Amur 's Reign

      «Я Джорно Джованна, и у меня есть мечта. Мечта переспать с Гвидо Мистой».       На самом деле, звучит смешно и, со стороны, вполне даже правдиво, но сам Джорно сказал бы, что такая формулировка слишком узкая и не отражает в полной мере эту мечту и ее суть. В конце концов, он желал не просто физической близости, пресловутого «перепихона», о котором грезила часть его пубертатных одноклассников. Нет, он хотел всего Мисту целиком.       Вначале это и правда было просто желание, которое выражалось в заигрывающих прикосновениях и томных взглядах, в действиях, которые должны были обратить внимание Мисты на шею Джорно, на губы, на талию — на все, что так или иначе могло бы вызвать в нем ответный интерес. Джорно знал, что он красивый; отрицать собственную привлекательность было бы довольно глупо, однако он не выглядел сильно старше своих лет, так что все же вписывался в рамки неуклюжего подростка, застывшего на фазе перед превращением в прекрасного лебедя. Миста явственно игнорировал все его намеки, и эта презабавная игра в соблазнителя начала становиться интересной, так что Джорно стал лишь активнее в ней участвовать.       Он не заметил, как настолько увлекся, что его действия в конце концов перестали носить какой-то сексуальный подтекст, его просто тянуло быть ближе, прикасаться дольше, больше, кожей к коже, чтобы чувствовать каждое движение. Эти перемены не были резкими, так что никто даже не заметил ничего странного в том, что Джорно вдруг мог свернуться у Мисты на коленях в клубок, уложив голову ему на грудь, и мирно дремать, пока сам Миста, локтями удерживая тело Джорно от падения, рубился в какую-нибудь видеоигру с Наранчей или рассказывал одну из тысяч охуительных историй, которая произошла с сыном дочери его троюродной тетки из какой-то там дикой провинции (на самом деле, с ним, но его и так принимали за идиота, так что он предпочитал не давать никому поводов считать так абсолютно серьезно).       Даже Бруно, который замечал даже малейшие изменения в любом члене своей банды, кажется, тоже не принял это в полной мере как «изменение» существующего порядка вещей. Все выглядело так, будто Миста и Джорно были неделимым дуэтом с самого начала, как только они оказались рядом. Все выглядело совершенно уместно и правильно.       И поэтому, в том числе, Джорно никак не мог взять в толк, почему все так и застыло на точке заигрываний на грани.       Миста продолжал настойчиво останавливать его у черты, за которой они, наверняка, вытягивали друг из друга воздух удушающими, раскаленными от ожидания поцелуями. А сам Джорно, к собственному удивлению, просто не мог пойти дальше: прикоснуться губами к родинке на плече и начать подниматься выше, пока Миста прямо перед ним стоял у стола и что-то резал; мазнуть губами по чужой щеке на прощание после поздней прогулки за пивом и мороженым; не останавливать руки на животе, а скользить ладонями выше под чужой футболкой. Как будто кто-то включил несвойственное Джорно стеснение, которое заставляло руки дрожать, а сердце биться в глотке, не давая ему ни вздохнуть, ни сказать что-либо.       Или же это был страх: Джорно понимал, почему Миста не позволял себе ослабить контроль и поддаться, но чем дальше, тем настойчивее сомнения в голове пытались заставить его считать, что он просто не был интересен ему. Разница в четыре года становилась пропастью, которую уже едва можно было бы перескочить с разбега. И спина Мисты становилась все дальше и дальше в то время, как тянуло к нему все сильнее и сильнее.       И вот, Джорно сидел на стуле, упершись в него пятками, и грыз ноготь на большом пальце, из-под растрепанной челки глядя на лежащего на его кровати Мисту. Тот буквально 20 минут назад завалился к нему весь в крови, в порванной футболке, но с улыбкой до ушей, говоря, как уделал в одну рожу пятерых местных авторитетов, которые хотели стрельнуть у него сигарету. Типичная ситуация, Джорно не в первый раз обрабатывал чужие синяки и порезы, но впервые это был Миста без футболки и даже без шапки, сорванной в пылу драки, с расквашенной опухшей губой и начавшим синеть глазом.       Джорно с ужасом подумал, что даже на такого Мисту он смотрит едва ли со светящимися от нежности и желания глазами. Миста только шипел, смотрел почему-то все время в пол и дергался от каждого прикосновения, когда Джорно наносил на его спину и живот мазь от синяков.       И вот, Миста лежит с голым торсом, жирно замазанным кремом, на его хлопковом мятом одеяле, заложив обе руки за спину, и рассуждает на очередную дурацкую тему, о которой только он может подумать в такой момент. Джорно думает, что ему крепко досталось, но он силится скрыть это от него; думает, что его отец уехал навестить могилу своей первой любви в Англию, а значит, дом совершенно пустой, и они вдвоем; думает, что у Мисты на бедрах, должно быть, удобно сидеть, склонившись к нему и медленно целуя.       