодно, но не собой? — Д… — мать вцепилась ему в руку мертвой хваткой, глядя на сына стеклянными глазами, отчего он дернулся. Но теперь поздно. Мать глубоко и хрипло вздохнула, а потом выдохнула: — Ната… Кого ты имела в виду? — Мам? Но тот вздох был последним.