Глава I: Incedo per ignes
19 февраля 2022 г., 01:50
«Его Святейшеству, защитнику и Великому Инквизитору западных земель, господи Стефану Винсенту Стрэнджу, —
Сие письмо меня вынудила написать крайняя степень отчаяния и смятенной досады. Как никому другому, Вам известна плодоносность наших земель, чистота наших рек и богатство лесов. Как никто другой, Вы знаете о праведности и нравственности жителей Эстлберри, ибо не раз уже бывали за стенами нашего прекрасного города. Более других Вы ведаете и о той скверне, что ищет всякую возможность ввергнуть нашу страну в запустение, а нас самих — во тьму, надломив нашу беззаветную и несокрушимую веру. Моя земля в беде: она в крови погибшего скота, в слезах женщин, что проливают их об умерших и нерождённых детях, в ненасытных насекомых, что губят наше зерно, в трупах трудолюбивых мужчин, что скончались от неизвестной хвори. Люди мои в печали и страхе, и в это тёмное время, когда только лишь вера даёт нам силы и надежду, мы просим о снисхождении и покровительстве Святой Инквизиции и о Вашем мудром совете. Покорно ждущий и смиренно уповающий, Ваш добрый друг, бургомистр города Эстлберри».
В полутьме надвигающихся сумерек медленно тлела одинокая свеча, отбрасывая на пергамент дивные тени — искажённые отражения стеклянной чернильницы и писчего пера, что покоилось на залитом пигментом горлышке в ожидании своего часа — того ответа, что, как водится, мог последовать, а мог затеряться среди сотен других, более иль менее прихожих, тех, что Великий Инквизитор счёл бы достойными своих тревог. Подлунное безмолвие окутало сумрак, наполненный запахами увядающей листвы и прохладного ветерка. Стефан Стрэндж откинулся на спинку стула, беспокойный и порядком уставший, осмысливая и взвешивая каждое прочитанное слово на весах неискушённого предвзятостью разума. Как много подобных писем он получал изо дня в день? Не каждый учёный муж способен был вести столь долгий счёт, не сбившись и не позабыв последнюю произнесённую в уме цифру. А вот он мог и хорошо знал, что далеко не каждое из них стоило его отлучения из Цитадели — преследовать всякий ветер, отпущенный на волю устами людской молвы он не мог, но сие прошение отчего-то встревожило его пуще тех, что он уже прочёл. Не потому вовсе, что просивший звал его «добрым другом» — людей, считающих его другом, было огромное множество по всей стране, больше было лишь тех, кто звали его своим врагом, но от последних писем ему получать ещё не доводилось. Скорее, его встревожил город, упомянутый в письме, — Стефан готов был поклясться, что прошлый его визит в Эстлберри закончился сожжением прибегнувшей к колдовству, — слишком уж пылко чертовка кляла его, чтобы он так скоро позабыл. И вот, спустя почти десять лет, тот самый город изнывает от новой напасти, уж не в лице ли той, что сочла своим долгом отомстить за смерть тёмной сестры? Стефан задумчиво погладил подбородок — нет, он не мог полагаться на случай или благосклонность судьбы, оставив без внимания внутренне чутьё, что неистово воспряло, стоило ему коснуться пергамента. Он развернул лист, смочил кончик пера в чернилах и принялся за ответ, краткий и весьма исчерпывающий. Сбоку осталась ещё малая стопка писем — тех, что прочесть он так и не успел. Великие Инквизиторы всегда доверяли чутью, — это и отличало их от тех, кто только лишь проходил обучение таинствам, — и если оно подсказывало им, что нужда в их Зрении истинна, остальные прошения они доверяли старшим послушникам или младшим инквизиторам, что Стефан и намеревался исполнить, когда в его покои коротко постучали. Отчего-то он был уверен, что с приходом вечера один из них наведается к нему в комнату, чтобы забрать письма, с которыми ознакомиться Стефану не достало сил. Он дал дозволение войти, и совсем юный мальчишка тенью проскользнул в покои, поприветствовав его сложенными ладонями и услужливым поклоном. — Да исчезнет скверна, Ваше Святейшество, — совсем ещё дитя — даже голос не до конца сломался. Тринадцатой осенью, не старше, но уже достаточно высок и крепок, но в глазах ещё и тени Зрения нет. — Во веки веков, — Стефан кивнул, не отнимая взгляд от пергамента. — Возьми со стола письма, Уильям, те, что ещё с печатью, и отнеси армариусу, пусть распорядится, чтобы они достались братьям из младшей свиты, — пока юноша безропотно выполнял поручение, Стефан отложил перо, свернул пергамент, стянул его льняными тесёмками, растопил над свечой сургуч, щедро омочил им края и оставил печать перстнем, что всегда носил при себе. — А это, — он вложил Уильяму письмо и несколько монет в смиренно протянутую руку, — отнеси посыльному, пусть до рассвета не ждёт, а отправляется сейчас, дай ему денег, чтобы себя накормил и лошадь, но в Эстлберри не позже десятой ночи чтобы был. Уильям кивнул, непомерно счастливый получить поручение от наставника, но восторженное благоговение в его взгляде вдруг сменилось сдержанной осторожностью, и теперь Стефан мог сказать, что перед ним и впрямь стоит будущий инквизитор, а не восхищённый юнец. — Должно мне уведомить Вас, господин, — голосом ровным и уверенным начал он, — что Его Святейшество, лорд Лафейсон послал меня к Вам с настойчивой просьбой о скорейшей встрече. Стефан позволил себе лишь толику недоумения, что испытующе изогнуло бровь. Чтобы лорд Лафейсон, да ещё в такой час… Что за просьба, что не могла обождать до утра? Подобная спешка показалась ему неуместной, но он отогнал от себя беспокойные мысли. Всяко, сейчас он имел прекрасную возможность поделиться догадками с тем, кто тоже обладал Зрением, и кто мог взглянуть на его тревоги, как человек сведущий и неискушённый минувшим опытом. Отослав мальчишку с пожеланиями всех благ, Стефан напоследок велел по возвращению прислать к себе одного из старших послушников, — по истечению беседы с товарищем, он собирался принять окончательное решение о визите в Эстлберри, — а сам направился в покои лорда Лафейсона, что реже всех Великих Инквизитором бывал за пределами Цитадели. Каменные ступени и высокие своды, вымперги и стрельчатые арки, узкие и высокие окна, с возвышающимися над ними кованными розами и архивольтами — всякий, кто искал встречи с лордом Лафейсоном, имел возможность вдоволь полюбоваться древней обителью инквизиции, построенной, как уверяли её основатели, на костях ведьм и их последовательниц. Стефан потерял счёт ступеням, которые миновал, поднимаясь так высоко, что, казалось, шествует к самому Господу, что облюбовал самую высокую из устремлённый к небу башен. Про себя он давно отметил, что некто, пришедший к ним из высшего сословия, привычный