Avec la mort de votre personnage...

      В комнате тихо.       Да, в целом доме ни души.       Вчера идиот, проморгавшись, и пробурчав что-то невнятное, сбежал спать на диван, нелепо завернув себя в одеяло и спотыкаясь о его края каждые полметра.        Идти за ним желания не было. Явно не стоило того.       Ложь.       Ладно, с рациональной стороны, уже тогда было ясно, что ранним утром Ойкава Тоору исчезнет насовсем. А кто бы поступил иначе?       Ненужная риторика заспанного мозга.       Все-таки, многолетней дружбе пришёл конец, как ни крути. Давящее чувство заставляет подорваться на поиски машины времени, чтобы отыграть назад.       Отыграть хотя бы в товарищей.       Ничего уже не будет хорошо.       Ничего уже не будет, как раньше.       Входная дверь не хлопнет, и никто не поскользнётся на лестнице, выругавшись.       Не будет этого:       — Проснись и пой, Ива-чан! Солнце высоко, погода — просто отврат. Я принёс онигири.       — И тебе доброе утро, Ойкава, — «какие, блять, онигири?».       — По прогнозу сегодня ливень, придётся снова сидеть дома, — он снимает куртку и кидает прямо на пол. Никакого приличия.       — Можно успеть дойти до зала, — «почему ты так спокоен?»       — Нет, — ого, а вот это было довольно холодно. Хотя, они больше не одна команда. Разные лиги. Душит.       Стоит начать с чего-то вроде:       — Хреново вышло вчера, прости, — совет на все случаи жизни, выцепленный Хаджиме из ночного кулинарного шоу: «приступать к разделке и нарезке всегда лучше с самых тонких участков». — Хочешь — перепиши письмо и закончи.       — Не, не хочу. Выберу что-нибудь из файтингов, — Тоору перебирает коробки от дисков с безучастным видом, сидя в позе лотоса перед приставкой.       Пакет с онигири был счастливо забыт у порога комнаты, и только Ивайзуми смотрел на логотип магазинчика за углом, как на икону.       — Хотя файтинги, они все… парные, а ты играть не будешь.       — Что? Какого…? — все мышцы тела напрягаются без единой на то причины.       — Потому что ты трус, Ива-чан.       Ойкава любит смотреть и слушать. Вбирать информацию и анализировать на скорости света. Но он не любит боль, которая расползается от скулы куда-то в сторону подбородка и нижней кости челюсти.       Следовательно, можно утверждать, что хотя бы наполовину Ойкава — человек.       — Давай ещё раз, плохо вышло, — он показывает язык так, будто не слышал оглушительного звука этой пощёчины, а её силу даже не почувствовал.       Хаджиме резко отдергивает руку, слишком нетерпеливо опуская ее обратно себе на колени.       — Не стоит.       — Как я и говорил, — будто само собой разумеющееся, отстраненное и ледяное. — Но мог бы попробовать. Только по другой, иначе нечестно, вообще, лучше бить…       Хочется закрыть уши и кричать, чтобы насмешливый «королевский» тон утонул где-то посреди срыва голоса.       «Как правильно избивать своего лучшего друга после неловкого и нелепого признания из-за сраной отоме-новеллы» — отличная тема для разговора. Безупречная.       Идиот.       За этим театром одного актёра скрывается настоящий…       — ...цирк. А какой смысл даже не пытаться? Ты в разы хуже рыжего коротышки.       Воздух перехватывает.       Это настоящее оскорбление.       Это уже не игрушки.       Это… говорит о том, что Ойкава просто обижен. Не зол, не расстроен, не изводится от неприязни.       Нужно расставить все по местам:       — Не знаю, что ты там себе навоображал, придурок. Я не…       — Ива-чан, — перебивать — дурная привычка, которую этому кретину прощают с пелёнок, — успокойся.       Почему-то именно сейчас Хаджиме желает сдаться: зарыться с головой под одеяло, отложить все в долгий ящик. Возможно, остановить время. Пока кто-то, положив руку на плечо, не спросит:       — Чего застыл? — Тоору склоняет голову влево, абсолютно невзначай цепляя глазами в глаза. — Я тебя люблю, а ты не видишь дальше собственного носа.       Ойкава снова отвлекается на подбор достойной игры, шепотом читая аннотации на коробках.       Хаджиме держится на расстоянии в метр между их лицами и честном слове.       — Какой смысл жить не так, как хочется? — умная мысль от Ойкавы Тоору. Красный день календаря.       Ивайзуми пожимает плечами.       Слишком легко, так не бывает. Нужно оправдаться, и начать с…       — Ива-чан, — улыбку Ойкавы нельзя описать известными людям словами, его окровавленные губы на вкус будут отдавать железом. — Слишком много думаешь.

***

      Хаджиме привык молчать.       Только поэтому, наверное, он не проболтается о том, что Ойкава умеет красться, как кошка, целоваться, как голодный демон из древних легенд, которому невозможно дать отпор; и в то же время, вести себя, как обычный подросток — немного неловко, смазано невинно, противоречиво настойчиво, постоянно задавая вопросы и теряясь в пространстве и времени.       Хаджиме привык молчать.       Никто больше не должен знать «великого короля» таким, ведь в конце концов…       — «Со смертью этого персонажа нить вашей судьбы обрывается. Загрузите сохранённую игру, чтобы восстановить течение судьбы, или живите и дальше в проклятом мире, который сами и создали»*, — Ойкава запомнил этот текст наизусть, и сейчас пафосно растягивает слова, дабы скрыть подступающую злобу.       Без футболки он выглядит крайне непривычно. Его кожа горячая и блестит на свету.       Капитан обессилено отбрасывает в сторону контроллер, откидываясь на футон, и успокаивается моментально.       — Интересно, сколько ещё попыток понадобится?       В такую рань этого идиота поднял сам дьявол, который, пока ещё, не подчиняется приказам Тоору.       — Просто забей, — Хаджиме утыкается носом в подушку, ощущая, как утренний холод забирается под пижаму.       — Твои методы решения проблем — отстой, Ива-чан, мы это проверили, — как всегда резко, громко, насмешливо и без предупреждения. — Так что… Заткнись?       А вот это уже — что-то новое.