Ferro et igni

      

Она была испугана, точно птица, чьи крылья попали в плен цепких и колючих веток терновника. Голоса людей — громкие, насмешливые, пугающие — звучали отовсюду, Алие казалось, что она окружена их враждебными, холодными тенями. Мягкое прикосновение горячей, словно в лихорадке ладони, вернуло ей забытое на краткий миг чувство спокойствия и безопасности.

      

— Я могу спросить? — она обернулась к женщине с пепельными волосами. Сверкающие, словно далекие звезды, глаза на секунду вопросительно сверкнули, но после она милостиво кивнула.

— Да, дитя. У нас ещё есть немного времени, чтобы я ответила на вопросы, что терзают твой пытливый ум.

— Почему мы здесь? Ты всегда говорила, что нам не место среди толпы людей, что теснятся друг подле друга, точно овцы, почуявшие приближение волка. Но сейчас мы здесь, и ты…— растерянность в её тоне легко можно было бы спутать с испугом, но Алия скорее встревоженно оглядывалась по сторонам, чем жалась к юбке женщины, точно ищущий укрытия испуганный зверек.

      

— Оставила Рэйвен, взяв в город лишь тебя? — ответом ей послужил лишь кивок, когда волна шума прокатилась по собравшейся толпе, томившейся в знойном воздухе летнего дня и агонии едва сдерживаемого предвкушения. Игривый, но холодный ветерок едва ли был способен унять огонь возбуждения, что согревал тела этих людей, что не ведали иной радости, нежели созерцание несправедливой кары над слабыми.

      

— Не бойся, Алия, эти люди не знают, кто мы. Мы всего лишь молодая женщина и ребенок, что выбрались из своего дома, чтобы стать свидетелями великого свершения справедливости великой инквизиции над грязными, падшими женщинами, в чьих чернильных чревах зарождался первородный грех, толкающий мужчин на множество ошибок.

      

— Я не понимаю, — она вновь взглянула на бледные, точно бескровные, тела девушек, что стояли подле реки под грозной охраной местной стражи, какой не приставляли даже к грешникам, что смели покушаться на чужой кошель или жизнь. В глазах людей она прочла ответ: грех этих девушек был в сто крат страшнее, ведь совершен был против их бога.

      

— Смотри внимательно, вот они!

— Ведьмы! Предать огню! Огню! – толпа, точно проснувшаяся от глубокого сна, взревела, как раненный зверь, почуявший запах крови ускользающей добычи. Алия едва сдержала подрагивающие руки, и, чтобы не было соблазна прикрыть уши, она вцепилась похолодевшими от ужаса пальцами в подол скромного платья.

      

— Да спасет нас господь от скверны! Да сбережет наши души от тьмы! — раздавался громче всех женский, полный иступленной и слепой веры, голос.

— Они делят поступки друг друга между добром и злом, точно небосвод разделяет властвование меж луной и солнцем. Со времен, когда великая богиня покинула людей, их сердца полнятся болью и гневом, что проявляют себя в излишней жестокости к тем, кто слабее — сестрам, женам и дочерям. К тем, что ещё носят в себе слабые лучи былого величия матери. И они мстят. Жестоко мстят: мужчины — за ум и своенравность, женщины, избирающие путь унижения и вечного раболепства — за красоту и свободу, которых у них никогда не будет. Священники накинули на их шеи веревки, как на послушный скот, и те с радостью вверяют бразды собственной судьбы чужой воле, слишком напуганные, чтобы самим избрать тропу, по которой вольны будут идти, — казалось, что тихий, но уверенный голос женщины должен затеряться в гомоне толпы, но он проносился над ней, словно раскаты грома, что властвовали над пением ветра и усмиряли его мощь.

      

— Что с ними будет? — не весь смысл сказанных слов был понятен ещё слишком юной девочке. Она лишь поняла, сколь несчастны окружающие люди, что лицезрение чужой боли вызывало в них столь много трепета и счастья.

      

— Они погибнут. Воды этой реки станут их последним убежищем. Или же их предадут огню, если какая-то несчастная случайность дарует им возможность выжить, — она обернулась к женщине, заглядывая в глаза, что казались ей колеблющимися зеркалами прозрачной воды, в чьем отражении ей виделось собственное побледневшее лицо. — Посмотри внимательно, Алия, загляни в их сердца настолько глубоко, как они сами в страхе перед их богом никогда не заглядывали. В чем их грех?

