Avec la mort de votre personnage...

      Ему плевать, что это был тренировочный матч. Каждый раз Ойкава расстраивается, как в первый. Наивно-детское: «Я ничего не стою» за притворными улыбками — золотой стандарт.       Схема действий в таких ситуациях всегда одинаковая, как при тревоге или эвакуации: три дня уходить домой в одиночку, зная, что «ничтожный капитан» останется вколачивать мяч в стену до позднего вечера, на четвертый — подождать его в зале несмотря ни на что. Чисто в теории, наводнение или тайфун имеют шанс изменить ход событий. Но это не точно.       Вероятнее всего — нет.       Ивайзуми никогда не пытался проверить.       Если начать совсем издалека, то на осознание того, что Тоору — друг, ушла пара дней в начальной школе. А вот с тем, что Тоору «нравится» пришлось бороться несколько лет, чтобы в итоге сдаться — после каждого проигрыша Ойкава проводит неделю в его доме, в течение которой ведёт себя раздражающе, надоедливо и нелепо.       Эти проклятые семь дней — лучшее время жизни Хаджиме.       Звучит по-дурацки романтично, но на самом деле это…       — ...неспортивное поведение, — хлопок в пяти сантиметрах от головы выводит из делирия. Мяч отправляется обратно — капитану в голову.       — Я молчал.       — Извини, Ива-чан, твое суровое лицо оскорбляет меня, — Ойкава театрально вскидывает руку к глазам.       Если совсем честно — Хаджиме понятия не имеет, как выглядел со стороны последние десять минут. Может, этот идиот и прав. Отсутствие доказательств — не является подтверждением вины.       Охнув от неожиданности удара, Ойкава строит обиженную гримасу:       — Мог бы быть и понежнее, а если я умру от очередного или впаду в кому?       — Уже девять, — слушать Тоору сейчас — пытка на грани с реальностью. — Пошли.

***

      Вот так буднично пить чай на кухне, выслушивая бред Ойкавы — испытание на выносливость для неудачника-камикадзе.       — Я думаю, что Мегуми-чан — отличный вариант, — умственные операции — не его конёк. Если бы это недоразумение уделяло чуть меньше времени волейболу, был бы шанс, но, кажется, определенно выйдет несусветная чушь.       — Что в ней особенного?       — Бенто, приготовленное с заботой и старанием милой старшеклассницей, — хаотичное размахивание руками и отсутствие прямых взглядов — классика из классик, — многое значит, вообще-то. Например то, что ты меня не слушаешь. Жаль… Ведь бенто от тебя… Клянусь, пробило бы на искреннюю мужскую…       Удар ногой в колено выдергивает Ивайзуми из задумчивости. Он всем сердцем не любит разговоры про девушек, которые неприятно жгут своей нормальностью, поэтому всегда абстрагироваться от них, стало уже давно приевшейся привычкой. Он отлично понимает, на что сейчас надулся Ойкава.       Выбрав не злиться в ответ, роняет усталое:       — Прекрати.       С подачи руки лучшего связующего сахарница появляется перед глазами, вызывая укол позора.       — Не знаю, что ты там мешаешь уже пять минут, — многозначительный взгляд на кружку заставляет кончики ушей порозоветь. — Но видимо, это интереснее, чем выслушать своего разбитого горем драгоценного друга.       — Если бы я не знал, что на самом деле происходит у тебя в башке — Ойкавы Тоору бы здесь не было, — это задаст диалогу направление ненависти к официозу. Как минимум, должно.       — Совершенно не щадишь мое сердце, — роется в шкафах, наплевав на все правила приличия. Что ищет — одному Богу известно, но, видимо, находит, так как затихает на долгие 10 секунд.       — Ива-чан, — пачка «Доритос» попадает ровно в макушку, и острая ухмылка перерезает нижнюю часть лица. — Это был пас на доверие, а ты… Место в основной команде оно, знаешь ли, не вечное.       Ивайзуми знает. Ровно как и то, что будь пас действительно на доверие, а не на желание получить пару раз по голове и рёбрам — он бы поймал.       Ойкава внимательно вглядывается куда-то в стену, вовремя затыкается, и, стоит сказать, что бегает недостаточно быстро.

***

      Нет ничего плохого в том, чтобы самостоятельно лезть в петлю. Самостоятельно убирать крошки печенья с лица Ойкавы с видом гусыни-наседки, пока каналы пролистываются в поисках чего-то интереснее новостей. Самостоятельно вытирать вспотевшие ладони о брюки и сидеть перед небольшим экранчиком истуканом, прижавшись к Тоору правым боком.       Благими намерениями вымощена дорога в ад. Учитывая обстоятельства — крайне херовое примечание.       Первый попавшийся хоррор равен облегченному вздоху.       — Я думал, мы обречены, — лёгкий толчок в бок, не отвлекаясь от экрана.       Несколько минут спустя он странно зажмурится на очередном скримере.       Мило.       — Ойкава, — удар — аут.       — Что? — предельно спокоен, но эти его поджатые губы дают шанс нарваться на: «Ты такой мудак, дорогой Хаджиме», — и пощечину от собственной совести.       Больше, чем все вот это, раздражает знание, что сейчас банальное: «Ты мне нравишься», вырванное из дешевых дорам, прозвучит утешением.       Только поэтому с языка слетает:       — Проигрывай почаще, — и лучше было промолчать.       — Ива-чан, — насмешливый шепот теряется за звуком посредственной рекламы, — зависть — смертный грех.       — Зависть?       — Я уделяю меньше внимания моим прекрасным поклонницам, когда… все складывается не совсем хорошо, — из-за невинной короткой паузы он читается открытой книгой. — В результате, тебе не приходится стоять в стороне, жалеть себя и…       — Бесишь, — только идиот мог сделать подобный вывод. Но все же, это меньшее из зол.— Заткнись.       Диалог обрывается подзатыльником и нахальным смехом, оставляя неприятный осадок в горле. Продолжение фильма ведёт к абсолютно провальной концовке.       Ни одно произнесенное слово уже не будет иметь смысла.