глядеть на всех свысока, едва ли смирится с участью служителя простого люда, коим был каждый, кто облачился в чёрное. Не потому ли, лорд Лафейсон, второй наследник титулованной семьи, так и не пожелал спуститься ни к людям, ни к тем, кто приходился ему братьями? Под гнётом тягостных мыслей, Стефан оказался у двери, к которой так долго держал путь. По привычке, которую навязал ему сам лорд Лафейсон, он не стучал, вошёл тихо, также тихо и запер дверь, не выпустив из комнаты и толики тепла тлеющих в камине поленьев. Лорд Лафейсон сидел у окна с видом задумчивым и отрешённым, сжимая в пальцах кубок вина — оного в раннюю осень в Цитадели всегда было в избытке. Поговаривали, что то была одна из причин, почему мальчишки столь рьяно стремились в послушники, но они-то как раз и были лишены подобных радостей. Посты, молитвы, изнурительная учёба и вечерние причащения: ломоть чёрствого хлеба да глоток кислого вина — небольшая награда за годы цветущей юности в услужении Господу. — Мне было передано, что ты искал моего общества, Локи — Стефан упустил обмен расхожим приветствием, принятым между всеми инквизиторами, и обратился к лорду Лафейсону, как к доброму другу, коим за долгие годы общего служения Господу, позволил себе его считать. Мужчина оторвал взгляд от окна и обернулся к гостю. На коленях его, как водится, Стефан заметил книгу. Он давно перестал дивиться подобным мелочам. Всё же, Локи был выходцем из дворянского рода, где было принято читать не только религиозные трактаты и молитвенники. Сам Стефан рос в семье простых рабочих, знал счёт только до конца первого десятка, до зрелого возраста и читать-то толком не умел, и лишь по приходу в Цитадель обучился таинству, прежде всего ему интересному, — чтению. — Лишь потому, что всякое другое в вечерний час меня тяготит, — Локи раскрыл ладонь и пригласил Стефана сесть в кресло подле огня. Он незамедлительно воспользовался радушием хозяина, чьи покои оставались холодными даже в самое тёплое лето, пусть и находились к солнцу ближе других. Даже сейчас, в тёплое начало осени, у потрескивающего огня, Стефан ощущал пробегающий по коже холод. — Ты призвал меня поделиться новостями или истосковался по нашим беседам? Загадочна улыбка его показалась Стефану недобрым знаком. Локи отличался словоохотливостью и красноречием, что разительно выделяло его среди других инквизитор ещё тогда, когда он был только послушником, а сам Стефан — одним из тех, кто прислуживал Великим Инквизиторам во время трапезы, но сегодня отчего-то он не торопился делиться с ним ни мыслями, ни слухами, что стекались к Цитадели со всех уголков страны. Сегодня Локи был непривычно озабочен неизвестными Стефану замыслами, которых в тайне он побаивался куда больше всяких ведьм, ибо ведал, чего можно ждать от оных, а вот Локи: мрачный, бледный мужчина, с заговорщически сияющими глазами ярче нахваливаемых торговцами изумрудов, казался ему непомерно опасным и непостижимым. — Не то и не другое: с недавнего времени новости не отличаются достойным весом, а тоска отменно скрашивается огромным множеством менее бесплодных занятий, — он склонился над невысоким столом, что разделял их пристанища, и разлил по кубкам вино: вначале гостю, потом себе. Стефан, непомерно польщённый его обходительностью и оскорбленный пренебрежением к своему обществу, избавил Локи от необходимости подавать себе вино. — Я позвал тебя обсудить то, о чём не напишут в письмах. Стефан изумлённо нахмурился и выудил из кармана одеяния сложенное вдвое послание из Эстлберри. — Говоря о письмах, есть у меня одно — весьма любопытное, возможно, его вес ты сочтёшь достойным, — Локи с видом надменным и толику любопытствующим принял из его рук послание. Тонкие пальцы, не знающие ни тяжести меча, ни изнурительной работы — совсем чуждые руки мужчины, чьи лета давно миновали за тридцатую зиму, медленно раскрыли пергамент, и лорд Лафейсон приступил к чтению. Стефан успел разбить на оттенки чуть сладковатый вкус вина, прежде чем Локи вновь почтил его вниманием. Он отложил письмо на стол, и взгляд его скользнул мимо Стефана к горящему в камине пламени, точно Локи сейчас намеревался вести беседу с ним, а не с терпеливо ожидающим его совета инквизитором. — Игра не стоит свеч, — изрёк, наконец, свой вердикт Локи. — Люди страшатся даже собственной тени, тебе ли не знать, что чем более мы оберегаем их, тем менее крепнет их вера в собственные силы. Если мы будем мчаться навстречу каждому их страху, много ли пользы мы принесём, уставшие и измождённые долгой дорогой и бесплодными путешествиями? Отправь туда одного из старших послушников. Уверен, если местные узрят посланца Святой Инквизиции, им дела не будет до того, какого же он чина. Все их волнения способен усмирить один лишь вид серебряного креста, что покоится на наших одеждах. Стефан ощутил, как от пламени очага потеплела правая сторона лица, устланная тепло-оранжевыми бликами, с другой же — мрачные тёмно-синие тени сомнений, холодные, точно руки покойника, держали его в своём ледяном плену, не позволяя внемлить словам лорда Лафейсона с полноценным доверием, лишённым предубеждений. Легко ли было ему судить о чужом страхе и его власти — тому, кто отлучался из Цитадели столь редко, что Стефан даже не помнил его с поводьями в руках. Та знать, любовь и почтение которой он сыскал за долгие годы услужения Верховному Инквизитору, принесла ему богатство и титул, которого он лишился, родившись вторым сыном в семье. Сам Его Милость наградил его титулом лорда и вверил часть северных земель, некогда отобранных у смежного государства, за преданную службу в войне со скверной. Те земли, в которых Локи часто бывал, как гость, но ещё ни разу, как господин. Человека более корыстного и властолюбивого Стефан никогда не знал, но силой ума и проницательностью мысли Локи не уступал никому из известных ему учёных мужей, и советы его он старался взвешивать с той тщательностью и осторожностью, с которой грамотный торговец взвешивает товар, однако слова не всегда были мерилом правды и истины, обманчиво благих намерений, которые Локи порой искусно выдавал за добродетель. — Возможно, ты прав, — согласился с ним Стефан после долгих размышлений, — но если страх этих людей не напрасен, если во владениях Эстлберри и впрямь нашла пристанище ведьма, — юнцу едва ли хватит опыта отличить её от балующейся травами девчонки, что по прихоти души ещё не успела обзавестись мужем и накликала на себя гнев крестьянских женщин. Локи откинулся на спинку кресла, словно издали мог лучше разглядеть бесконечную борьбу эмоций на лице