Кровь приливает к лицу, но Джорно быстро возвращается к обычному спокойному состоянию. Контроль над собой, выточенный до идеала, всегда выручает его в компании Мисты, который одним своим существованием способен разрушить и пошатнуть все, что строилось годами. Даже если это эмоциональная стабильность, которую Джорно шлифовал, как бриллиант, все 15 лет. Миста весь был каким-то испытанием для терпения, но от этого к нему тянуло лишь сильнее: узнать предел у них обоих.       Хотя, что-то подсказывало Джорно, что для них и бесконечность не станет пределом.       Миста сдавленно ойкнул, неудачно потянувшись, и этот звук моментально подействовал на Джорно. Он быстро слез со стула и сел на кровать, схватив Мисту за запястье, прижатое к ребрам, и рассматривая кожу под пальцами.       — Сломали? — вопрос полубесполезный, ведь даже если да, они оба не могут ответить на 100 процентов уверенно и уже тем более правильно.       — Да не, отбили просто, точняк.       Миста смотрит на руку Джорно, все еще держащую его за запястье, и понимает, что чужая горячая ладонь слегка подрагивает. «Он… переживает?» — в голове у Мисты сто и одна мысль, вокруг одного единственного смысла о том, что, впервые за вечер взглянув в зеленые глаза, он видит в них искреннее беспокойство, заботу, что-то совершенно нежное, но запутавшееся. Все, что всегда скрыто за завесой спокойствия и безучастия к происходящему. Или это Миста просто не вглядывался все это время?       Джорно, скорее по наитию, чем по явному желанию, ослабляет хватку на чужой руке, скользит ладонью к плечу, мягко, едва касаясь, а затем наклоняется и утыкается в чужую шею носом. От Мисты разит кровью, потом, пылью и мазью — аромат, мягко говоря, так себе, но Джорно даже не морщится, ожидая, пока Миста как-нибудь неловко пошутит и придется отодвинуться, как это было всегда. Это совсем не первая такая ситуация, не первый момент наедине, все всегда происходит по одному сценарию — но все сценарии дают трещину, как только в дело вмешиваются человеческие чувства.       Миста смотрит в потолок, а затем кладет руку на затылок Джорно и запускает пальцы в его волосы, массируя кожу голову. Джорно весь застывает, боясь спугнуть это касание, позволяя себе лишь наполовину им наслаждаться, боясь потребовать большего и снова не получить. Но Миста сам проявляет инициативу: осторожно оттягивает волосы назад, заставляя Джорно поднять голову, и потянувшись за ним, мягко касается губами чужих губ. Не целует, не требует, не спрашивает — лишь прикасается, словно говоря, что все в порядке, все хорошо, давая время привыкнуть.       Джорно закрывает глаза, борясь с накатившими слезами от слишком сложных чувств, спутавшихся в тугой комок в животе. Это даже не поцелуй в полном смысле слова, но ощущается даже интимнее и ближе. Словно простое касание вбирает в себя все месяцы отчаянного желания, каждое невысказанное слово и несцелованный судорожный вздох от внезапной близости. Джорно неловко, почти что по-детски подается навстречу, чуть сминая чужие губы.       Миста мягко отвечает, привставая на кровати, заставляя Джорно улечься самого и уже нависает над ним, оглаживая сбитыми костяшками скулы, ладонью проводя по талии. Джорно чувствует, как становится тяжело продолжать дышать носом, пока в нем переплетается разом столько всего, а каждое движение Мисты ощущается, как волна жара по всему телу. Миста не становится настойчивее, не прижимается ближе, в каждом его действии — осторожность и мягкость, словно Джорно фарфоровая кукла, которая треснет от одного грубого прикосновения.       Ему хочется больше, но попытавшись, он слышит шипение Мисты и вспоминает о разбитой губе. Миста завершает поцелуй тягуче, слишком долгим касанием, после чего просто ложится на бок рядом, покрывая матами каждый болящий участок тела, из-за которого он не может продолжить. Глаза у Джорно сверкают, и Миста знает, что он хочет больше, потому что хочет того же сам, но все понимает и не собирается торопиться.       — Прости, — шепчет Джорно, беря в ладони чужое лицо и чувствуя, как Миста тянет его за талию ближе и прижимает к себе.       В глазах Джорно — каждое чувство как на ладони, и Миста, будь он хоть четырежды идиотом, понимает, что это совсем не игра. Не просто гормоны или подростковая блажь. В глазах Джорно — отражение его собственных глаз, заполненных той же стылой водой.       — Ты понимаешь, что больше не будет тормозов? — Миста шепчет почти что в губы, уже заранее зная ответ, но поддаваясь эгоистичному желанию услышать это лично.       — Я и не хочу останавливаться.       Миста закрывает глаза, пряча ладони под футболкой Джорно.       Мечта Джорно обязательно исполнится.       Как только заживут синяки.