Avec la mort de votre personnage...

      Просыпаясь слишком поздно в один день, ты лишаешь себя режима на пару следующих. Это было дурацким решением — позволить Тоору выключить телефон, настойчиво пытавшийся поднять их в девять.       — Давай сегодня не будем, — не открывая глаз, перечеркнуло все планы на утро.       Да, Ойкава занял собой оба футона, периодически раздавал приказы и нёс какую-то ерунду сквозь сон, но просыпаться не хотелось. Все казалось настолько привычным, что прекращать не было ни единой причины. В какой-то момент он затих и обстановка стала совсем уж спокойной. Ровно до тех пор, пока…        — … ты все не испортил. Милое фото могло бы выйти, — Тоору смотрит на него сверху вниз, явно расстроенный результатом.       — Прекрати. Какого черта?       — Сам звал меня, — щелчок камеры. Ойкава пожимает плечами и добавляет уже более буднично: — Что же случилось, Ива-чан? Знаешь, иногда у тебя просто неописуемое выражение лица, такое одновременно грозное и…       — Заткнись, — второй до дикости нелепый промах меньше чем за 24 часа.       Если серьезно — какой это круг ада? Здесь слишком холодно для первых и слишком жарко для последнего.       Стоит предположить, что Ивайзуми добрался до…       — …пятого, ничего себе, — Ойкава гасит экран мобильного, проверив время.       — Что? — хорошо проморгавшись, можно запустить день заново.       — Половина пятого. «Титаник» начинается через сорок минут.       — Ты будешь ныть.       — Неправда, — он будет. Хуже ужасов только мелодрамы и мюзиклы. Неуязвимый и опасный на площадке капитан сохраняет лицо, с которого Ивайзуми постоянно вытирает сопли.       Но в этот раз что-то иначе — Тоору молчит, бестолково качая головой. Через пару минут выдаёт сомнительное:       — Впрочем, можно забить, — и одному дьяволу известно, откуда взялся этот тон.       Да, Хаджиме представления не имеет, на что именно он теперь злится.       Просто встаёт слишком быстро и хлопает дверью слишком громко.       Просто, наливая кипяток из заботливо подогретого чайника, немного резче опускает его обратно на плиту.       Решение приходит само собой — Ойкаве нужен экзорцист, иначе все просто не укладывается ни в какие рамки.       Тоору не заходит следом за ним на кухню, чтобы поиздеваться. Он устраивается на диване, активно мелькая пальцами по экрану своего смартфона и не замечая ничего вокруг.       — Почему "Титаник"?        Ойкава представляет палец к подбородку и задумчиво обводит взглядом все четыре угла комнаты:       — Последний раз смотрел лет в 12. Почему бы и нет? Все равно, от сюжета помню чуть больше, чем ничерта.       — В любом случае, я тебя предупреждал, — все хорошо.       Полный штиль и умиротворение. Можно присесть на другой конец дивана, откинуться на спинку и расслабиться. До начала фильма какие-то жалкие десять минут, за которые точно ничего не может произойти.       Восемь минут.       Пять.       — И все же, если не хочешь, мы можем не смотреть, — ну кто бы сомневался.       — Нет. Вот нет. Не надо этого. Не такой уж и плохой фильм. Мы его посмотрим. Что вообще тебя не устраивает? Ведёшь себя, как говнюк, — на такие игры у Ивайзуми никогда не хватало терпения.       Все чудеса психоанализа от Тоору обычно сводились к полной капитуляции противников и попадать под раздачу не хотелось до зубовного скрежета.       — Просто истории о любви, Ива-чан…       — Что «истории о любви»?       — Скорее всего, пагубно на тебя влияют. Я уже давно заметил, — Ойкава складывает пальцы пистолетом и стреляет куда-то выше головы. Мазила, — что из-за безответных чувств ты похож на дохлую рыбу.       К щекам приливает краска. «Давно заметил».       Это момент истины или опять произойдёт что-то до невероятности тупое? Если он уже догадался, лучший выбор — многозначительно промолчать.       Именно это Иваизуми и сделает:       — Дохлую рыбу? Идиот, что за сравнение такое?       — Смотри: пустые бесцветные глаза, расслабленное лицо, вот это вот, — Ойкава оттягивает края своих губ вниз, — довольно точное сравнение. Но, дорогой Ива-чан, поведай, — он меняет положение, становясь на колени в позу девочки-фанатки. Основная задача — смотреть куда-то сквозь, — кто она?       — Так я тебе и сказал.       — И почему не подойдёшь к ней?       — Нет смысла, — искренность отлично вписывается в моменты, вроде этого.       — Оу, все настолько плохо?       — Настолько.       Сочувствие — не самое частое, что можно заметить на лице капитана Аобаджосай. Это нечто интимное и табуированное. Ойкава сам все знает, но сейчас либо не может это контролировать, либо просто нет надобности.       — Ты все понимаешь неправильно. Готов поставить миллион на то, что ты, Ива-чан, облажался, — попытка завести разговор в мудацкое русло провалилась с треском.       — Отвали, — Иваизуми устало прикрывает глаза и трёт их рукой. — Даже если и так, тебе-то что?       — Знаешь, вообще-то, я твой лучший друг, и…       — Ойкава, — предупреждающий тон всегда был козырем в рукаве.       — Что? Я молчу.        Конечно, надолго его не хватает. За пару минут он весь искрутился, пытаясь выставить напоказ наиболее расслабленный и беззаботный вид, но в итоге поджимает колени к груди и открывает рот.       — Тоору, — специально по имени. И за это дико стыдно, — ты молчишь.       — Прости-прости. Совсем вылетело из головы. Подумал вот, какой же ты безнадежный в любовных делах.       Ойкава — идиот с рождения. Это его естественное природное свойство — уворачиваться, как сейчас.       До конца фильма в комнате стоит тишина. Пока что не всхлипывает, но лучше слегка приобнять его заранее, передать: «Успокойся, дебил. Я с тобой, мы сидим на диване дома, а актеры сейчас попивают коктейли где-то в Калифорнии. Все счастливы».       Ойкава раздраженно возится, но руку не скидывает, прикладывая ладони к своему лицу:       — Ива-чан, просто признайся уже.       И это — вниз с обрыва.       Победный прыжок, двадцать пятое очко и выход на площадку сразу.       Сколько времени проходит никто не считает, но явно достаточно, чтобы Леонардо Ди Каприо успел замерзнуть насмерть, солнце за окном сесть, а голос откуда-то извне посоветовать:       — Может, выключишь? — надрывно, сквозь подступающие слёзы.       Неожиданно связь между предметами теряется и искажается до неузнаваемости.        Просьба предельно простая: вот пульт, вот финальные титры.        Пульт.        Финальные титры.        Ничего, блять, общего.        Лезущее в горло очередное: «Заткнись», чуть более уместно, чем:       — Извини. Не могу.