товарища. В глазах его — той колдовской зелени, за обладание коей многие женщины окончили свою жизнь на костре, — сверкнул золотой отсвет догорающих поленьев, и взгляд этот показался Стефану обманчиво благодушным. — И, как же им получить драгоценный опыт, если кто-то вроде тебя то и дело норовит отобрать себе всю грязную работу? — он сделал пренебрежительное мановение рукой, и от столь плавного движения, с тянутой ткани одеяний соскользнула потревоженная книга. Локи сноровисто подхватил её свободной рукой, закрыл переплёт и отложил, тем самым дав понять Стефану, что настроен уделить ему столько внимания и времени, сколько потребуется. — Отправь кого-то из своих воспитанников: иначе до конца своей жизни они так и будут приговаривать к костру дочерей фермеров или отказавших в замужестве девиц. После слов Локи Стефан вспомнил о своих послушниках: нет, никто из них ещё не пробудил Зрение и не обучился владению им в той степени, чтобы не допустить ошибки. Все они были безмерно преданы ему и месту, что приютило их после бесконечных войн и лишений, но одной лишь верности было недостаточно. Стефан знал, как порой было важно для людей отыскать виновного, даже если оной был причастен ко злу не более скота, что родился в скверную луну. Люди жаждали крови своих собратьев, уповая, что лишь так сумеют спастись от скверны; Стефан же находил подобную жестокость отголосками язычества, что некогда царствовало в этих краях: кровавые ритуалы во имя блага претворились в истязание ложно осуждённых, невинных жертв неизбывного ужаса, что терзает людей вот уже который век. Как может он нарушить священный долг инквизитора, основываясь на догадках и сомнениях? — Меня беспокоит почерк писца: размашистый, кривой, торопливый… — смятенные мысли Стефан оставил на попечительство совести и сознания. С Локи же он решил поделиться догадками стоящими, теми, что могут иметь ценность в его взыскательных глазах. — Он явно был встревожен, когда писал, и, как мне кажется, тревоги его могут быть не напрасны. К тому же, письмо пришло на моё имя, а не на имя Святой Инквизиции, коль было бы так, я без раздумий отправил бы туда кого-то из старших послушников. Локи снова взялся за письмо, намереваясь отыскать в строках подтверждение сказанных Стефаном слов, но даже тени сомнения или ревностных опасений не возникло на его лице, только лишь тень от огня, что подчеркнула острые, точёные изгибы скул и линии челюсти. — Мало ли тревог у крестьян, — с усталым выдохом заключил он, откладывая письмо столь пренебрежительно и надменно, что Стефан понял: на сей раз окончательно, — скверный урожай, немилость господ… — он задумчиво постучал пальцами по резному подлокотнику, и Стефану показалось, что он таки уловил толику смуты в его глазах. — Но раз ты так говоришь, держать не буду… или может ты и сам чем-то встревожен, Стефан? — Локи пригубил, всматриваясь в него из-под сверкающего серебром кубка, и Стефан ощутил, что слова его вероломными змеями прокрались в сердце, притаившись в ожидании пригожего случая, чтобы вонзить клыки. — Потому и спешишь в этот шумный, зловонный городок, словно бежишь от кого-то… или от чего-то. — Твои слова да Господу бы в уши, — Стефан в несколько глотков оставил кубок пустым, и на участливое предложение Локи наполнить его вновь ответил отказом — если он всё же соберётся в путь, а с каждой минутой сомнений оставалось всё меньше, ехать верхом будет куда сподручнее с ясным умом и чистым сознанием. — Если тревоги окажутся напрасными, я вернусь в Цитадель ещё до того, как омолодится следующая луна. Спешу? Едва ли. Последний раз я покидал эти стены минувшим месяцем. Должно быть, я истосковался по долгой дороге… Вспоминая о всех радостях и трудностях путешествий, Стефан позволил себе лёгкую, преисполненную светлой тоски улыбку, но даже она, столь мимолётная, утонувшая в сгущающей синеве сумерек, не укрылась от цепкого взгляда его собеседника. — Ты ведь не забыл какой день последует за омолодившейся луной? — вкрадчивый тон лорда Лафейсона и упоминание скорого празднества немного расслабили Стефана. Напрасно он искал в словах Локи затаённую истину, намерения его были всё те же: алчные и властолюбивые, преисполненные тревогой не о нём или оказавшихся в беде людях, а только лишь о собственных интересах. — Ты ведь знаешь, меня мало заботит преемник Верховного Инквизитора, — категоричность его в этом вопросе была по-прежнему неизменна. С недавних пор глава Святой Инквизиции не отличался крепким здоровьем, и лекари, что поочерёдно хранили его сон и молились о здравии, сообщили, что до Празднества Всех Святых он может не дожить. Стефан, как всякий верный убеждением инквизиции человек, был непомерно огорчён, узнав новость столь прискорбную, но более его огорчило известие, что преемником может стать лишь инквизитор из четы Великих, коих было всего-то четверо. Даже мысль о возможном титуле, что мог оказаться в его руках, Стефан напрочь отвергал со всем свойственным пылкому нраву гневом и упрямством, но если бы Локи, Великий Инквизитор, облечённый властью среди знати, чьё слово имело силу даже в чертогах Его Милости, стал бы тем самым преемником, Стефан бы встревожился — не такого человека он представлял во главе Святой Инквизиции. — Я желаю Его Преосвященству ещё долгих лет жизни, но если Господь сочтёт отозвать его на Небеса, и он решит избрать себе преемника тот час же, едва ли его остановит отсутствие кого-нибудь из нас в Цитадели. — Твоя скромность, право, заставляет меня устыдиться собственных помыслов, — тонкие губы лорда Лафейсона сложились в усмешку, и он наградил Стефана сдержанным смешком, столь надменным и нарочитым, что на мгновение Стефан пожалел, что искал его совета. — Ты прямо-таки само воплощение бескорыстия и преданности, — Локи покачал головой, задумчиво поглаживая пальцем ободок кубка, сверкающего в свете первых звёзд и пламени очага. — Однако, заботит ли тебя будущий преемник или нет — ты один из тех, кто был выбран среди прочих, дабы в случае необходимости взять власть в свои руки. Таков уж долг всех Великих Инквизиторов: исполнить угодный Господу замысел, даже если в сердце правит тревога. Стефан тяжко вздохнул, скрывая за усталостью рождённую его словами смуту. — Из твоих уст всякая похвала, что порицание, — с горечью ответил он, но Локи лишь непричастно повёл плечами, сбрасывая с себя бремя его осуждений. — Я не бегу и не боюсь обещанной власти, просто не уповаю на её безграничную силу. Я слишком хорошо знаю себя — почести правления быстро мне наскучат, а избавиться от них не так-то и просто. Лорд Лафейсон