***

      Ойкава боится темноты и постоянно оставляет ночник в правом углу комнаты.       Солнце встаёт на Востоке около шести утра.       Луна в ретроградном Меркурии.       Вывод: констатация фактов — пустая трата времени.       Уже далеко за полночь, но, ворочаясь вот так в попытке избавиться от непонятного напряжения, вряд ли удастся заснуть.       А вот у капитана-кретина все хорошо — мерно сопит, завернувшись в одеяло по самые уши. Наверняка то, что он расстелил футоны впритык, не оставив и пары сантиметров между — не совпадение. Периодически Ойкава толкается ногами и выбрасывает руки в стороны, задевая не то чтобы больно, но достаточно критично для приступа злости.       Нужно встать и решить свои проблемы самостоятельно. Может, попить воды, может, включить телевизор на минимальной громкости и пялиться в него где-то минут двадцать, не замечая мечущегося под одеялом Ойкаву. Интересно, что ему снится?       Выражения лица выдают легкую панику и недовольство. Если это кошмары, то сегодня идиоту было не перед кем рисоваться. Решил не листать дальше до канала с комедиями или мультиками — расплачивайся. Предельно честно. Если сейчас старуха из зеркала гоняет «великого короля» по коридорам сознания — это полностью его упущение.       И все же, может, стоит посочувствовать.       Может, протянуть руку и погладить по голове.       Может, этот жест ничем не отличается от дружеского.       По крайней мере, не должен.       «Планирование и стратегия для начинающих» — было бы полезным чтивом, ведь Ойкава резко выбивает из легких воздух, когда, не просыпаясь, подставляется под прикосновение макушкой. Адаптируется. Эта его способность — чисто инстинктивная и невероятно раздражающая.       В конце концов, не должно быть стыдно и неудобно. Ведь, никто не смотрит, так? Здесь всего четыре стены, которым откровенно плевать на чьи-либо действия; дурацкий ночник, плотно занавешенные шторы, эта девушка на экране…. она все равно никому не расскажет.       Да и почему именно сейчас? Черт его знает.       Длинный свисток.       Пауза.       Дисквалификация за неприкрытую ложь.       Все причины известны и сведены до скучного «потому что».       Потому что это последний такой год и проигрыш сейчас действительно пошатывает вселенную капитана Аобаджосай. «И ты влюбился».       Потому что все изначально пошло кувырком. И где у этого бреда конец — никому неизвестно. «Уже три года».       Потому что он здесь. Весь. Целиком. Со своими раскиданными в стороны руками, мягкими каштановыми вихрами, неровным сонным дыханием, двумя черными омутами, вперившимися в потолок, что оставляют в голове ощущение, близкое к удару под дых: чёрт.       — Чёрт.       — Давай посидим в тишине, иначе я умру от смущения, Ива-чан, — издевательский тон выходит никуда не годным.       Бездумно залипнуть в рисунок на обоях, не видя ничего в радиусе метра вперёд — логично и проходит, как по нотам. Время уже не имеет значения. Всего-то надо провести в такой позе лет десять-пятнадцать, и к тому моменту Ойкава точно забудет все свои мерзкие шуточки.       Он ворочается, пытаясь поднять голову, и все же просит:       — Уберёшь руку? Это правда немного неловко, хотя, в общем…       Неловко? Нет, абсолютно точно нет.       Неловко — это прийти в мятой рубашке на собеседование мечты. Это же полный…       — ...отстой. Ты не представляешь, Ива-чан, бежать было совсем некуда. Меня хватали со всех сторон и рвали когтями, — Ойкава вцепился в предплечье подобием лапы кого-бы-он-там-не-описывал, моментально возвращая все на круги своя. Вышло слишком больно, но отрезвляюще.       — Эй, хватит! Ты и так отпинал меня во сне, — прятать лицо в такой темноте самое глупое, что можно было сделать, — будь осторожнее, придурок. Иначе я тебя вышвырну.       — Спасибо, — неожиданнее, чем раскат грома и откровеннее, чем признание младшеклассницы. — Я бы не проснулся сам. Так держать, Ива-чан! Кстати, как я выгляжу? Седых волос не видно?       Если бы он не прижимался всем телом со спины, если бы не ухмылялся и не отказывался отлипнуть, якобы случайно сползая со своего футона на соседский, то Ивайзуми не смог бы сомкнуть глаз.       Что ж.       «Спасибо».