      

Ей чудились их бессильные всхлипы, прерываемые жалостливыми оправданиями и мольбами, но мужчины, облаченные в черные одеяния, принесшие в складках своей одежды лишь погибель и пепел, были равнодушны и безучастны к этим несчастным и лежащим подле их ног девушкам, точно цветы, сорванные чье-то недоброй рукою.

      

— За то, что священники видят в них лишь порочное орудие вымышленного дьявола, — она вслушивалась в жестокие, врезающиеся ей в память осколки стекла, слова, на фоне которых святой отец молился за души, опущенных в реку связанных девушек. - Мы совершенство её замысла, но мы огорчили её. Люди, что отвернулись от богини, не видят изумительной совершенности её прикосновения, для них эти девушки — отмечены печатью темной и грешной силы, на чью лукавость они будут способны переложить бремя собственных гнилых желаний.

Она видела, как их связанные тела медленно исчезали в водах, протекающей подле песчаного берега реки. Там они нашли свою погибель, ведь были совершенно невинны. Общий гомон воодушевления, в коем слилось жестокое торжество над злом и радость за спасенные от скверны души, вскружил голову девочке, и она почувствовала всем своим крохотным тельцем сковывающую дурноту. Теперь они были мертвы, но их матери должны быть спокойны: Господь встретит души их дочерей на небесах. Так говорил святой отец, но Алия отчего-то не верила в его страстные уверения.

Женщина, что заменила ей мать, стояла ровно и непоколебимо, точно скала среди бушующей бури.

      

— Я хочу, чтобы ты помнила всю жизнь, Алия, — бледные пальцы с силой сжали её плечо, - люди – звери, а самые кровожадные среди них — инквизиторы. Они будут гнаться за нами, точно за своей добычей, ночью и днем, когда дороги не видно из-за нахлынувших дождей, и когда туман столь непрогляден, что не видишь собственный руки перед собой. Но им не нужно видеть тебя, они чуют тебя. Точно звери. Покуда не встретишь их — беги, но судьба всегда сводит нас, их пламя и нашу кровь, и, когда встретишь их — вырывай им сердца.

      