склонил голову набок, и вороные пряди легли на его лицо тёмной вуалью; пристальный взгляд его блуждал по лицу Стефана, словно заблудший в ночи путник, что тщетно стремился отыскать приют — столь умело и осторожно он искал на его лице следы лжи и сомнений, что умело сможет обратить во благо себе, когда союз со Стефаном станет ему неугоден. — Что ж, получить власть в свои руки гораздо проще, чем удержать, — он повёл запястьем, потревожив вино в пленённой между пальцами чаше; дивный, молодой напиток, изготовленный преданными труду на виноградниках младшими послушниками, утомил его не меньше, чем Стефана безраздельная власть, о которой только и судачили последними днями. — Быть может, ты лишишься её гораздо быстрее, прежде она успеет тебе наскучить. Кто знает? Мудрецы веруют, что лучшие правители те, кто власти избегают, точно волки огня. Я же считаю, что даже капля могущества развращает людей, — наконец, он испил, и Стефан понял, что в вине он утопил невысказанные слова, которых у него ещё было вдоволь, как для него, так и для всякого человека, искушённого ревностными опасениями. Исключительное умение лорда Лафейсона — избегать слов, что могут стать его врагами — Стефан подметил давно. Годы ли или воспитанный им же нрав научили его столь высокому мастерству, он не знал, но нередко ощущал, что беседа их свершалась на грани полуистины и полулжи. Вдруг он снова обратил к нему взор, преисполненный лихорадочного нетерпения и сердечной участливости. — Не лучшие мысли я вкладываю в твой разуме перед долгим путешествием, верно? — За все те годы, что прошли, я научился ограждать себя от твоих мыслей, — Стефан поглядел в окно: на небосводе сверкал серп юной луны в свите ярких звёзд, что предвещали безоблачный рассвет — прекрасное время, чтобы отправиться в путь. — Полагаю, Его Преосвященство не зря восхваляет и гордится твоим красноречием — оно способно принести, как горе, так и благо. Локи сдержанно улыбнулся, польщённый его скупой похвалой. — Таковы истоки красноречия: гибкий ум, смелость мысли и способность сомневаться. Оттуда берут начало слова, текут, подобно реке, что непременно впадёт в устье людской души, если верно направить течение, а если вокруг воздвигнуть стены… что ж, вода и камень точит. Стефан намеревался оспорить его суждения: всяко, он всегда с радостью и сдержанным восторгом встречал его возражения, но в дверь лорда Лафейсона вдруг постучали. Получив дозволение войти, к ним нагрянул младший послушник с весточкой для Стефана, сообщив, что скарб его, снаряжение и одеяние готовы к долгой дороге. Локи не осудил его за решение, принятое незадолго до визита в свои покои, однако Стефан не сомневался — его непомерно оскорбило пренебрежение, с которым он отнёсся к его совету. — Надеюсь, дорога будет лёгкой, — сухо распрощался с ним Локи, когда Стефан отослал послушника, и сам намеревался уйти. У самой двери он обернулся, заметив неизъяснимую эмоцию, маской застывшую на бледном лице собеседника, вновь увлечённого чтением. Что-то внутри отчаянно воспротивилось стремлению сердца покинуть Цитадель, но Стефан отогнал эту мысль, как первый луч солнца утренний туман. — Берегите себя, лорд Лафейсон, — он прикрыл дверь, и чрез узкую прорезь полотна и каменной оправы заметил, как ярко вспыхнул огонь в камине, отражаясь в глазах безмолвного собеседника таинственным отблеском жидкого золота. Одолеваемый смятенными мыслями, Стефан не заметил, как вернулся в покои. Послушники оставили часть его вещей в комнате, другая, верно, хранилась у армариуса, дожидаясь начала его путешествий. Стефан поглядел в окно: ночь ранней осенью наступала поздно, а светало всё ещё, как летом, — рано, за кромкой деревьев сияла молодая луна, отбрасывая на водную гладь близ лежащей речушки серебряные блики. Он устало выдохнул и потушил свечу — завтра его ждала долгая дорога.***
Проснулся он затемно, разбуженный каким-то дурным, наводящим тошноту чувством, а в путь отправился с рассветом. На мощёной каменной кладкой площади его ожидал старший послушник, придерживая за уздечку вороного коня. С ветвей тронутых позолотой орешников приветствовали первые птицы, разбуженные влагой густого тумана, кое-где, пред розовой полосой света догорали звёзды. Стефан погладил коня по загривку и кивком поприветствовал товарища, что уже облачил коня в сбрую и снарядил необходимой снедью. — Припасов здесь дня на три с лихвой, немного — то, что нужно для дороги налегке. Ближе к западу есть городок; местные будут польщены снабдить продовольствием самого Великого Инквизитора, — послушник протянул Стефану обтянутые чёрной кожей ножны, обшитые серебряной нытью, когда он оседлал коня. Стефан привесил ремни к металлическим петлям на облачении и пожал руку провожатому. — Я вынужден просить тебя о ещё одной услуге, Дэниэл, — тоном серьёзным и рассудительным обратился он к послушнику. — Всегда твой покорный слуга, — Дэниэл склонил голову в лёгком поклоне, но Стефан отверг неуместную вежливость, возложив руку на могучее плечо. — Грядёт Празднество Всех Святых, и мне неспокойно, — говорил он тихо, чтобы в предрассветном безмолвии никто не услышал их речи. — Меня тревожит смута и безвестность будущего, что настигнет нас со смертью Его Преосвященства, и потому я хочу, чтобы уши твои и глаза послужили мне во время путешествия, — преодолевая сомнения, Дэниэл кивнул. Стефан был уверен, что преданность его восторжествует над всякими подозрениями, которыми только мог полниться ум молодого мужчины, получившего столь неопределённое указание. — Пиши мне только из нужды, когда привычный уклад вещей, поступков и слов тебя смутит. Более всего, я хочу быть уверен, что во время моего отсутствия лорд Лафейсон не сотворит беды. Дэниэл задумчиво погладил подбородок, точно одни лишь слова Стефана показались ему подозрительными. Стефан его не судил. Лорд Лафейсон обладал репутацией безукоризненной и незапятнанной, пусть нрав его и был горд и изменчив. Именно столь нравственная безупречность помыслов и поступков отчего-то взращивала в нём ревностное недоверие к истинным его намерениям — тем, что скрывались за лицом величественного и участливого служителя Господа. Но так думали немногие, а говорить, возможно, лишался и вовсе лишь он. Немудрено, что Дэниэл, беззаветно верный, ненамеренно, но поставил его слова на веса сомнений. — Если лишь так я могу быть полезен тебе, то так тому и быть, — под благодарным взглядом Стефана Дэниэл сокрушенно вздохнул. Они распрощались, обменялись добрыми пожеланиям для намерений друг друга, и стены Цитадели Стефан покинул почти с лёгким сердцем. Не было не терзающей его ночью смуты, не бесплодных раздумий, что сделали его своим безвольным пленником. За вратами обители Господа взору его открывался целый мир, застывший в ярких красках надвигающейся осени. Туман был на диво густым и тяжёлым, розовато-золотым в первых лучах восходящего солнца. Со склона холма, окутанного непроходимой пеленой, покрытого влажной зеленью, он увидел начало тракта, что устремился в глубь лиственного леса. К тракту он спустился рысью, а после перешёл на галоп, намереваясь за день миновать хотя бы десятую часть пути, что у начала всегда казался бесконечным. К вечеру сгустились тучи, и в сумерках заблестели первые капли дождя. Пришлось свернуть с дороги и заночевать в одной из деревень к северу от тракта. Стефана приняли радушно в доме местного старейшины, некогда командующего одним из отрядов Его Милости, и с приходом утра он, снабжённый продовольствием, вновь двинулся в путь. Опаздывал он на добрые пять десятков миль, и потому привал делал лишь единожды, когда оказался вдали от лесов, кишащих хищниками с приходом темноты. В полях уже трудились селяне, на северо-западе пшеница всегда созревала позже, и встретить земледельцев с приходом осени в этих местах можно было нередко. Тракт проходил через поля, где, точно золотые нити, гуляли по ветру встревоженные колоски, перешёптывались, изредка наклоняясь к ногам его молодого жеребца. Несколько крестьянских детей, заметив хмурого, одетого в чёрное путника, украдкой поглядывали на него, притаившись в золотых стеблях со сверкающими на солнце серпами, а матери их, узрев безмолвное любопытство детей, двинулись к дороге и упросили его благословить землю на достойный отдых и хороший урожай. Оскорбить их отказом Стефан не мог. В разговорах с ними он потерял времени меньше, нежели в доме старейшины, но ночь всё же провёл в пути под безоблачным небом, любуясь молодой луной. Следующие дни не отличались хорошей погодой, но лишь одну из трёх ночей он провёл не в седле, когда путь его вновь предстоял через лес. На сей раз он нашёл приют в таверне и обзавёлся плащом из грубой, плотной ткани, что обычно носят извозчики и купцы, долгими днями непогоды спасаясь от влаги и холода. Миновал шестой день его путешествий и после изнурительной дороги он оказался в покинутом поселении людей, вымершем, как он предполагал, от чёрной хвори. Земля здесь была особенно плодовита: налитые соком яблони, нетронутые человеческой рукой, склонили к земле уставшие от тяжести плодов ветви, в пустых домах гулял ветер, завывая, точно дикий зверь, на рыночной площади лежали плетённые куколки и вырезанные из дерева воины: один с треснутым мечом, другой со сбитым наконечником копья, к деревянным сводам были привязаны обрывки разноцветных тканей, словно безмолвное пожелание некогда вернуться в оставленный дом. Стефану удалось добыть воды из крытого колодца, на диво холодной и свежей, и он наполнил ею почти опустевший сосуд. Позавтракал он скромно, но сытно: сухим хлебом и вяленым мясом, а в дорогу снял несколько спелых яблок. Вечером у костра, когда половина пути к Эстлберри осталась позади, он разделил плоды клинком для писем и угостил уставшего скакуна. Этой ночью его снова пленили мысли о сказанных лордом Лафейсоном словах, и уснуть Стефан так и не смог, разворачиваясь то к костру, то от него, словно за ним пристально наблюдали чьи-то лукавые глаза. Не дождавшись рассвета, он тронулся в путь, и к обеду добрался до холодного ручейка, что впадал в полноводную реку. Стефан спешился, напоил лошадь, набрал воды и освежил одежду в прохладной реке, зная, что полуденное солнце высушит её ещё до наступления сумерек. Подкрепившись и проследив, чтобы и конь его утолил голод растущей у реки зеленью, он двинулся в путь, уповая, что странствия его подойдут к концу с приходом одиннадцатого дня. Чем ближе он продвигался на запад, те меньше было сочтённых грозою дней. По истечению десятого, Стефан позволил себе отоспаться и остановился в доме торговца специями, чья жена оказалась столь набожна, что на одни только её пожертвованиях в городке воздвигли небольшой костёл. Гостем там он был желанным, однако недолгим. Он уже опаздывал на добрых два дня, польстившись на тепло очага и сытный ужин, и Зрение, точно кнутом, хлестало его и гнало вперёд — к каменным стенам Эстлберри, славившегося богатством земель и преданностью Его Милости. К утру следующего дня он должен был прибыть в город, и чем ближе приближался он к бастиону, тем тревожней становилось внутри. Само естество его воспряло против томившейся в городе скверны, и Стефан не сомневался — он не зря покинул Цитадель, не зря поверил словам бургомистра, что призывал его развеять сгустившийся над вверенными ему землями мрак. К вечеру он был уже в близлежащих к городу землях, густой, поросшей терновником чаще, пришлось спешиться, чтобы двигаться быстрее и тише. Пробегающая мимо могучих дубов речушка была почти неподвижной, схожей со зловонным болотом поймой, стоячая вода покрылась мутноватой зеленью и опавшими с деревьев листами, и у шаткого моста он обнаружил изувеченные тела облачённых в кованные латы воинов. Он оставил лошадь и подошёл к одному из них — убедиться, что не ведьмовство стало причиной скоропостижной смерти. Из груди молодого мужчины, чьи глаза так и застыли в ужасе, завидев лик приближающейся смерти, Стефан извлёк стрелу с небрежно обточенным древком и наконечником из грубой стали — такие были только у разбойников, что промышляли грабежом путешественников и поруганием молодых девушек. Фыркнул конь в мрачном безмолвии. Стефан осторожно переставил ногу, чтобы под тяжестью шага не треснула тонкая дубовая веточка. Он похлопал скакуна по спине и отвёл от воды, которую сам бы не испил даже в самую суровую засуху. Миновав мост, он услышал звенящую песнь малиновки, и тишина перестала казаться Стефану столь пугающей и зловещей. К северу от моста путь был свободен от зарослей терновника, и это насторожило его — пригожая дорога, точно заманивала к себе понадеявшегося на благоволение удачи путника. Остаток пути он держал строго на запад, не останавливаясь и не отдыхая, пока тропа не вывела его к долине, усеянной лиловыми колокольчиками и чертополохом. Он снова седлал лошадь, глухая чаща осталась позади вместе с толикой его тревог, и вечерняя луна, постаревшая со дня его отбытия из Цитатеди, круглая, точно всевидящий глаз Господа в ночи, повела его к стенам Эстлберри. У городских стен он оказался не поутру, но к обеду. Стража бастиона впустила его в стены Эстлберри, едва завидев сверкающую на чёрном воротнике