      Холодная вода внезапно смыла наваждение, что пленило её иссушенными годами и солнцем тенями прошлого, воспоминания о которых столь бережно хранило хрупкое сердце. Алия испуганно колыхнулась, точно тонкая веточка ивы, гонимая безжалостным ветром, но едва ли была способна пошевелиться: что-то очень крепкое обвивало её руки и ноги. Оказаться связанной в собственном доме казалось нелепым, точно быть заколотой собственным кинжалом, но вспышкой молнии пронесся перед её мысленном взором облик человека, что проник в её сад, под покровом послеполуденных теней, похищая покой и спокойствие солнечного дня. Она молчаливо обернулась, чувствуя как тревога, ядовитыми чарами проникала в каждый уголок её существа, и, словно под велением безмолвного заклинания, Алия застыла на своем скромном ложе, когда встретилась с холодным взглядом незваного гостя.                     — Проснулась? — бархатные нотки чужого голоса, возможно, пленили и усладили бы чей-то слух, но для неё они звучало грозно и неотвратимо, точно раскатистое эхо церковных колоколов. В руках он держал деревянный черпачок, с которого падали на пол капли чистой воды и лишь глупец бы не догадался, кто повинен в столь нелюбезном пробуждении. — Что ж, дивно, нет радости возиться со спящей девицей. Разумеется, если ты не негодяй, что готов польститься на её молодость и беспомощность.                     Его внешний облик, отличающийся печатью гордости и чистого благородства, отринул её от мысли, что связать её, его побудили мысли о богатствах и деньгах, что он чаял отнять у неё. Но вор должен быть изувеченным слепотой, если жаждал отыскать в её доме что-то ценное, если только он не ставил себе целью открыть травяную лавку на местном рынке и сыскать удачу в травоведенье. Она продолжала молчать во власти темного страха, забытого ею, но сейчас вновь обретшего над ней свою роковую власть. Сквозь распахнутые, слегка перекошенные ветром и долгими годами ставни в дом проникал ослепительный солнечный цвет, но и он, казалось, блек рядом с этим холодным и грозным человеком. Впрочем… возможно ли, назвать прислужника церкви, что точно зверь ходил среди людей, человеком?              — Однако, и тому, кто пришел с добрыми намерениями, нет причины связывать спящую девицу, — наконец совладав с собственным разумом, нашлась она с ответом. Опасный незнакомец поднялся с грубо сколоченного табурета, на котором дожидался часа её пробуждения, и бесшумно приблизился к ней на несколько шагов. Каждый дюйм расстояния, что сокращалось между ними, казался Алие невообразимой пыткой. Что-то стискивало ей сердце, гораздо болезненней и крепче, нежели грубые веревки стискивали хрупкие запястья, и ей казалось, что она позабыла как дышать, такая тяжесть сдавила ей грудь. И всё же от них она могла избавиться: подобное искусство она с легкостью освоила ещё во времена беззаботного детства. Тех, к чьему роду она причисляла себя, не было возможно остановить веревками; сложнейшие узлы не были способны сковать их движений, только если они сами того не желали.              — Не силься её снять, — её ничтожные попытки обрести желаемую свободу вызвали в нем какую-то мрачную, не предвещающего ничего доброго ухмылку. Словно не впервые становился свидетелем чужого отчаяния и страха. Он бесшумно ступал по полу, усеянному пахучими, высушенными травами, что она разбросала по дому, дабы воздух всегда был свеж и приятен. А теперь он казался ей отравленным дыханием подкравшегося недруга. — Веревка освячена и пропитана полынью. Только кожу себе сотрешь да силы зря потратишь, — голос, мимолетно окрашенный снисхождением, вновь преобразился во властный зов, чьей воле не смели противиться ни крестьяне, ни вельможи: перед гласом слуг Бога все они были ничтожно равны. — В чём же справедливость приходить с добрыми намерениями к той, что сама творит зло без жалости и чести?              Облаченный в темное одеяние, он нависал над ней обломком скалы, грозившимся вот-вот обрушится на неё. Несколько раз она поднимала взгляд распахнутых глаз в попытках рассмотреть лицо того, кто вынесет ей смертельный приговор, и столько же — опускала их долу. Словно весь его облик был освящен светом святого огня, в котором подобные ему сжигали подобных ей. Переведя сбившееся от тревоги дыхание, она всё же отыскала в себе достаточно смелости, чтобы взглянуть на инквизитора. Не старец, но уже и не молод, кажется, он пронес на себе тяжесть прожитых лет, что покоились в мелких морщинках вокруг холодных, колючих глаз. Темные, как крыло ворона, волосы, поддетые легкой сединой у висков, точно окрашенные пеплом, что принес ветер от остатков разведенных им костров. Взгляд пронизывал её душу, как сталь кинжала пронзает грудь. Хмурая складка между густых бровей выдавала в нем упрямого и неуступчивого человека. Впервые, Алия пожалела, что отказалась изучать таинства, позволяющие отгадать все слабости и тайные тропы души человека, единожды взглянув на его лицо.              — Тво… Творит зло? — непонимающе запнулась она, и могло показаться, что искренность её встревоженного столь недобрыми обвинениями тона заставили мужчину на секунду усомниться в собственных мыслях. Но то была лишь мрачная тень грозного отблеска неугасающего пламени справедливости в его взгляде. — О чем Вы? Я за свою жизнь ни души не обидела! — казалось, даже собственные уста ей были неподвластны: она едва шевелила ими, точно налитыми свинцовой тяжестью. Так вот она, истинная сила инквизиторов? — Да и что вы можете знать о моей жалости и чести, если Вы даже не знаете моего имени?              На секунду он задумался, оставив повисшие в воздухе слова без ответа. Алии оставалось лишь внимательно наблюдать за тем, как он вновь бесшумно подошел к деревянной бочке с водой и вновь погрузил в него черпачок, чтобы после — коротким жестом, словно ударом, выплеснуть прохладную воду ей в лицо. Слова ведьмы не пришлись ему по вкусу, и Алия чувствовала, как тонкими ручейками скатывались особо крупные капли вниз, холодя кожу тонкой шеи, задерживались на контурах хрупких, точно стебли цветков, ключиц и устремлялись вниз, прячась в глубине впадинки меж грудей, что скрывалась плотной тканью рубахи.              — На что мне твоё имя, коль на костре равно горят: что наречённые, что безымянные, — сурово вопрошал он, склоняясь к ней столь низко, что она смогла почувствовать терпкий аромат его одежды. Вблизи его глаза казались холодными и бездонными, как губительные воды рек, чьей глубины с тех пор она так боялась. — Не води меня за нос. Мне ведомо, сколь словоохотливы бывают ведьмы, учуяв запах пепелища. Спрашивать буду я, а ты милостиво и честно отвечать, иначе ответы из тебя я вырву пытками.              Тишина умножала его голос, словно горы повторяли эхо внезапно разразившегося грома. Последние слова особенно встревожили её, ведь кто, как не она знала, сколь жестоки бывали люди, затерянные во тьме собственных заблуждений, и чужой болью и страданиями, пытавшиеся найти спасительный свет, помышляя, что тем самым спасают и души, заблудшие во грехе.              — Чьи же руки разводят эти костры, где равно горят виновные и те, что несут бремя чужих ошибок, порожденных от незнания истинной сути? — с жаром, что обжег собственное горло, выпалила она, не в силах сдержать обиды. И всё же во имя собственной жизни ей стоило прикусить язык: лишь одной богине известна причина, по которой её ноги до сих пор не лижет жадный язык пламени. — Но прежде, чем Вы начнёте, могу ли я по праву хозяйки дома спросить первой: в каких страшных грехах Вы столь яростно обвиняете меня?              Честность и безучастность, с которыми были сказаны эти слова, на секунду сбили его с четко очерченного пути. Густые, темные брови медленно поползли вверх по лбу, перечеркнутому длинной бороздой глубокой морщины, высекая лицо, точно камень, в вечном выражении жестокой и справедливой мысли.              — Не притворяйся безучастной, — обличающим тоном возражал инквизитор, словно лично был свидетелем темных чар, что требовали недоброго нрава и твердой руки, той, кто рискнул обратиться к ним; тех чар, что исушали душу до краев, забирая светлый рассудок и человеческую милость. — Я узрел, как болен был лес, когда ехал сюда, видел разоренные мором деревни. Тебе не удастся обмануть меня, девочка. Я не глупый крестьянский мальчишка, которого ты можешь заболтать и умаслить угощениями, а посему отвечай: к каким таинствами ты прибегла, чтобы отравить лес и заморить голодом всех этих людей? — Алия чувствовала как каждое слово сгибало её, как тонкую веточку. Великий Инквизитор был прав, говоря о страшных бедах, неумолимым и глухим несчастьем обрушившихся на город и на людей, но сама она была непричастна и к доли случившегося, напротив, она была разбита, изведя себя бесплотными попытками спасти лес, что чах день ото дня.              Прогуливаясь однажды тайными тропами, что до неё оставались девственными и неведомыми для других, она забрела в дивное место, в самой глубине леса. Некогда пышные кроны деревьев потеряли свою красу, мертвыми листьями устелив всё ещё хранящие крепость земли корни. В их сплетениях она чувствовала пульсирующие токи жизни, но они были слабы, словно погибающий ручей, и она едва сдержала слезы, приметив крохотные тельца птенцов, подле разрушенного и сбитого с крепких ветвей ветром, гнезда. И старый, раскидистый дуб, по праву король этого леса, усыхал день ото дня, предрекая погибель всему лесу, что терял силы каплей за каплей, словно кровь, вытекающую из неведомой раны.              — В моих словах столько же лжи, сколько в Ваших — справедливости, — картина рассеялась перед её мысленным взором, но неизбывная боль, что глубоко притаилась в сердце, заставила голос дрогнуть. — Кем бы я была, став вредить людям, что столь добродушно приняли меня в свой круг? И какой толк мне вредить лесу, что щедро делится со мной своими дарами? Вы представить себе не можете, сколь редкие травы растут в его уголках, там, где солнечные лучи едва касаются земли, — таиться не было причин: он не потерпит лжи, но и за правду был способен сурово покарать. Она помнила из рассказов сестер, что инквизиторы никогда не отличались добрым нравом, порой за жаждой справедливости скрывалось лишь низкое желание познать вкус чужих страданий. — В хвори, что постигла этот город, нет моей вины!              Несколько коротких, выворачивающих душу мгновений он хранил молчание. Её голос, исполненный искренней боли, чистосердечной теплоты, казалось, был способен тронуть даже сердца, высеченные из камня, и промелькнувшая надежда в её взоре быстро угасла, припечатанная его сухим и неумолимым:              — Лжешь, — мужчина вновь плеснул воды ей в лицо, быть может, уповая смыть с её уст всю ту ложь, что застыла на них, словно запекшееся кровь. Она закашлялась, чувствуя холодное прикосновение промокшей насквозь ткани, прилипшей к бледной коже, заставляя Алию подрагивать от прохлады. — Кроме тебя здесь нет более ведьм. Тебе неведомо ни подобие чести, ни толика совести, иначе твои уста не отравляли бы воздух ложью! — инквизитор приблизился, и меч, спрятанный в ножнах, призывно колыхнулся, словно преданный пес, готовый исполнить любую волю своего господина. Она испуганно поджала маленькие ступни под себя, забившись в уголок, напоминая крохотную птицу, прячущуюся в гнездышке от сгущающейся над ней беды. — Быть может, мне стоит содрать с тебя кожу, чтобы ты созналась охотнее?              Она не ведала себя от страха, рожденного неукоснительной прямотой его угроз. Он был глух, словно скала, к её словам, полагая, что за робкой честностью скрывались злонамеренное лицемерие и затаенная в тени страха жажда побега. О, она честна, о побеге она помышляла, но не потому, что все упреки были плодом деяний её рук, а лишь потому, что не делала ничего, что могло бы разгневать богиню.              — Я не лгу! — неконтролируемая дрожь сотрясала тело, закованного в объятьях холода и страха, и она поддалась вперед, заметив, как ладонь мужчины уже легла на рукоять кинжала. — Раз так, то докажите обратное! Во имя боги… бога, докажите, что каждое моё слово пропитано ложью, что все те страшные бедствия, с которыми людям пришлось схлестнуться в неравной битве, моя вина и мой грех, — надежда осветила её лицо, словно солнце, пробившееся сквозь густые, темные облака обронило свой луч в беспроглядную чащу отчаяния. — Но не пытками, нет. Боль сделает виновным и невинного.              Инквизитор задумчиво приподнял бровь, на секунду опешивший от осознания, что есть в мире ведьма, добровольно отдающуюся во власть холодной стали. Обученная женщинами, что на своем жизненному пути многое поведали, ей были ведомы и более жестокие методы дознания, но она уповала, что и капля крови, что у ведьмы, не таившей в сердце зла и ненависти, была столь же осквернена тьмой, как капля утренней росы, станет лучшим доказательством его заблуждений и её невиновности.              — Хорошо, я буду судить тебя, девочка, и если ты окажешься виновна, я не стану тратить поленья на твой приговор, а сам его вынесу, — на секунду ей почудился в его облике, казалось, выступивший сквозь тени тумана, лик обычного человека, но он тут же исчез в пламени костров, когда недрогнувшая рука достала из ножен божье серебро. Алия почувствовала, как напряглась каждая частичка затрепыхавшейся от страха души. Вот что чувствовали загнанные в ловушку зверьки, когда неумолимая тень их убийц подкрадывалась к ним. Она зажмурилась и болезненно охнула, почувствовала, как край кинжала проходится по нежной коже, и прикусила дрожащие губы, чтобы не услаждать слух инквизитора своими всхлипами. Но он был далек от наслаждения её испугом. Пораженно застыв, он всматривался в не помутнённую гладь меча. Она оставалась, так же чиста и незапятнанная, и кровь ведьмы не очернила её скверной. — Какой хитростью ты смогла обмануть скованное в обители Господа серебро?              Его слова едва донеслись до её рассудка, и казались не громче шепота, пробивающегося сквозь толщу дождя. Алия пораженно всмотрелась в его лицо, просветлевшее во власти столь несвойственной инквизитором растерянности.               — Вначале, я обманывала Вас, после — господне серебро, — не глубокий порез, однако, болезненно пульсировал, вторя загнанному ритму тревожного сердца. — Вы готовы поставить под сомнение орудие, что не знает ни жалости, ни милосердия, только бы не признавать, что я говорю правду.              В который раз он задумчиво молчал после её слов. Она пришла к выводу, что перед ней человек, не подвластный ежесекундным прихотям порывистого нрава, он скорее был спокоен, подобно безветренному зимнему вечеру, впрочем, таившему в себе и голод тьмы, и суровость неподвластных никому, кроме богини, ветров.              — Сиди смирно, я тебя развяжу, — она вжалась плечами в холодную стену, когда почувствовала к стопам прикосновение холодной и гладкой ткани его одеяния. Твердое колено прижималось к её мягкому бедру, и ей некуда было спрятаться от горячих и сухих ладоней, когда длинные пальцы принялись возиться с узлом веревки, сковавших движение ног. — И не думай сбегать, иначе в следующий раз мой клинок не будет столь милостив.              Она лишь кивнула, замирая, когда он принялся развязывать узлы на руках. Его терпкий и тяжелый запах воскрешал в ней воспоминания о минувшей осени, о её холодном, пусть и ярком послеполуденном солнце, и доносился до чуткого носа, далеким ветром из тех забытых вечеров, что она проводила подле отца и матери, давно покинувших её.              — То, что постигло этот лес и город — нечто жестокое, как боги, древнее, как земля, — это свирепее грозы, — быстрыми, скользящими движениями она растирала затекшие ладони, украдкой посматривая на мужчину. Вблизи, она подметила, что седины в его волосах было столько, что не сосчитать за один вечер. Весь его облик — сталь и огонь, — но отчего-то он казался ей долго тлеющим пламенем, что ещё был способен согреть невиновных, и сжечь тех, кто попал в немилость. — Но в том моей вины нет. Как и вины девушки, которой выпал горький жребий судьбы стать той, на кого обрушится весь гнев этих испуганных людей.              — Значит, тебе известна участь той, кого хотели сжечь за твои грехи? — грозно спросил он, словно обкатив её водой ледяной воды вновь.              — Участь Йоханны лишь желание людей избавиться от проклятия и голода, — обреченно выдохнула она, отворачивая от него лицо с набежавшими в уголках глаз непрошенными слезами. — Когда придет время, за все свои грехи я расплачусь сама. Но раз Вы здесь, стало быть, теперь она в безопасности, — и всё же то, что для неё погибель, для Йоханны — спасение, и, не смотря на угрозу собственной жизни, ей казалось, его прибытие добрым знаком и для людей, и для самой девушки, с которой за последние дни приключилось столько горя. Алия пыталась отринуть мысль беспощадную, как упреки совести, что в том была и её вина тоже.              — Участь ее должна была быть твоей, — чуть подумав, добавил, — если бы вина твоя была столь тяжёлой, то очернила бы серебро моего клинка, — глядя на его руки, она впервые подумала, что они принадлежали не суровому инквизитору, а кому-то другому, погребенному под завалами прошлого окончательно и безвозвратно. Он осторожно, словно обращался с хрупким цветком, помог ей усесться, явно не позволяя себе задерживать руки на нежной, девичьей коже, боясь вновь вселить в её душу ужас и страх. — Но я всё ещё хочу узнать правду. За все те долгие годы, что я странствовал по свету, мне не встречались ведьмы, неискушенные тьмой собственной души и не прельщенные силой и могуществом, что стоит за их падением во грех. Так кто же ты, девочка: в том, что ты ведьма, я уверен с тех самых пор, как заглянул в твои глаза, но кто ты ещё?              Теперь был её черед молчать. Его вопрос породил в ней глухую тоску по тем теплым дням, что позволяли мечтать о радостях весны и лета, о днях, когда будучи ещё совсем ребенком, она выслушивала строгие пояснение матери — мудрейшей из женщин, способной травами и их плодами излечить самый страшный недуг. Но то была милость богини, она направляла женские руки, подсказывая, сок каких трав был способен поставить людей на ноги, а чьих — навлечь на человека вечный сон. Как бы ей хотелось ответить, что она лишь преданная и любящая дочь, но одни родители покинули её так давно, что она более не была способна разглядеть черт их лиц в глубинах памяти, а ту, которую она называла матерью; ту, кто спасла её от голодной смерти и лишений, она покинула сама, превратившись из излюбленной внучки в гнусную предательницу.              — Однажды, моя матушка сказала: «Иногда люди могут забыть насколько они сильны, и тогда Богиня поможет им вспомнить об этом», — она, как ей казалось, незаметно отодвинулась от него, но он пристально наблюдал за ней и от него не скрывалось ничего. — Я — ведьма, Вы правы. Но… В то же время, я простая травница, что поселилась близь леса и знает все о местных травах, — столь легкое и простое объяснение — первое, что пришло ей на ум. Покинув ковен, она казалась потерянной, словно сорванный с ветви дерева лист. Одинокой и чужой, не смотря на все её попытки помочь людям. — Этот город и эти люди подверглись большому злу. Мне не ведомо, то наказание их Бога, или гнев матери-природы, но… - она прервала себя, почуяв от инквизитора въедающейся в кожу запах пепла. - От Вас пахнет дымом и костром? Неужели бедную Йоханну сожгли?              Она едва не впилась подрагивающими пальцами ему в руку, но вовремя одернула себя от такой вольности, опасаясь, что прикоснувшись к нему — обожжется. Инквизитор был задумчив, как туманное утро, и, не стесняясь, рассматривал её лицо, словно пытаясь прочесть в его чертах её прошлое и будущее. И не смотря на страх, что сковывал кровь в жилах, точно мороз — молодой ручей, она почувствовала, как от столь пристального взгляда щеки окрасились стыдливым румянцем.              — Значит, ты родилась от матери старой веры… — тихо изрек он, задумчиво покачивая головой. — Что ж, это объясняет, почему ведьмовской дух избрал тебя своим сосудом, — ей были неведомы его мысли в минуты напряженного молчания, но он, словно ничего не произошло, подал ей глиняную чашу с водой и отвернулся, когда осознал, что собственный взгляд был прикован к влажной коже, что казалась прозрачной, точно ткань самого тонкого шелка. — Значит, просто травница… — задумчиво пробормотал он, и на секунду Алии показалось, что тень смятение скользнула по грозному челу инквизитора. - Сожгли? Да, они пытались. Спасибо господу, воплотить задуманное им удалось лишь отчасти.              Она колыхнулась вперед и не отпрянула даже, когда он обжег её серебром холодного взгляда. Всё же убедившись в её невиновности, он не видел причин доверять ей, а потому относился как к ребенку, что был безвреден, но мог натворить бед. Алия взмолилась, со всем отчаянием в голосе, упрашивая его взять и её к дому Йоханны. Беда, что постигла этот город, была не её прихотью, но несчастной девушке, что хотела лишь любви и заботы, пришлось расплачиваться за тяжкий последствия чужих заблуждений. Алия не знала, сколько времени потратила на уговоры, но вот инквизитор, тяжко вздохнув, уступил её упрашиваниям, пусть и с явной неохотой.       — Ступай, переоденься. Мне есть, о чем ещё тебя спросить, но твои знания сейчас нужны мне больше, чем ответы, — он поднялся, отбрасывая холодную тень своего превосходства над ней. — Пока я знаю, что для этих людей ты не опасна, от меня тоже не жди опасности. А теперь, ступай. Я подожду тебя в сенях.              —Подождите. — Алия скоро поднялась, не рассчитав силы ещё немного затекших ног. Колыхнувшись, она тут же выровнялась, боковым зрением замечая руку мужчины, потянувшуюся к ней, чтобы помочь, но она ловко, словно зверек, избежала его прикосновения. — Вот, возьмите эти травы, и вот эту крапивную настойку, — она покраснела пуще прежнего, замечая неясный, туманный взгляд, медленно исследующий кожу бледной шеи, оттененной здоровым блеском золота волос, и скользящий вниз, туда, где мокрая ткань остро обрисовывала очертания высокой, небольшой груди. — Можете неспеша идти, я вас нагоню.              — Предпочту подождать, чем носиться за сбежавшей ведьмой по всему лесу, — впервые он искреннее улыбнулся, фыркнув, замечая её недовольный взгляд. Она прикусила язык, не желая выдавать тайны, что если бы она захотела — сбежала от него такими лесными тропами, о чьем существовании не ведал никто из людей, живущих здесь много лет. И всё же Алию не покидала мысль, что он отыщет её, где бы она не спряталась...              — У меня и в мыслях не было сбегать! — всё, что она сказала. Мысли её были далеки от произнесенных слов: какой-то темный, властный зов глубоко в груди призывал её к побегу, здесь и сейчас.              — Если это так, то в таинстве ума ты не сильна, — и всё же, когда он испытывал её сердце холодными взглядами, было лучше, нежели, когда он столь открыто насмехался над милой доверчивостью и честностью, от которых со властью лет она так не избавилась. Она говорила, что её доброта - прямой путь к поленьям костра.              — Кажется, вы собирались подождать меня в сени, господин, — холодно обронила Алия, не желая замечать насмешливой ухмылки, внезапно просветлившей весь холодный и хмурый облик инквизитора.       И внезапно, словно шепот далекого прошлого, ей почудился голос: «...покуда не встретишь их — беги, но встретив — вырывай сердца.»