брошь — серебряный крест Господа был свидетельством доброй воли пуще письма, отданного им Стефаном. Когда ворота закрылись со скрипом увесистого механизма, он ощутил себя, точно в ловушке. Огромный город казался ему крохотной землянкой, построенной крестьянскими детьми в жаркое лето. У городских стен не было ни купцов, ни травников, ни даже детворы бедняков, что услуживала стражникам в обмен на миску мучной похлёбки. Было тихо, словно в той покинутой людьми и забытой Господом деревне, что днями ранее встретилась ему на пути. Внутри было холодно, что в склепе. Быть может, то был отклик Зрения, проснувшегося ещё задолго до прибытия в Эстлберри, но Стефан, всё же, убеждал себя, что изводил его запах зловоний и… он принюхался, не сразу сообразив, что столь усердно пыталось перебить смрад. Он лихорадочно бросился к одному из стражников, что впустил его в город. — Где люди? Не уж-то у вас здесь большой пожар? Облачённый в лёгкие латы мужчина, грузный, высокий детина с румяным лицом лет сорока от роду, недоумённо почесал лысый затылок. — Коль был бы пожар, сударь, мы бы уж точно знали, — он громогласно хохотнул, похлопывая себя по прикрытому кольчугой животу. — Огонь горит на площади, там нынче ведьму жгут, — последние слова он сказал с затаённым ужасом, тут же перекрестился и плюнул наземь, точно столь грубый обряд сберёг бы его от ведьминого гнева. Стефан обернулся, стремясь взглядом отыскать седую полосу дыма, отнял из рук стражника уздечку и рысью помчался вглубь города, вне себя от гнева и разочарования. — Так и езжайте по мощёной, сударь, она Вас точно к площади выведет, — выразительный голос стражника ударил в спину, когда Стефан уже узрел вдали взметнувшийся к небу дым. Широкие улицы были пусты, заперты лавки торговцев, ветер трепал открытые ставни, остатки сена и подвешенные на двери обереги из трав — весь люд стянулся узреть сожжение ведьмы, покинув очаг и домашний труд. Лишь изредка он видел в окнах печальные лица стариков и спящих у них на руках младенцев — даже дети были там, наблюдали за свершением страшного суда, с ранних лет приобщённые к жестокости и безнравственности людского естества. Он не заметил, как рысь сменилась галопом, когда до чуткого слуха его донёсся исступлённый девичий вопль, не остерегался, что под копыта его коня может попасть зазевавшийся путник — так яростно он спешил на суд, и лишь узрев тусклые пятна людских одежд, перешёл на шаг. Стефан спешился, привязал коня к деревянной балке, что служила опорой для крыши одной из лавок, и устремился к площади, людьми столь плотно набитой, что он не видел ни столба, ни осуждённую, только лишь след огня, жадно поедающего плоть. Первых зевак он растолкал, без учтивости и любезности, когда крики и мольбы девушки стали невыносимы даже для его закалённого сердца. Оскорбленные его настойчивостью и бесцеремонностью горожане, бросались в него сквернословиями, кляли всей известной простому людям бранью, но лишь завидев, кого поминают чёрным словом, стали смирны, точно дети пред строгим отцом. Другие дали дорогу охотнее, когда между голов пошла тревожная молва. Стефан не внемлел ни словам, ни проклятьям, только бежал навстречу скверне, но Зрение его молчало, но не как притаившийся зверь, а как нетерпящий возражений государь. И молчание это пугало его пуще торжества силы, ибо свидетельствовало лишь об одном — огнём истязался невинный. Он пробирался меж тел одинаково свирепо, не щадя ни женщин, ни мужчин, ни восторженного вопящих детей, что плутали у подола его одеяния. И вот, он подобрался к каменному помосту, где у деревянного столба горела связанная девушка, бранимая и ненавистная всеми, кроме безудержно рыдающей в руках двух мужчин матери. Стефан замер, пробуждая Зрение одним лишь мановением мысли, но оно всё молчало, точно осуждая его за расточительство силы на плоть неотмеченного скверной человека. Он не видел её лица за стеной из дыма и копоти, слышал только голос, сорванный исступлёнными криками и рыданиями, а люди всё причитали, плевались и насмехались: мужчины бранили, женщины злорадствовали, а дети, заблудшие в жестокости непостижимой смерти, относились к ней, как к очередному веселью. Стефан гневно выдохнул, чувствуя, как кипящая яростью кровь плавит могучую плоть. Он метнулся к помосту и взобрался на него в несколько ловких прыжков под неободрительный вой толпы. Точно в беспамятстве, он перебросил к огню деревянное древко, подобрался к девушке, вынул из ножен клинок и разрезал путы на руках, а после и на ногах. Поддерживая горячее тело за талию, он не заметил, как голодное пламя обожгло его голень, но он тот час же усмирил его, и огонь стал кротким и послушным, точно верный пёс под взглядом господина. Толпа роптала и кричала, испуганная свершённым у них на глазах колдовством, пока он укладывал бьющееся в агонии тело на помост. — Чужак снял ведьму с костра! — Того и гляди, сам колдун. — Где же бургомистр? Пусть обоих на костёр отправит! Пискливые голоса женщин и грубую брань их мужчин Стефан не слушал. Он склонился над девушкой, измазанной в золе, в остатках обгоревшей камизы, некогда белой. Сейчас мог разглядеть её лучше: рыжие волосы, миловидное, почти детское лицо, глаза зелёные, большие, что у кошки, и сама хороша собой, приглядная. Кожа светлая — в тех местах, где огонь её не коснулся, в иных же — пунцово-красная, бордовая, с волдырями и омертвевшими лоскутами. — Бадью с водой сюда, да поскорее! — гневно распорядился он, избавляя девушку от остатков верёвки и одежды. — От чьего это имени ты, чужак, нами повелеваешь, точно скотом! — из толпы он услышал гневный голос и, обернувшись, завидел, как навстречу ему шагнули несколько мужчин. Лица у них были злые, грязные, побитые неизвестной хворью. Стефан встал, подошёл к краю помоста и вложил клинок обратно в ножны. В свете полуденного солнца сверкнуло серебро дола из устья ножен и кованный крест на воротнике из мягкой чёрной кожи. Люд замер, взволнованный ропот стих и даже огонь погас под силой его гневного оцепенения, и прежде, чем осознание проникло в умы людей, он промолвил: — От имени Святой Инквизиции. Лицо одного из мужчин перекосило, словно в рот ему попала скисшая каша. Он яростно водил губами из стороны в сторону, но слова сказать так и не решился. — И от её же имени я заявляю, что девушка эта не ведьма и ведьмой никогда не была, — он отбросил в сторону ткань, настолько горячую, что Стефан изумился, как под силой огня она не пристала к плавящейся коже. Из толпы вышагнули двое: бургомистр, судя по ярким цветам одежд, и священник — его облачение было неизменно бело. Стефан выпрямился; гневно поджатые губы и хмурое лицо навели на толпу страх и смятение. — Усмиритесь, черноротые! О, хвала Господу, Ваша Святейшество! — радостно воскликнул бургомистр, возведя руки к небу. — Господь ответил на наши молитвы и послал к нам Великого Инквизитора! — мужчина бросился к нему, но Стефан жестом приказал держаться подальше. Настроение толпы вмиг переменилось, теперь она встречала его, точно дождь после долгой засухи: радостно и восторженно. — Как же не ведьма? — в торжество справедливости вмешался седоволосый старик-священник. — Мы её проверяли: скот травит… — Мужчинам нашим головы дурит! — выкрикнула из толпы одна из женщин. — Манит да манит их в свою старую лачугу. То очаг почини, то дров наколи, а те потом в наши постели даже не глядят! — поддержала её другая. Стефан терпеливо выдохнул, чувствуя, как вновь теряет самообладание. — И незамужняя ведь, чертовка! Всё суженого ждёт, да вот только все снопы соломы уже с нашими мужами пересчитала. Ропот толпы возник с новой силой. Стефан всегда дивился, что в сердцах женщин, самых сочувствующих и трепетных существ, не было и толики состраданиям к лишениям своих сестёр, только лишь осуждение да ненависть. Он повернулся, почувствовав прикосновение дрожащих пальцев к руке, и увидел заплаканное лицо матери, что склонилось над ним, усыпая поцелуями и омывая слезами пальцы. — Долгих лет Вам жизни, Ваше Святейшество, — горячечно прошептала она и вдруг упала к нему в ноги, норовя их поцеловать. Стефан поднял её, всё ещё содрогающуюся от рыданий и прислушался к слабому, приглушённому шёпоту. — Не ведьма она, не ведьма. Коль спала с мужиками, так только оттого, что в жёны они её взять обещали. Глупая, но не ведьма! А корове она клевер от незнания дала, а коль я не уследила, так то вина моя, не её. Стефан понимающе кивнул, пренебрегая бесчисленными проклятьями, что сыпались в сторону несчастной женщины. — За блуд женщин на костёр не отправляют, — снова обратился он к беспокойным горожанам. — Желаете наказать, так велите матери отстегать её, а на костре гореть ей не за что. Бургомистр стоял испуганный и непричастный, и Стефан понял, что от ответа уйти ему не удастся. Он окинул мужчину гневным взглядом, но спросить с него помешал священник. Приблизившись к Стефану, он вознёс руку над людьми, и они поутихли, после почтительно склонив голову пред инквизитором, он продолжил брюзжать. — Что бабы говорят не слушайте, — он пренебрежительно махнул рукой в сторону одной из ворчащих женщин. — Я сам проводил дознание с иглой. Она отмечена дьяволом на шее, там огромный ведьмин сосок, и он стал сочиться кровью, стоило мне только проколоть кожу. Стефан сжал пальцы в кулаке так сильно, что услышал беспомощный хруст. — Скажите, отче, — с вкрадчивым предупреждением начал он, — Вы инквизитор? — Нет, Ваше Святейшество… Под его взглядом старик стушевался и стал ещё более низким и ничтожным, и лишь это спасло его от гнева куда опаснее Святой Инквизиции. Многозначительное молчание стало ему ответом, и теперь Стефан намеревался заставить бургомистра держать ответ за торжество страха и предубеждений над здравым смыслом. — Отнесите девушку в ближайший дом. Чей бы он ни был, пусть хозяева будут радушны и велите, наконец, во имя Господа, принести бадью и побольше холодной воды! Приведите лекаря, пусть дожидается моего возвращения, — отмеченная горем матерь тут же бросилась к своему чаду, пытаясь взвалить пребывающее в беспамятстве тело на хрупкие плечи. Неравнодушная женщина и несколько молодых мужчин выступили из толпы, один из них взял на руки обожжённую, за ним последовала мать и женщина, другой же принялся следить, чтобы все распоряжения Стефана были выполнены безропотно и быстро. — Посыльный доставил Вам мой ответ? — голосом загробным и холодным обратился он к бургомистру, когда лишённая зрелищ толпа понемногу начала расходиться. Бургомистр, тучный мужчина в летах, назвавшийся его «добрым другом», ответил Стефану робким кивком. — И что же побудило Вас отвернуть мою просьбу повременить с казнью? Не уж-то вес моих убеждений показался Вам недостаточно существенными? — Я просил их, Ваше Святейшество, я умолял, но люди были так злы, так напуганы, что не отправь я её на костёр, к столбу бы привязали меня… — он так несвязно бормотал, так запинался, что Стефан едва разбирал его речи. «И это было бы единственным правильным решением. Этот грех я бы сумел им простить», — он оставил эту мысль безгласной — спорить с бургомистром сейчас, когда весь город мнит его врагом, было бы высшей степенью безрассудства. А этим свойством Стефан обладал в наименьшей мере. — Что ж… Что сделано, то сделано. При должном уходе, смерть ей не грозит, — бургомистр согласно закивал и полюбопытствовал, чем он может услужить Стефану, чтобы вознаградить его за излишние тревоги. — Угодить мне? Это ведь не меня ваши люди привязали к столбу и подожгли. Коль хотите сделать добро, распорядитесь, чтобы в доме этой девушки и её матери всегда было вдоволь дров и очаг чинили исправно, и чтобы мужчины ваши не требовали с неё плату телом во имя чести её и своих собственных жён. Он развернулся, спасаясь от гнева, вскружившего голову, единственным, чем умел — отступлением. Бургомистр бросал ему вслед слова вечной признательности, но Стефан не слушал. Он миновал площадь, и у одного из домов заметил мужчин, что увели изувеченную девушку и её мать. Испросив разрешения у хозяйки, той женщины, что была с ними и по счастью оказалась владелицей первого от площади дома, Стефан вошёл. В холодной прихожей стояла бадья, наполненная водой едва не по самые венца. Он миновал лекаря и безутешную мать, коснулся горячего лба девушки и окунул руку в воду — тёплую, точно подогретую на очаге. — Время сменить воду, — тихо промолвил он, обращаясь к матери. — Меняйте ей сразу, как только она потеплеет, а как теплеть перестанет, достаньте девочку из воды и накройте лёгкой тканью. Женщина кивнула и ушла отдавать указания мужчинам, и, разбуженная плеском воды, проснулась девушка. Стефан заставил себя улыбнуться, но она лишь поглядела на него затравленно, роняя слёзы на недвижимую гладь. — Вы спасли меня? — он ответил кивком, и она взглянула на сокрытое под водой тело — краснее плодов молодого шиповника. — Кому я теперь нужна буду такая, кроме матушки? — дрожащими губами проронила она. — Изувеченная, опороченная… Лучше бы Вы дали мне сгореть. Стефан опустил взгляд. Опороченная… Верно, многие из мужчин не упустили возможности надругаться над той, кого нарекли ведьмой. Что может сделать девчонка в кандалах, как будет противиться воле мужчин, более сильных и менее человечных. Он глядел на её крохотное лицо, утомлённое и заплаканное, и не верил, что столь юное цветущее создание ожидает горькая судьба. — Вы принесли травы? — обратился он к копошащемуся у очага лекарю, а когда обернулся, девушка уже вновь уснула. — Ревень и мёд у меня есть, подорожника нет да розовых лепестков, — ответил старик, раскладывая перед Стефаном подвязанные тесьмой мешочки. И не успел он задать вопрос, как лекарь вновь принялся говорить, да только так, точно сам собой. — Есть у нас одна травница, у неё-то есть наверняка. — Так пусть её приведут пока люд не разошёлся. — Нет её здесь: ни на площади, ни в городе, да и не пришла бы она никогда, не той крови девочка… — старик покачал головой и обратил глаза к деревянной крыше, точно вспоминая что-то. — Живёт она у леса, что поодаль от восточных ворот, идти там недолго, но место дивное, да, и река чистая, и земля благодатная… После слов лекаря Стефан почувствовал то, что укололо его по дороге в Эстлберри и ранее, когда он читал письмо ещё в Цитадели — спутать его нельзя было ни с чем, этот зов, этот удар, этот клинок между рёбрами, что изнывал, упрашивал, чтобы его достали — то вновь пробудилось Зрение, обратив сердце и тело в камень. Он коснулся пульсирующих висков; и как же он, дурак, не понял раньше! Травница, что живёт вдали от людей, да на окраине леса, не смотрит на бесчинства, что творят горожане, и обладает травами, что есть не у каждого лекаря. С того самого момента, когда пальцы его коснулись пергамента, Зрение вело его сюда, не в Эстлберри, а за его пределы. Стефан спохватился, и встревоженный его внезапным уходом старик, полюбопытствовал, куда собрался держать путь достопочтенный Великий Инквизитор. Стефан ответил, что желает увидеть травницу, и лекарь посоветовал взять ему провожатого хотя бы до тропы, что ведёт к жилищу лесника. Распорядившись, чтобы коню его нашли достойный приют, он дал несколько монет крестьянскому мальчику, которого встретил у хлебника, и велел отвести к дому травницы. Мальчишка охотно взялся помогать и всю дорого рассказывал, как добрейшей души девушка излечила от послеродовой лихорадки его мать, когда она рожала ему братика. Стефан только кивал, ничего не спрашивал, шёл молча да собирался с мыслями и с силами, прислушиваясь к Зрению, что пульсировало внутри каждой жилки, сочтённое ударами беспокойного сердца. Сила росла в нём с каждым оставленным позади футом, перетекала из мыслей в чувства, готовя его к встрече со скверной, что ввергла Эстлберри и всех его жителей во тьму. У распутья двух дорог мальчишка вдруг остановился. — Вон тот дом, — он указал пальцем на восток, где у воды, среди кромок деревьев виднелась крыша, тут и там лишённая черепицы. — Вы не заблудитесь, а мне домой надо — братишку кормить. Как встретите её, от меня добрую весточку передайте, — Стефан вскинул бровь, когда мальчишка начал рассказывать, как вкусны оказались сорванные с её дерева яблоки. «Одурачила глупого ребёнка, колдунья», — он сцепил зубы, безудержная сила рвалась наружу с каждой мыслью его о причинённом этим людям зле, и он поспешил отправить мальчишку обратно за стены города, подальше от того, что видеть ему никогда не стоит. Стефан положил руку на рукоять клинка, ступая по тропинке из притоптанной зелёной травы. Шёл он быстро и бесшумно, подгоняемый Зрением и неистовой яростью за сожжение глупым людом невиновной на костре. Он миновал плетённую из лозы ограду, защиту столь же скверную, сколь камиза на теле той несчастной девочки у столба, и навстречу ему, яростно лая и рыча, выбежал немолодой пёс. Стефан прищурился, глядя на животное, но не видя на нём чар — лаял он исключительно по собственной воле, защищая дом, что, видимо, его приютил. Он наклонился; пёс был из настоящих, ладных пастухов, но на одном из глаз его разрослось бельмо. Потрепав собаку по голове, Стефан достал из-за пазухи камзола ломоть хлеба и угостил им яростного защитника. Пёс обнюхал его руку, а после угощение, и не сводя пристального взгляда со Стефана принялся за скромную трапезу. Он невольно улыбнулся, но Зрение вновь хлестнуло сознание, заставив его обратить взгляд к спрятанному в ветвистой яблоне дому. Быстры шаги и лёгкий девичий голосок, подхваченный и унесённым ветром, и вот на пороге оказалась она. Невысокая, со сбитым от быстрого бега дыханием, ведьма. Зрение толкнуло его вперёд, и Стефан на ходу схватился за меч, но прежде, чем успел приблизиться к ней, она обернулась и застыла. — Тише, мальчик, что же ты так… — она искала взглядом пса, тут же бросившегося к ней в объятия, а нашла убийцу, что пришёл отнять её жизнь. Стефан застыл, прикованный испуганным взглядом серых глаз к земле, точно в ноги его вбили гвозди чьи-то тяжёлые руки. Страх, изумление и осознание — вереница эмоций сменяли друг-друга на девичьем лице, и в расширенных зрачках он узнал своё отражение. «Ведьма! Ведьма!» — гневно шептало на ухо Зрение, пока он дрожащими руками удерживал клинок в ножнах. «Какая же ведьма? — воспротивилось сознание: не Великого Инквизитора, а простого человека. — Просто девочка, совсем дитя, и вон, гляди, как боится тебя!» Она и впрямь дрожала, словно один из тех листов на ветру, мелко, испуганно, безмолвно. Девочка была похожа на собственный призрак. Бледный свет мерцал в её волосах — роскошные и густые, стянутые в тугую косу, они переливались в солнечных лучах, что золотые нити, трепетали от прикосновений ветра, точно прозрачные паутинки. Мягкое и нежное лицо, чистый, неискушённый ненавистью и завистью взгляд и такие чувственные губы, бескровные, поджатые и тонкие от пленившего её ужаса. Перед ним стояла ведьма по естеству, но не по нраву, гибкая веточка молодой яблони, едва дышавшая ему в плечо. И он, возвышаясь над ней, словно гора над морем, вознамерился убить? Стефан забылся в борьбе между Зрением и сознанием, но пальцы его невольно отпустили рукоять клинка, а Зрение всё шептало: «Сейчас же, только обожди, и она вырвет твоё сердце…» Девушка и впрямь подалась вперёд, застывший в ей глазах страх сделал их почти белыми, бесцветными под россыпью пушистых золотистых ресниц, но сердце Стефана было ей ни к чему. Она шагнула, едва стоя на земле, глубоко напуганная его природой и сущностью, и вмиг, когда веки её сомкнулись, он едва успел подхватить за руку ослабевшее тело. Стефан присел, изумлённый и растерянный, не ведая, что натворил, он осторожно коснулся её тонкого стана. В его руках, лишившись спокойствия и чувств, забылась беспокойным сном посланница Богини-матери на Земле.
